Текст книги "Тонкая работа"

Автор книги: Сара Уотерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Глава восьмая

Я уже говорила, что у дяди был обычай приглашать к себе время от времени джентльменов – они ужинали вместе с нами, а потом я им читала вслух. Вот и сейчас.

– Позаботьтесь о внешности, Мод, – говорит он мне, когда я стою в библиотеке и застегиваю перчатки. – Сегодня вечером у нас гости. Хотри, Хасс и еще один человек, вы его не знаете. Надеюсь, он сможет привести в порядок наши гравюры.

Наши гравюры. В отдельном кабинете у него – шкафы, набитые гравюрами скабрезного содержания, дядя их специально не собирал, но, когда они попадали к нему вместе с книгами, он от них не отказывался. Он не раз уже заговаривал о том, что надо бы нанять кого-нибудь, кто бы мог оправить их и переплести, но найти такого умельца все не удавалось. Для подобной работы не всякий сгодится.

Перехватив мой взгляд, он выпячивает губу.

– Между прочим, Хотри обещал нам подарок. Издание, которого нет в нашем каталоге.

– Рада слышать, сэр.

Может, я ответила чересчур сухо, но дядя, будучи человеком сдержанным, этого не замечает. Он кладет руку на кучу лежащих перед ним бумаг и разделяет ее на две неравные части.

– Ну-ка, ну-ка, посмотрим...

– Я могу идти, дядюшка?

Он отрывает глаза от бумаг.

– Разве часы били?

– Кажется, да.

Он достает из кармана репетир и подносит к уху. К корпусу часов привешен ключ от библиотеки, по самую бородку обернутый линялым бархатом, – сейчас он беззвучно покачивается рядом.

– Ну что ж, идите. Оставьте старика наедине с его книгами. Идите поиграйте, Мод, но только тихо.

– Конечно, дядя.

Интересно, как, в его представлении, я провожу время вне стен библиотеки? Думаю, странный мир его книг, где время проходит так причудливо, если вообще не стоит на месте, сделал его нечутким к реальному ходу времени, и я для него вечно останусь ребенком. Иногда именно такой я себя и вижу: словно короткие тесные платья и тугие бархатные пояски спеленали меня навек, подобно китайским башмачкам, и не дали вырасти. Самому дяде в то время, о котором я рассказываю, чуть больше пятидесяти, но мне почему-то он всегда казался старым: как в куске янтаря.

Я ухожу – он уставился в текст и ничего вокруг не замечает. Я иду тихо-тихо, у моих туфель мягкая подошва. Я поднимаюсь к себе.

Агнес корпит над шитьем. При виде меня она вздрагивает. Можете представить, как действует на меня, с моим-то характером, такая реакция? Я стою и смотрю, как она шьет. Она чувствует на себе мой взгляд и дрожит еще пуще. Стежки от этого становятся размашистыми и ложатся как попало. В конце концов я беру у нее иголку и несильно тычу кончиком в ее беззащитную руку. Потом вынимаю иголку, потом снова укалываю. И так раз семь или восемь, пока ее веснушчатая рука не покрывается россыпью красных точек.

– Сегодня вечером к нам приедут джентльмены, – говорю я при этом. – Один совсем незнакомый. Как думаете, он молод и хорош?

Я говорю это от нечего делать, просто мне хочется ее подразнить. Мне до него нет дела. Но она от моих слов краснеет.

– Не могу знать, мисс, – отвечает она, моргая, и отворачивается, однако руку не убирает. – Может быть.

– Вы так думаете?

– Откуда мне знать? Все может быть.

И тут меня осенила одна мысль:

– А вам бы хотелось, чтобы он был молод и красив?

– Мне? Хотелось?

– Да, Агнес. Мне почему-то кажется, что вам именно этого хочется. Можно, я провожу его в вашу комнату? Я не буду подслушивать. Я запру вас на ключ, и вам никто не помешает.

– О, мисс, какие глупости вы говорите!

– Разве? Ну-ка поверните руку. – Она поворачивает ее ладонью вверх, и я втыкаю иглу поглубже. – Ну же, правда приятно, когда вас колют!

Она вырывает руку и подносит к губам. Теперь она плачет. Ее плач и то, как она зализывает ранки, сначала возбуждают, потом беспокоят меня; потом мне становится скучно. Пусть себе плачет. Я подхожу к окну и смотрю на лужайку, на дальнюю стену парка, за которой, я знаю, катит воды мутная Темза.

– Успокоитесь вы, наконец? – говорю я.– Посмотрите на себя! Стоит ли так убиваться из-за какого-то джентльмена! Разве вы не знаете, что он вовсе не красив, не молод! Что таких не бывает?

Но, конечно же, я оказалась не права. Он и красив, и молод.

– Мистер Ричард Риверс. – Это дядя представляет мне его.

Для меня это имя звучит обнадеживающе. Позже я узнаю, что оно ненастоящее – такое же фальшивое, как и его кольца, его улыбка, его манеры, но сейчас, в гостиной, когда он встает, чтобы поклониться мне, у меня нет повода усомниться в его искренности. У него благородные черты лица, ровные зубы, и он почти на голову выше моего дяди. Его длинные волосы приглажены, и лишь один непослушный локон все время спадает на лоб. Он его всякий раз поправляет. Руки у него точеные, холеные и белые – правда, на одном пальце желтоватое пятно от табака.

– Мисс Лилли, – произносит он мое имя и кланяется. Прядь волос опять выбивается, он поправляет ее красивой рукой.

Говорит он тихо, думаю, это из-за дяди. Наверное, мистер Хотри его заранее предупредил.

Мистер Хотри – лондонский книгопродавец и издатель, уже много раз бывал в «Терновнике». Он берет мою руку и подносит к губам. Рядом с ним стоит мистер Хасс. Коллекционер и давний приятель моего дяди. Он тоже берет мою руку, но не целует, а притягивает меня к себе и целует в щечку.

– Милое дитя! – говорит он.

Мистер Хасс не раз пугал меня на лестнице: встанет внизу, задрав голову, и смотрит.

– Здравствуйте, мистер Хасс, – говорю я и делаю реверанс.

А сама краем глаза смотрю на мистера Риверса. И пару раз, повернув лицо в его сторону, замечаю, что и он пристально и как-то задумчиво смотрит на меня. Оценивает, верно. Может, он не ожидал встретить здесь такую красавицу. А может, наоборот, слухи о моей красоте оказались преувеличенными. Наверняка сказать не могу. Но когда звонят к ужину и я занимаю свое место рядом с дядей, чтобы проследовать в столовую, я замечаю, что он колеблется. Потом выбирает место рядом со мной. Меня это не радует. Наверное, он станет теперь смотреть на меня за ужином, и мне будет неловко есть. Мистер Пей с Чарльзом бесшумно суетятся вокруг нас, наливают вина (мне – в большой хрустальный бокал с буквой «М»), а разложив еду по тарелкам, уходят: они вернутся лишь к перемене блюд. Мы в «Терновнике» и едим по часам, мы тут все по часам делаем. Ужин с джентльменами длится ровно полтора часа.

В тот вечер нам подавали: суп из зайчатины и гуся с хрустящей корочкой. Мясо было розовое у кости, внутренности подавались отдельно, и каждый мог выбрать что хотел. Мистер Хотри взял почку, мистер Риверс – сердце. Я качаю головой, когда он передает мне тарелку.

– Вижу, вы не голодны, – тихо произносит он, глядя мне в глаза.

– Вы не едите гуся, мисс Лилли? – спрашивает мистер Хотри. – Совсем как моя старшая дочь. Ей всегда жалко гусят, и она плачет.

– А вы соберите слезы в бутылочку, – предлагает ему мистер Хасс. – Я часто думаю: а что, если сделать из девичьих слез чернила?

– Чернила? Прошу вас, не вздумайте обмолвиться об этом при моих девочках. То, что я вынужден выслушивать их нытье, – еще куда ни шло. Но представьте, если им вздумается излить душу на бумаге, а мне придется читать? Жизнь моя будет кончена, уверяю вас.

– Чернила – из слез? – произносит мой дядя, он не сразу включился в беседу. – Что за чушь?

– Девичьи слезы, – продолжает мистер Хасс.

– Они совершенно бесцветные.

– Думаю, нет. Правда, сэр, по-моему, нет. Мне кажется, они должны быть слегка окрашены – розоватые или сиреневые, например.

– Может быть, – подхватывает мистер Хотри. – Все зависит от эмоций, при которых они выплеснулись.

– Именно. Это вы верно сказали, Хотри. Сиреневые чернила – для грустных книг, розовые – для веселых. А переплет можно прошить девичьим волоском...– Поймав мой взгляд, он умолкает. Подносит к губам салфетку.

– Да, – говорит мистер Хотри, – удивительно, почему раньше никто до этого не додумался, мистер Лилли? Рассказывают, конечно, ужасные истории про переплеты...

Некоторое время они обсуждают эту новую тему. Мистер Риверс слушает, но в разговор не вступает. Разумеется, все его внимание обращено на меня. «Может быть, – думаю я, – он заговорит со мной под шумок». Мне этого очень хочется. Или не хочется?.. Я потягиваю вино, и внезапно на меня накатывает усталость. Я и прежде много раз бывала на таких дружеских ужинах, когда дядины знакомые обсуждали между собой всякие скучные темы. Неожиданно я представляю себе Агнес: как она слизывает капельку крови с исколотой кожи. Но дядя кашлянул, и я очнулась.

– Итак, Риверс, – говорит он, – Хотри сообщил мне, что вы переводили для него некие книги, с французского на английский. Должно быть, дрянь какая-нибудь, раз он ими занимался?

– Конечно дрянь, – отвечает Риверс, – иначе бы я и не взялся. Не моя это работа. Но когда живешь в Париже, узнаешь нужную терминологию. А вообще-то я тогда изучал изящные искусства. И надеюсь найти моим истинным талантам применение лучшее, сэр, нежели перевод на плохой английский с еще более скверного французского.

– Хорошо, хорошо. Посмотрим. – Дядя улыбается. – Тогда, может, вы захотите взглянуть на мои рисунки.

– С огромным удовольствием.

– Ну, в другой раз. Там есть очень красивые – думаю, вам понравятся. Правда, для меня они не так ценны, как книги. Может, вы знаете, – он выдерживает паузу, – о моем Указателе?

– О нем рассказывают удивительные вещи!

– Удивительные – слышите, Мод? Что, будем скромничать? Будем краснеть?

Но я знаю, что мое лицо по-прежнему бледно, и его тоже – как воск.

Мистер Риверс опять задумчиво смотрит на меня.

– Как продвигается великий труд? – как бы между прочим интересуется мистер Хотри.

– Близок к завершению, – отвечает дядя. – Мы уже почти закончили. В настоящее время договариваюсь о брошюровке.

– А каков объем?

– Тысяча страниц.

Мистер Хотри приподнимает бровь. Если бы в доме моего дяди было позволено, он бы присвистнул. Он тянется за вторым куском гусятины.

– Значит, на двести страниц больше, чем вы говорили в прошлый раз?

– Но это первый том, разумеется. Второй будет толще. Что скажете на это, Риверс?

– Поразительно, сэр!

– Слыхали вы что-нибудь подобное? Универсальная библиография – и на какую тему! А еще говорят, наука в Англии умерла!

– Вы возрождаете ее к жизни. Фантастический труд!

– И впрямь фантастический, вы правы, – более того, если бы вы знали, из каких тайников приходится мне выуживать материалы. Только представьте: все авторы собранных мною текстов вынуждены скрывать свое имя под псевдонимами или издаваться анонимно. А на самих текстах порой для отвода глаз ставятся ложные сведения о времени, месте публикации и так далее. Более того. Названия даются такие, что сразу и не поймешь. И добраться до них чего стоит – надо действовать тайно, ощупью, через посредников, оперируя одними лишь слухами и догадками. Подумайте только, каково в этой ситуации библиографу! Вот что такое наш, как вы говорите, фантастический труд! – И издает два-три отрывистых смешка, больше похожих на кашель.

– Не могу поверить! – восклицает мистер Риверс. – А по какому принципу?..

– По названиям, по авторам, по году издания, если он известен, и еще, заметьте, сэр: по роду удовольствия. Они у нас все четко расписаны.

– Книги?

– Удовольствия! На чем мы в настоящее время остановились, Мод?

Мистер Риверс во все глаза смотрит на меня. Я отпиваю из бокала.

– На «Влечении мужчин к животным», – отвечаю я.

Дядя кивает.

– Видите теперь, Риверс, какую бесценную помощь может оказать наша библиография тем, кто жаждет знаний? Это будет все равно что Библия!

– И тело становится словом, – с улыбкой подхватывает мистер Хотри, он рад, что так удачно сострил. Но, поймав мой взгляд, конфузится.

Мистер Риверс, однако, по-прежнему не сводит с дяди восхищенных глаз.

– Гигантский замысел, – восклицает он.

– Титанический труд, – вторит ему мистер Хасс.

– Верно, – говорит мистер Хотри, вновь оборачиваясь ко мне. – Я боюсь, мисс Лилли, что дядя ваш задает вам слишком уж много работы.

Я пожимаю плечами:

– Меня этому специально учили, как учат слуг.

– Слуги и юные леди, – возражает мистер Хасс, – это совсем разные создания. Сколько же можно вам об этом твердить! Девушки не должны переутомлять глаз чтением, а пальчики – письмом, иначе ручки будут не такие нежные!

– Дядюшка мой тоже так считает, – говорю я и демонстрирую свои перчатки. Хотя, конечно, не о моих пальчиках он заботится.

– Ну и что, – вступает дядя, – если она и занимается этим по пять часов в день? Я-то работаю по десять! Ради чего мы трудимся – разве не ради самих книг? Они того стоят. Не правда ли? Возьмите Смарта, де Бери. Или вспомним того же Тиния, который в пылу рвения двоих убил, и все из-за своей библиотеки!

– И еще вспомните брата Винсенте – чтобы пополнить свою коллекцию, он прикончил двенадцать человек! Мистер Хотри качает головой. – Нет, нет, мистер Лилли. Загружайте работой свою племянницу сколько вам будет угодно – раз надо, так надо. Но если вы подвигнете ее на преступления во имя литературы, мы вам этого не простим.

Джентльмены смеются.

– Ладно, ладно, – говорит мой дядя.

Я гляжу на свою ладонь и молчу. Пальцы мои, если смотреть сквозь бокал с темным вином, кажутся красными; вензеля не видно, но я поворачиваю бокал, и тогда врезанная в хрусталь буква резко вспыхивает алым.

Еще две перемены блюд, и я покидаю общество джентльменов и перехожу в гостиную, и там в одиночестве жду, когда часы пробьют полчаса, потом час – и джентльмены появляются из столовой. О чем-то тихо переговариваются, и я гадаю, о чем они могли говорить в мое отсутствие. Выходят раскрасневшиеся, распространяя вокруг сильный запах табака. Мистер Хотри достает бумажный сверток, перевязанный бечевкой, и вручает его дяде.

– Ну-ка, ну-ка, – говорит тот, развязывая сверток, а достав книгу, подносит ее к подслеповатым глазам. – Ага! – Он аж причмокивает. – Посмотрите-ка сюда. Мод, посмотрите, что этот варвар нам принес!

И показывает мне пухлый том.

– Ну, что скажете?

С виду заурядный роман, переплет вульгарно-броский, и лишь по необычному фронтиспису можно догадаться, что книга и впрямь редкая. Я смотрю на нее и против своей воли чувствую возбуждение, от которою меня начинает мутить.

– Замечательный экземпляр, дядюшка, несомненно.

– Смотрите – видите этот флерон?

– Вижу.

– А мы ведь и помыслить не могли, что такая вещь существует! Придется пересмотреть список. А мы-то думали, что он полный! Завтра же к этому вернемся. – Он вытягивает шею, он весь в предвкушении завтрашнего удовольствия. – А сейчас – снимайте свои перчатки, деточка. Думаете, Хотри принес нам такую книгу, чтобы вы испачкали ее подливкой? Так-то лучше. Давайте послушаем отрывки. Садитесь и начинайте читать. Хасс, вы тоже сядьте. Риверс, обратите внимание, какой у моей племянницы голос, как нежно и четко она выговаривает слова. Я сам ее обучал. Итак... Вы перегибаете корешок, Мод!

– Да нет, мистер Лилли! – успокаивает его мистер Хасс, не отводя глаз от моих обнаженных рук.

Я кладу книгу на подставку и начинаю осторожно переворачивать страницы. Поворачиваю лампу так, чтобы свет падал на текст.

– Долго ли читать, дядюшка?

Он подносит к уху репетир.

– До следующего боя часов, – отвечает он. – Слушайте, Риверс, а потом скажете, видели ли вы в каком английском доме что-нибудь подобное!

Как я уже говорила, в книге – вполне заурядные непристойности, но дядя прав, я хорошо справляюсь с задачей: голос мой чист и звонок, и я произношу слова так, что они ласкают слух. Когда чтение окончено, мистер Хотри аплодирует, розовое лицо мистера Хасса еще сильнее розовеет, вид у него возбужденный. Дядя сидит без очков и щурится, чуть склонив голову.

– Стиль так себе, – говорит он. – Но я подыщу тебе местечко на своих полках. У тебя будет свой дом и братья-сотоварищи. Завтра ты к ним пойдешь. Да, о флероне: я уверен, мы об этом не подумали. Мод, переплет не помялся?

– Нет, сэр.

Он надевает очки, заправляет дужки за уши. Мистер Хасс наливает себе бренди. Я застегиваю перчатки, разглаживаю складки на юбке. Приворачиваю фитиль в лампе. Но мысли мои заняты другим. Я думаю о мистере Риверсе. К моему чтению он видимого интереса не проявил, сидел, глядя в пол. Он встает. Говорит, что в комнате слишком натоплено и ему жарко. Некоторое время ходит по комнате, заглядывает в дядины книжные шкафы. Думаю, он чувствует, что я за ним слежу. Оказавшись рядом со мной и заметив, что я на него смотрю, делает легкий поклон.

– Вам здесь не холодно, так далеко от камина? Не хотите ли вы, мисс Лилли, пересесть поближе к огню? – спрашивает он.

– Спасибо, мистер Риверс, отвечаю я, – мне здесь удобно.

– Любите холод?

– Нет, полумрак.

Когда я улыбаюсь ему, он понимает это как своего рода приглашение и садится рядом со мной, не очень близко, и продолжает рассматривать дядины книжные полки, как будто ему это интересно. Но когда он заговаривает вновь, то говорит почти шепотом:

– Я, знаете ли, тоже.

Лишь мистер Хасс один раз мельком взглянул на нас. Мистер Хотри стоит у камина с бокалом. Дядя устроился в высоком кресле, и полукруглые выступы на спинке скрывают от нас верхнюю часть его лица. Я вижу лишь, как шевелятся его губы.

– Эпоха величайшего расцвета эроса? – говорит он. – Увы, она окончилась семьдесят лет назад. Циничные, грубые поделки, которые сегодня пытаются выдать за гедонистскую литературу, я бы, например, постыдился показать даже конюху...

Я пытаюсь подавить зевок, мистер Риверс поворачивается ко мне.

– Извините, мистер Риверс,– говорю я.

– Может быть, вам неинтересен предмет занятия вашего дяди?

Он все еще говорит вполголоса, я вынуждена отвечать ему так же тихо.

– Я всего лишь дядин секретарь. Предмет занятия меня не волнует.

Он снова наклоняет голову.

– Тогда, – продолжает он еще тише, под аккомпанемент дядиной речи, – очень странно, что дама остается холодна и невозмутима там, где других бросает то в жар, то в холод.

– Но на свете найдется множество дам, которых точно так же не трогает то, о чем вы говорите. А может, тех, кто лучше знает предмет, трудно чем-нибудь удивить? – Он бросает на меня быстрый взгляд, а я продолжаю: – Я говорю не о жизненном опыте, разумеется, а о книжном. Но должна вам заметить, что даже священник, если он будет уделять слишком много внимания вину и облаткам, рискует утратить интерес к таинствам.

Он выслушал меня внимательно. Потом усмехнулся:

– Вы необыкновенная, мисс Лилли.

– Я знаю, – говорю я и отворачиваюсь.

– Как грустно вы это сказали! Похоже, вы считаете свое образование своего рода несчастьем.

– Напротив. Как можно мудрость называть несчастьем? Меня, например, трудно обмануть – я знаю, как будет вести себя джентльмен. Мне известно все, что может сказать джентльмен, если он желает сделать даме комплимент.

Он прижимает руку к груди.

– Тогда вы меня разоблачите, если я попробую сделать вам комплимент?

– Ну да, а разве у мужчин могут быть другие желания?

– Пусть в книгах, которые вы прочли, о них не говорится, но в жизни они есть, и одно из них – самое главное.

– Наверное, то, ради чего эти книги пишут.

– О, нет-нет. – Он смеется и говорит почти шепотом: – Их читают для этого, а пишут совсем для другого. Я имею в виду деньги. Каждый джентльмен о них думает. А те из нас, в ком недостаточно джентльменства, думают как раз больше всего. Прошу извинить меня, если я вас смутил.

Он меня озадачил, но, собравшись с мыслями, я отвечаю:

– Не забывайте, меня трудно смутить. Я просто удивлена.

– Тогда я буду утешаться хотя бы тем, что мне удалось удивить вас. – Он погладил бороду. – Хоть какое-то разнообразие внес в вашу размеренную и упорядоченную жизнь.

Похоже, он на что-то намекает, и я отвечаю с жаром:

– Да что вы об этом знаете?!

– Ну, как я могу предположить, изучив порядки вашего дома...

Голос его звучит теперь так вкрадчиво. Я замечаю, что мистер Хасс повернул голову в нашу сторону. Он говорит, обращаясь к мистеру Риверсу:

– А вы что об этом думаете, Риверс?

– О чем, простите?

– Об энтузиазме Хотри по поводу фотографии.

– Фотографии?

– Риверс, – говорит мистер Хотри. – Вы молоды. Я обращаюсь к вам. Что может нам дать более совершенную запись любовного акта, нежели...

– Запись! – фыркает дядя. – Документальное отражение! Вот болезнь века!

– ...любовного акта, нежели фотография? Мистер Лилли, может быть, не знает, что искусство фотографии призвано отразить сам дух пафийской жизни. Я бы сказал, это слепок, который переживет саму жизнь: он вечен, тогда как пафийская жизнь, пафийский момент в особенности, исчезает без следа.

– А разве книги не долговечны? – спрашивает дядя, привстав в кресле.

– Ну да, пока есть слова. А фотография обходится без слов, ей слова не нужны. Фотография вызовет те же эмоции и у англичанина, и у француза, и у дикаря. Она всех нас переживет и будет волновать даже наших правнуков. Это вещь вне истории.

– Она пленница истории! – отвечает дядя. – Испорчена историей. История витает над ней, как клубы дыма! Вы можете заметить это по форме туфельки, по покрою платья, по прическе, наконец. Дайте фотографии вашему правнуку: он посмотрит на них и только усмехнется. Он будет смеяться над вашими нафабренными усиками! Но слова, Хотри, слова... они прельщают нас в темноте, и воображение наше облекает их в формы и одежды, соответствующие нашим сегодняшним представлениям. Вы согласны, Риверс?

– Да, сэр.

– Знаете, я не допущу в свою коллекцию ни один из этих дурацких дагерротипов!

– Думаю, вы правы, сэр.

Мистер Хотри качает головой и говорит, обращаясь к дяде:

– Вы полагаете, что фотография лишь дань моде и что мода эта пройдет? Тогда приезжайте ко мне на Холиуэлл-стрит и проведите час в моем магазине. У нас есть альбомы, из которых мужчина может выбрать то, что ему понравится. И от покупателей отбою нет.

– Ваши покупатели – мужланы. Какое мне до них дело? Риверс, вы их видели. Каково ваше мнение о качестве торговли?..

Спор продолжается, и уклониться нельзя. Он отвечает, потом бросает в мою сторону извиняющийся взгляд, встает и подходит к дяде. И так они беседуют до тех пор, пока не бьет десять – тогда я могу уйти к себе.

Сейчас вечер четверга. Мистер Риверс остается в «Терновнике» до воскресенья. На следующий день я не вхожу в библиотеку: мужчины перебирают книги. За ужином он смотрит на меня, потом слушает, как я читаю, потом дядя сажает его рядом с собой, и он не имеет возможности подойти ко мне. В субботу мы с Агнес гуляем по парку, и я опять не вижу его, однако вечером дядя просит меня почитать старинную книгу, одну из лучших в его коллекции, и когда я закончила чтение, мистер Риверс подходит и усаживается рядом со мной, чтобы получше рассмотреть уникальный переплет.

– Ну как, вам нравится, Риверс? – спрашивает дядя. – Вы знаете, это большая редкость!

– Наверняка, сэр.

– И вы подумали: наверное, существует всего лишь несколько экземпляров?

– Да, я так и подумал, сэр.

– Так и подумали. Но для нас, коллекционеров, редкость книги не в этом. Думаете, станет уникальный экземпляр раритетом, если он никому не нужен? Мы называем такие книги мертвыми. А если, скажем, имеется два десятка экземпляров, но они нужны тысяче людей: каждая из этих книг для нас ценнее, чем та, уникальная. Вы меня понимаете?

Мистер Риверс кивает.

– Понимаю. Ценность произведения находится в зависимости от желания познакомиться с ним. – Он смотрит на меня. – Это очень странно. А сколько людей ищут ту книгу, которую мы только что слушали?

– Хотите знать, сэр? Я вам отвечу так: выставьте ее на аукцион – и увидите!

Мистер Риверс смеется:

– Ну разве чтобы убедиться...

Но за маской вежливости проглядывает озабоченность. Он покусывает губы – зубы у него, по контрасту с темной бородкой, желтоватые, острые, но губы гладкие и на удивление розовые. Все молчат: дядя попивает вино, мистер Хотри возится у камина. Потом мистер Риверс говорит:

– А что, мистер Лилли, если, к примеру, один покупатель ищет сразу две книги? Как их тогда оценить?

– Две? – Дядя ставит бокал на столик. – Комплект из двух парных книг?

– Нет, пара книг на одну тему. У него одна есть, а ему нужна и другая. Вторая сильно добавит ценности первой?

– Конечно!

– Так я и думал.

– Люди платят за такие вещи бешеные деньги, – говорит мистер Хасс.

– Платят, – кивает дядя. – Верно. В моем Указателе вы, конечно же, найдете ссылку на подобные случаи...

– В Указателе... – тихо повторяет мистер Риверс, и разговор продолжается.

Мы сидим и слушаем – или делаем вид, что слушаем, – и вскоре он поворачивается ко мне:

– Можно спросить вас, мисс Лилли?

Я киваю, и он продолжает:

– Каким вы видите свое будущее, после того как работа вашего дяди будет завершена? Чем вы тогда займетесь?

Я улыбаюсь ему, как мне кажется, язвительно:

– Ваш вопрос настолько бессмыслен, даже и не знаю, что вам ответить. Труд моего дяди никогда не будет завершен. Слишком много новых книг пишется, их нужно добавлять к старым; слишком много утраченных книг находят заново; и еще много неопределенностей. Они с мистером Хотри вечно будут спорить на эту тему. Если он и опубликует Указатель, как намеревается, тотчас же примется писать дополнения.

– И вы собираетесь все время быть рядом с ним? – Я ничего на это не отвечаю. – Вы настолько разделяете его интересы?

– У меня нет выбора, – говорю я наконец. – Я мало что умею, и, как вы верно подметили, навыки мои особого свойства.

– Вы леди, – тихо говорит он, – вы молоды и красивы. Это я говорю не в качестве комплимента, я говорю вам правду. Вы можете найти себе другое занятие.

– Вы мужчина, – отвечаю я. – Мужская правда отличается от женской. Уверяю вас, никакого другого занятия для себя я не вижу.

Он отвечает не сразу, видимо, собирается с духом.

– Вы можете... выйти замуж, – произносит он наконец.– Это и будет занятие.

Говоря это, он не сводит глаз с книги, отрывки из которой я недавно читала. Услышав его слова, я откровенно смеюсь. Дядя думает, что я смеюсь какой-то его остроте, и одобрительно кивает:

– Вы согласны, Мод? Вот видите, Хасс, даже моя племянница и та считает...

Дождавшись, когда дядя отвернется, я снимаю книгу с подставки и осторожно раскрываю.

– Смотрите, мистер Риверс, – говорю я. – Вот вкладыш. Точно такой же есть на всех дядиных книгах. Понимаете, что это означает?

На вкладыше – экслибрис, дядя сам его придумал: лилия, нарисованная довольно странно, так, что она напоминает фаллос, стебель ее увит колючим терновником.

Мистер Риверс внимательно изучает рисунок и кивает.

Я закрываю книгу.

– Порой, – говорю я, глядя мимо него, – мне кажется, что такой же экслибрис пропечатан и на мне, что и меня оценили, пометили и поставили на полку – так я похожа на дядины книги. – Я поднимаю на него глаза. Лицо мое горит, но я говорю спокойно. – Два дня назад вы сказали, что изучили порядки этого дома. Тогда вы должны понимать. Мы здесь не для широкого применения, мои товарищи-книжки и я. Дядя держит нас взаперти, подальше от мира живых. Он бы сказал вам, что мы – яды, он говорит, что мы опасны для незащищенного взгляда. Он еще называет нас своими детками, найденышами, которые стекаются к нему со всего света – одни побогаче, в роскошных одеждах, другие бедные и потрепанные, третьи порванные, грязные или безвкусно одетые и вульгарные. Хотя он и говорит обратное, мне кажется, вульгарные ему больше всего милы, потому что от них отказались другие родители – книгопродавцы и собиратели. И я была такой же, у меня был свой дом...

Притворяться спокойной я больше не в силах. Мои собственные слова разволновали меня не на шутку. Мистер Риверс слушает, смотрит, потом наклоняется и осторожно берет книгу с подставки.

– Ваш дом, – шепчет он, наклоняясь к самому моему лицу, – дом для умалишенных. Так вы часто вспоминаете о нем? Думаете о своей матери и ощущаете в себе ее безумие?.. Мистер Лилли, вот ваша книга. – (Это дядя обернулся к нам.) – Можно мне ее взять? Не могли бы вы показать мне, сэр, по каким признакам можно судить, что она редкая?

Все произошло очень быстро, и слова его ужасно меня напугали. А я не люблю, когда меня пугают. Я не люблю неожиданностей. Но сейчас, когда он отошел с книгой к камину, я минуты две сижу в растерянности. Наконец до меня доходит, что я сижу, прижав руки к груди, и сердце мое лихорадочно стучит. Я села в темном углу – здесь так темно, что ткань юбки сливается с диванной обивкой, а рука моя, на густом и темном бархатном фоне, белее рисовой бумаги.

Я не упаду в обморок. Это только в книгах девицы так делают – из-за мужчин. Но, наверное, я изменилась в лице, потому что мистер Хотри, с улыбкой поглядев в мою сторону, сразу перестает улыбаться.

– Мисс Лилли! – говорит он. Подходит ко мне и берет за руку.

Мистер Хасс тоже подходит ближе.

– Дитя мое, что случилось? – И хватает за локоть.

Мистер Риверс оборачивается. Дядя кривит губы.

– Ну что еще? – говорит. – Что такое? – Он закрывает книгу, заложив пальцем страницу.

Звонят в колокольчик, вызывают Агнес. Та приходит, смущенно смотрит на джентльменов, кланяется дяде, и вид у нее испуганный. Ведь еще нет десяти часов.

– Со мной все в порядке, – говорю я. – Не беспокойтесь. Я просто устала, вот и все. Прошу меня извинить.

– Извинить? Ну вот еще! – восклицает мистер Хотри. – Это мы должны просить у вас прощения. Мистер Лилли, вы тиран – совсем замучили племянницу. Я всегда вам это твердил, и вот вам доказательство. Агнес, помогите хозяйке встать. Осторожнее ведите.

– Вы сможете сами подняться по лестнице? – беспокоится мистер Хасс.

Он вышел в холл, чтобы проследить, как мы пойдем наверх. Рядом с ним – мистер Риверс, я на него не смотрю.

Когда дверь за нами закрывается, я отталкиваю Агнес и ухожу к себе в спальню – ищу, чем бы охладить лицо. В конце концов подхожу к камину и прижимаюсь щекой к поверхности зеркала.

– Юбки, мисс! – кричит Агнес и кидается спасать их от огня.

Я словно потерялась – это так странно. Часы молчат. Когда наконец раздается звон, мне получше. Я не хочу думать о мистере Риверсе: о том, что он обо мне знает, и как узнал, и к чему были его туманные намеки.

Бьют часы. Я отхожу от камина, и Агнес начинает меня раздевать. Сердце мое бьется ровнее. Она укладывает меня в постель, задергивает полог. Ночь как ночь, как десятки других. Я слышу, как она возится в своей горнице, развязывает платье – если я подниму голову и гляну в щель между занавесями, то увижу, как она стоит на коленях, крепко зажмурясь и сложив руки на груди, словно ребенок, и шевелит губами. Она каждый вечер молится, чтобы ее забрали домой.

Пока она молится, я открываю шкатулку и шепчу горькие слова материнскому портрету. Закрываю глаза. «Не хочу на тебя смотреть!» – говорю я мысленно, но тотчас же понимаю, что если сейчас не посмотрю, то всю ночь буду лежать без сна и мучиться. И я заглядываю в ее бесцветные глаза. «Вспоминаете свою мать? – спросил он. – Чувствуете в себе тоже безумие?»