Текст книги "Еще одна блондинка"
Автор книги: Сандра Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
9
Всю следующую неделю Ормонды и Жюльетта провели в Торки. Капризная английская погода расщедрилась на солнечные и жаркие дни, море было ласковым и теплым, песок – золотым, гостиница – уютной, и Джон Ормонд неожиданно понял, что совершенно счастлив.
Даже несмотря на то, что они с Жюльеттой, не сговариваясь, избегали всяких воспоминаний о том, что между ними произошло. Вернее, НЕ произошло...
Удивительно, но это оказалось не очень сложно. Возможно, потому, что они вели такую насыщенную жизнь и на раздумья и воспоминания не оставалось времени.
Гортензия встретила в гостинице своих давнишних приятельниц и с большим удовольствием погрузилась в неспешные разговоры и совместные чаепития на открытой веранде. Когда ей надоедали сверстники, она с удовольствием присоединялась к Жюльетте и Джону, и они втроем бродили по песчаному берегу, разговаривая и делясь историями из жизни...
Надо сказать, что у юной воспитанницы графа Лейстерского таких историй было не намного меньше, чем у его семидесятичетырехлетней тетки. Хотя, конечно, Гортензия могла дать фору любому благодаря своим военным приключениям.
Сам Джон в основном выступал в роли слушателя. Еще недавно он был бы смущен и растерян, возможно, раздражен тем, что не может рассказать ничего интересного. Но времена поменялись, и теперь он с искренним и живым интересом выслушивал обеих своих спутниц, восхищаясь и гордясь, сопереживая и негодуя.
Когда Гортензия оставалась в гостинице, они гуляли вдвоем. Жюльетта была отличной собеседницей, но с ней было потруднее. Она не давала Джону возможности просто слушать ее и молчать. Яростно сверкая зелеными глазами, девушка требовала ответов на самые неожиданные вопросы, расспрашивала о том, о чем Джону никогда и в голову не пришло бы рассказывать другим, но он поддавался ее напору, а еще – собственному отчаянному желанию впервые в жизни поделиться с кем-то своими самыми сокровенными мыслями.
Он выворачивал перед ней свою душу, и это не было стыдно или трудно. Напротив, огромное облегчение охватывало его, Джон словно освобождался от груза сомнений, накопившегося за целую жизнь. Почему-то ему было одинаково легко рассказать ей и о своих переживаниях в детстве по поводу легкого, но заметного заикания, и о юношеских терзаниях по поводу своей внешности, и о восторге, который он испытал, впервые выиграв автогонки во Франции.
И об Амели он ей тоже рассказал в один из таких вечеров. Просто, не стесняясь и больше ни о чем не сожалея. Как ни странно, теперь он действительно не сожалел о произошедшем. Жюльетта удивила его серьезным и внимательным выражением лица и тем, с какой тщательностью она обдумывала ответ.
– Думаю, ты был сильно потрясен. Возможно, на долгие годы.
– Ну... не стоит делать из этого трагедию. Я вовсе не прожил жизнь затворника.
– То есть бабы... женщины у тебя потом были?
– Жюли, по-моему, мы углубляемся в щекотливый вопрос...
– Это самый естественный вопрос на свете! Если такой потрясающий парень, красавец, умник, аристократ и денежный мешок столько лет живет один, а в результате хочет жениться на стерляди...
– Жюли, не порти вечер.
– А ты не порти себе жизнь. История с той девушкой тебя перепахала и расстроила. Ты стал неуверенным в себе. Закомплексовал. Как щенок, который был уверен во всеобщей любви, а его взяли и выбросили за шкирку из машины. И остался он на обочине, одинокий и несчастный...
– Жюли, я сейчас заплачу. Уверяю, я вовсе не... Хотя... ты опять права. Именно так я себя и чувствовал. Но это было давно, потом я вырос.
– Такие обиды с трудом забываются. Бывает, никогда. Ладно. Не будем о свадьбах и ценных породах рыб. Только учти, ни в какой колледж я не поеду.
– Жюли...
– Я уже решила – и баста. Меня возьмет к себе Элис. Я смогу ей чем-нибудь помогать, постепенно научусь всему и буду шариться... пардон, ездить с гастролями по всей Европе.
– Жюли, я не думаю, что бородатые и волосатые крикуны с гитарами – лучшая в мире компания для юной девочки.
– Пожилых девочек не бывает. И я, в свою очередь, не думаю, что компания стерляди, которая спит с человеком, которого я люблю, намного лучше.
Она сказала это совершенно спокойно и естественно, без всякой запальчивости. Джон привычно задохнулся и онемел на некоторое время, а потом с трудом вымолвил:
– Жюли, мы же все уже выяснили. Ты не должна так говорить.
– Почему, граф? Потому что это неприлично? А разве прилично спать с тем, кого не любишь?
– Разве все браки совершаются по любви?
– Тогда это деловое соглашение, включающее в себя пункт о совместном спанье в одной постели, а стало быть, вы со стерлядью недалеко уйдете от последней уличной ш...
– Жюли!
– Шалавы, шпаны, шлендры, шалопайки, шушеры. Ладно, твое дело. Хочешь жить так – живи. Но не затыкай мне рот и не уговаривай меня сделать вид, что мы с тобой – дяденька опекун и маленькая девочка. Я сказала правду, и мне нет нужды делать вид, что я отношусь к тебе, как к дяде Гарри. Иначе, Джон. Совсем иначе.
– Послушай, я ничего в этом не смыслю, но об этом написана масса книг по психологии и вообще... Ты придумала себе образ, уверила себя, что влюблена, и...
Она остановилась, повернулась к нему и насмешливо уставилась на него снизу вверх изумрудными очами. Потом стремительно схватила его руку и положила себе на грудь. Джон окаменел. Жюли усмехнулась.
– Хорошо, пусть у меня детство в башке играет, а ты? Почему ты на меня так реагируешь? Я же чувствую тебя, чувствую, как ты горишь, как на тебя сейчас напал столбняк и ты изо всех сил сдерживаешься! А на пляже? Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Уверяю тебя, любого опекуна маленькой девочки упекли бы за решетку, заметь кто-нибудь подобный взгляд.
– Жж...
– Не жужжи, граф. И будь честен. Там, в саду, ты поддался тому, что чувствуешь на самом деле. В замке, неделю назад, ты выкрикнул то, что думаешь на самом деле. Правда лезет из тебя, как тесто из квашни, и ты из последних сил пытаешься прикрыть ее фальшивыми словами и неискренними чувствами. Ты даже вполне способен сломать себе жизнь и жениться черт-те на чем...
– На ком.
– Хорошо, черт-те на ком, лишь бы не дать правде вырваться наружу. Но я не могу понять! Почему?! Ведь мы оба знаем, чего хотим. И хотим мы оба одного и того же.
– Я не могу...
– А я вообще не умею, но я же не боюсь?! Джон!
– Жюли!
– Посмотри на меня.
– Я уеду.
– Уедешь. И наймешься матросом на сухогруз. Посмотри на меня и скажи правду.
– Отвяжись!
– Грубо, граф. В глаза мне посмотри.
– Почему я должен тебе смотреть в глаза, совершенно не понимаю, что ты вбила себе в голову...
Она приподнялась на цыпочки и схватила его голову обеими руками. Развернула к себе, поймала его трусливо мечущийся взгляд и сказала яростно и тихо:
– Я, сопливая девчонка и подзаборная шпана, детдомовская сирота, пригретая из жалости твоим дядей, дикая и грубая малолетняя нахалка, – не боюсь. И говорю тебе: я люблю тебя, Джон Ормонд, я люблю тебя, и хочу быть если не с тобой, то твоей. Мне наплевать, какие заборы ты построил в своей душе. Мне наплевать, что подумает высшее общество. Я в него все равно не вхожу и никогда не войду. Я умею только так, по-честному. Ты – первый. Если бы ты не был трусом, то мог бы стать и единственным.
Поколения Ормондов встрепенулись. Слово «трус» обжигало, как пощечина. Синеглазый мужчина вдруг нахмурился и железной рукой стиснул оба тоненьких запястья сразу, отводя ее руки от лица, вмиг превратившегося в бронзовую маску.
– Я – трус?!
– Конечно.
– Ты назвала меня трусом?
– Да, граф, увы, это так.
– Сопливая нахалка, дикая, распущенная хулиганка...
– С девиантным поведением...
– ... считает меня трусом. А я стою и мычу в ответ «нельзя, нехорошо, неприлично, недопустимо».
Что-то странное появилось в его голосе.
– Так вот, чтоб ты знала. Я – не трус. Я могу сказать тебе правду.
– Но не скажешь, потому что боишься!
– Умолкни!
– Не умолкну.
– Ах так?!
Он вскинул ее на руки и впился в губы яростным поцелуем. А она ответила ему ничуть не менее яростно.
Двое стояли на берегу Ла-Манша. Вернее, стоял один, мужчина, державший на руках маленькую женщину. Она обвивала его шею руками, и они не отрывались друг от друга, словно жаждущие – от источника холодной воды.
Джон знал, что губит свою бессмертную душу и, что еще хуже, жизнь этой девочки, но остановиться не мог. Жюли, с ее максимализмом и прямодушием, прекрасно разъяснила ему все его проблемы, и решение пришло само, холодное и отточенное, как стальной клинок, неотразимое, как удар фамильного меча Армана Бассенкура, которым он добыл себе победу в битве и красавицу Гленис.
Джон оторвался от ее губ и сказал тихо и страшно:
– Я не трус. Я люблю тебя. Скорее всего – с той самой секунды, когда ты стырила мой лопатник.
– Что-о?
– С кем поведешься! Молчи, несчастная! Я люблю тебя, мой дикий ангел, мое зеленоглазое наказание. Я ни разу не посмотрел на тебя, как на ребенка. Ты всегда была для меня маленькой женщиной. Красивой. Юной. Одинокой.
Я всю жизнь боялся причинить неудобство. Сначала себе, потом окружающим. Я думал – можно любить, но не давать себе воли. Задушить собственные чувства. Сделать так, как положено, а не так, как правильно. Знаешь, кто ты, Жюльетта?
Это ты – мой опекун, не я. Ты научила меня жить. Ты разбила мой мир, и оказалось, что он был игрушечным. Ты, девочка, не боишься смотреть в глаза, говорить о своей любви, идти наперекор всему. Я тоже не боюсь. Я просто не умею. Но я научусь. Обещаю тебе.
– Джон...
– Что, Золотая?
– Скажи, пожалуйста, ну... как в замке...
– Господи, всего-то? А мне казалось, это написано у меня на лбу. Слушай. Я люблю тебя.
– Ох.
– Я тебя люблю.
– И я тебя.
– Я тебя люблю и никому тебя не отдам. Никогда.
– И я тебя не отдам, особенно этой выдре.
– Стерляди.
– И папаша ее...
– Чш-ш! Бросай свои привычки, маленькая женщина.
– А чего он обзывал дядю Гарри?!
– Подслушивала?
– Конечно!
– И не стыдно?
– В любви и на войне выигрывает разведка.
– Жюльетта?
– Что?
– Я люблю тебя.
– А я люблю тебя.
На свете нет ничего, более бессмысленного по содержанию, чем разговор двух влюбленных.
Они вернулись в гостиницу под утро, и Гортензия ни о чем их не спросила, хотя прекрасно разглядела и румянец Жюльетты, и ее припухшие, счастливо улыбающиеся губы, и то, как властно и спокойно Джон Ормонд сжимал в своей ладони хрупкие пальчики. Старая леди чуть улыбнулась – и тут же приняла свой обычный, невозмутимый и слегка надменный вид.
Они пробыли в Торки еще два дня, купались, загорали, по-прежнему гуляли все втроем по берегу и разговаривали. Однако теперь Гортензия могла совершенно точно определить разницу: два дня назад они были Джон и Жюльетта. Теперь они стали одним существом с двумя именами. Внешне это вроде бы никак не проявлялось, но это светилось во взгляде изумрудных глаз девушки – и откликалось сапфировыми отблесками взгляда мужчины. Гортензия тихонько вздыхала и с некоторой тревогой хмурила брови. До семейного сбора оставалось меньше месяца.
Он никому об этом не расскажет, даже Богу. Бог и так все знает.
Как расплескалось золото волос по широкой груди и тонкие руки белыми птицами – по смуглой коже. Налетели, обвили, ласкают. Легкие руки, руки-крылья.
Как изумленные и испуганные, счастливые глаза загорелись звездами в ночи, и только для него. А от этого взгляда прокатилась жаркая волна по его груди, по сердцу, вниз, до самой земли, и снова в голову, да так, что даже на кончиках пальцев запылал огонь.
Разве может быть так совершенно тело женщины? Может, если лежит в твоих объятиях, и лунный свет – грязная тряпка по сравнению с его белизной.
Кто храбрее – воин в латах и с тяжеленным мечом, доблестно сокрушающий себе подобных, или хрупкая девочка, доверчиво и бесстрашно отдающая тебе себя всю, без остатка, стыда и смущения?
И как не растеряться тебе, сильному, огромному, уверенному и умеющему, перед всеми этими изумрудами, жемчугами и золотыми россыпями, добровольно сложенными к твоим ногам?
Он никому не расскажет того, что видел только Бог.
Как накатывало волны на берег море. Как белый песок шуршал под горячими телами. Как он сам, огромный и сильный, баюкал в своих объятиях Жюльетту, зарываясь в золото ее волос горящим лицом. Как скользили его руки по гладкой, чуть светящейся коже, и все внутри него кричало от счастья и гордости. Мое! Эта грудь с бледно-розовыми бутонами сосков, эти стройные бедра и длинные ноги, эти плечи, эти волосы, эти нежные, искусанные губы – все это мое!
И никому не расскажет маленькая женщина, что уже после огня и взрыва, после страсти и боли, после всего, на пороге сна и блаженства единственной ее мыслью было эхо мыслей ее первого и единственного мужчины. Только по-иному звучащее.
Я – твоя.
Разумеется, было бы очень приятно узнать, что с той волшебной ночи Джон Ормонд стал другим человеком, решительно переменился и одним махом разрешил все проблемы. Однако в жизни так бывает крайне редко, и, возможно, это даже к лучшему. Ну... то есть... в конце концов – к лучшему...
А для начала Джон Ормонд все-таки сбежал в Лондон.
Нет, он ни на сотую долю секунды не раскаялся в том, что сделал. Он любил Жюльетту, и это было незыблемо, как само мироздание. Но старые привычки и особенно старые предрассудки отчаянно сражались за существование.
Уже на второй день по возвращении в замок Джон проснулся на рассвете в холодном поту. После недолгого самокопания он дошел до состояния тихой истерики, торопливо оделся, выскользнул из замка, вывел из гаража машину – и через три часа был в Лондоне.
Здесь Джон Ормонд развил бурную деятельность. Позвонил во Францию и узнал, что мэтр Жювийон именно сегодня отправляет ему все дядины бумаги, письма и дневники. Попросил отправить их на лондонский адрес. Обзвонил всех родственников и подтвердил дату семейного праздника. Три раза порывался набрать номер Меделин, но потом решил, что такие вещи нужно говорить при личной встрече. Позвонил в офис и прямо по телефону произвел серьезные кадровые перестановки, передав почти все полномочия своим заместителям.
Эта телефонная вакханалия завершилась звонком в лондонскую квартиру Элис Шоу. Бодрый автоответчик исполнил пару гитарных аккордов, напоминавших звуки серьезной автомобильной аварии, а потом хрипловатый женский голос произнес фразу, от которой еще месяц назад Джон Ормонд упал бы в обморок.
«Привет, перцы! Оставьте ваши координаты, но не парьте слишком нудно – в вашем распоряжении десять секунд. С респектом – Черная Элис и ее автоответчик».
– Элис! Возьми трубку! Это Джон! Вопрос жизни и смерти.
Конечно, Элис выдержала паузу и перезвонила только через десять минут. Конечно, она была недовольна, потому что вчера, точнее, уже сегодня, вернулась с большого концерта совершенно вымотанной и намеревалась проспать до двух. И конечно, она сразу же проснулась и согласилась приехать, как только узнала, что речь идет о Жюльетте.
Через час Элис Шоу с интересом наблюдала, как ее небритый племянник, одетый в потертые джинсы и свитер грубой вязки, поглощает жареный бифштекс с картошкой. В ресторане отеля «Плаза», где Джон всю жизнь только ужинал, стоял утренний аромат кофе и горячих булочек, но вышколенный метрдотель и глазом не моргнул, услышав неожиданный заказ мистера Ормонда. Аристократ может позволить себе практически все, что угодно...
– Прости, Элис, видимо, нервы. Голоден, как волк. Хочешь мяса?
– Не пугай меня. Я не ем мяса уже десять лет, а время моего утреннего зеленого салатика с корочкой хлеба и литром минералки еще не пришло. У меня вообще еще не утро. Что с тобой, Джонни? Такой аппетит обычно посещает после хорошей...
– Ни слова, Элис!
– Физической работы, имела я в виду. А ты что имел в виду?
– Учти, мне не до словесных перепалок, не до каламбуров и не до соленых шуточек. Дело очень серьезное.
– Ты сказал, это касается Жюльетты.
– И не соврал. Это касается ее. И меня.
Элис откинулась на спинку стула и прищурилась.
– Ты повел себя нескромно, мой ангел? Что ж ты натворил? Заглянул ей в вырез? Поцеловал в щечку при людях?
– Элис, я с ней спал.
– Нет!
– Да! Я ее люблю. И она несовершеннолетняя.
– Погоди, не так быстро. Кто в результате пострадал? Она?
– Естественно! Она же несовершеннолетняя.
– Ты что, изнасиловал ее?
– Элис!!!
– Джон, я с утра плохо соображаю. Вы с ней... того... понятно, что делали. Ты ее любишь. Она тоже не сопротивлялась. В чем проблема?
– Она еще ребенок.
– Ну... теперь уже нет. Джонни, она тебя соблазнила, ты изменил Меделин, и тебя мучает совесть? Ты соблазнил Джу, она осознала, что совершила ошибку, и не хочет тебя видеть? Вы оба напились и лишили друг друга девственности, а теперь ты беременный?
– Почему ты издеваешься?
– Потому что ты несешь чушь. Ты ее любишь, она тебя тоже, в чем здесь проблема?
– Стоп! Я не говорил тебе, что она меня любит.
– Ха! Бином Ньютона! Да это было видно с первого дня! Вы же так и пялились друг на друга. Вопрос был только в том, как быстро до вас дойдет и не станет ли помехой твое дурацкое ханжество.
– Мое ханжество? Элис, я не ожидал...
– Что так много людей знают о тебе правду? Джонни, малыш, я девушка пожилая, грубая, хотя люблю тебя нежно. Все твои вопли о несовершеннолетних воспитанницах и недопустимом для опекуна сластолюбии...
– Я такого не говорил!
– Но именно это подразумевал. Не перебивай. Так вот, все это хорошо для прошлых веков. Не всех, заметь. Жене Бассенкура было пятнадцать, когда он умыкнул ее из Каер-Карнарвона. Еще это хорошо для глупых куриц, вроде Меделин Уайт и ее мамаши. Но в принципе это есть отвратительное, старомодное и пошлое ханжество.
– Элис, ты не понимаешь, а мне не даешь договорить!
– Молчу. Закажи мне минералки?
– Пей мою. Дело не в том, что она маленькая. Она и не маленькая совсем. Она может оказаться...
– Ну давай, не томи.
– Она может быть моей сестрой.
– Интересно. Так иногда говорят любовницам при разрыве. «Мы больше не будем жить вместе, но ты мне теперь как сестра». После этого хочется застрелиться.
– Элис, Жюльетта может оказаться моей сестрой или племянницей. Дочерью или внучкой дяди Гарольда. Это не точно, но вполне возможно. И в этом случае... я не знаю, что мне делать.
– А что ты хочешь с ней делать в принципе?
И вот тут племянник впервые в жизни удивил свою тетку. Он вдруг улыбнулся совершенно неотразимой и удивительно мужской улыбкой, от которой у Элис мурашки по спине побежали и румянец вспыхнул на щеках, а потом тихо произнес:
– Даже тебе я не могу сказать, ЧТО я хочу с ней делать, Элис. Одно только могу сказать – я хочу прожить с ней вместе до самой смерти.
– Отлично! Так иди и женись на ней.
– Но она...
– Джонни, зачем ты забиваешь себе голову ерундой? Ты любишь ее, она любит тебя, вам хорошо вместе – в чем дело? Хочешь – сдай ее кровь на генетический тест, но мой тебе совет: когда получишь результат, выкинь его в корзину, не распечатывая.
– Ты думаешь?
– Я уверена. Когда у нас слет родственников?
– Через неделю, а что?
– Предлагаю устроить сюрприз. Недели нам хватит.
– А Меделин?
– К черту Меделин! Она похожа на стерлядь.
– Надо же, неужели это так бросается в глаза...
– Что ты бормочешь, несчастный?
– Ничего, это так. Нервное. Так какой сюрприз?
Пакет от мэтра Жювийона пришел вечером того же дня. Джон Ормонд подержал его в руках, а потом осторожно сунул на самое дно чемодана и прикрыл вещами. Время печали еще не пришло...
10
Жюльетта лежала животом на подоконнике, болтала в воздухе ногами и смотрела, как к Форрест-Хиллу тянется вереница сверкающих автомобилей. Ормонды съезжались в родовое гнездо.
Гортензия посвятила эту неделю рассказам об этих самых родственниках. На свет Божий – при помощи Бигелоу – были извлечены кипы фотоальбомов, и перед изумленной Жюльеттой понеслась вереница лордов, пэров, сэров, кавалерственных дам, герцогинь, вдов министров, разведенных депутатов, меценатов, членов Парламента... В конце концов девушка запросила пощады, и было решено остановиться на самой ближней родне. Не дальше троюродных дядюшек и тетушек. В результате Жюли заявила, что знает Гарольда Ормонда, Джона Ормонда, Гортензию Ормонд и Элис Шоу, и этого ей вполне достаточно для счастья. Сегодня ей предстояло увидеть почти всех остальных...
Черный лимузин остановился у крыльца, и сердце Жюльетты неприятно екнуло. К чему бы это?
Оказалось – не зря. Из лимузина выплыла бледнолицая и черноволосая Меделин Уайт в элегантном алом платье, которое в сочетании с черными волосами делало ее похожей на классическую ведьму. Она медлила у машины, и Жюльетта вытянула шею, рискуя вывалиться из окна...
Спутницей Меделин оказалась сухощавая, а вернее – тощая женщина неопределенного возраста. Одета она была в наистрожайший из всех строгих костюмов, на голове у нее красовался тугой кукиш из волосиков мышиного цвета, а на костистом носу сидели очки в роговой оправе. В руках эта мымра держала портфель черной кожи. Жюльетта фыркнула. Таких теток она последний раз видела в приюте, в тот самый день, когда дядя Гарольд забирал ее оттуда. Он потом признался, что здорово их боится, хоть и воевал. Что-то такое есть в этих инспекторах по делам несовершеннолетних...
Жюльетта ахнула и свалилась с подоконника. Какая же она дура! Надо было догадаться, что Меделин ей не простит выходку с поцелуями и воплями «мамаша дорогая!».
Она вихрем пронеслась по коридорам, влетела в библиотеку и трясущимися руками схватила телефон. Ну давай же, набирайся, проклятый номер! Джон, Джонни, где ты, граф! Ответь, папаша несусветный, иначе рискуешь не найти свою воспитанницу по приезде...
Длинные гудки обреченно висли в трубке унылыми серыми струнами. Джон уже выехал из Лондона.
В этот момент дверь в библиотеку распахнулась и голос Меделин Уайт произнес:
– Вот, мисс Хайтекстон, та девочка, о которой я вам рассказывала. Милое дитя много пережило и сейчас нуждается в помощи квалифицированных педагогов. Мой будущий супруг, лорд Ормонд, – человек чести, он выполнял волю умершего родственника, однако ему эта ноша оказалась слишком тяжела. Он бизнесмен, занятой человек, кроме того, в сентябре мы поженимся, так что сами понимаете... в смысле, я хотела сказать...
Меделин на секунду замялась, но мисс Хайтекстон прервала ее неприятным металлическим голосом:
– Я все понимаю, дорогая мисс Уайт. Смею вас заверить, наш попечительский опекунский совет досконально разберется в проблеме.
– Вот-вот! Джон ни за что не признался бы в собственной неудаче – ох уж эти мужчины! – но я взяла на себя смелость поставить опекунский совет в известность.
– И правильно сделали. Следить за подростками – наш долг перед будущим. Мы всемерно участвуем в воспитании юных неокрепших душ. Подойди ко мне, дитя. Ко мне, я сказала!
Жюльетта инстинктивно дернулась вперед, услышав этот резкий, как удар хлыста, окрик. Потом глаза ее сузились и она отступила назад, вцепившись обеими руками в столешницу.
Мэтр Жювийон закутался в мягкое кашемировое пальто и вздохнул. Шофер посмотрел на него в зеркальце и еле сдержал улыбку – смешной старичок очень напоминал пожилой и наполовину облетевший одуванчик.
– Что-то беспокоит, сэр?
– А? Что? Нет, нет, нет, мой дорогой. Ничего из того, что вам под силу изменить. Боже, какой кошмарный климат!
– Что вы, сэр. Это лето на редкость жаркое выдалось.
– Жаркое? ЭТО вы называете жарой? Да у нас в апреле по ночам – и то теплее.
– Дело привычки, сэр. Я сам из Абердина, там еще холоднее. Здесь по шотландским меркам прям курорт.
– Ну да, ну да. Мой дорогой, а мы успеем к четырем? Я играю одну очень важную роль, мне бы не хотелось опоздать.
– Не сомневайтесь и не волнуйтесь, садитесь поудобнее и отдыхайте. Через пару часов будем на месте. А какую роль, если не секрет?
– Не секрет. Благого вестника. Что-то вроде архангела Гавриила. Или бога Гименея. Соединяю любящие сердца. Надо поставить точку в одной истории.
– Это хорошо. Хорошо, когда истории кончаются свадьбой. Вы сами-то женаты?
– Нет, благодарение богу. Но чужие свадьбы обожаю.
– Да, оно поинтереснее. Тут вы правы.
Элис и Джон вылезли из машины возле двери, ведущей в кухню, и принялись выгружать коробки и свертки из багажника. Им предстояло тайно пробраться на второй этаж и спрятать все привезенное в комнате Джона.
Кухарка разглядела что-то белое в приоткрывшейся коробке и заулыбалась.
– С приездом, мистер Джон! Здравствуйте, леди Элис. А невеста ваша, мистер Джон, уже тут. Приехала. Сердитая такая, и с ней дама неизвестная. Должно, тетя. Я раньше ее не видала. Суровая дама, в очках. Худющая...
Джон нахмурился.
– Где они, Маргарет? Куда они прошли?
– А, наверное, в библиотеку, милорд. Они искали мисс Жюли. Леди Гортензия вся в хлопотах, гости-то прибывают. Хоть и родня, а все ж надо встретить, разместить. Вот мисс Уайт и сказала, что сама поищет мисс Жюли.
Джон молча сунул оторопевшей Элис все коробки и пакеты, которые нес до этого, и ринулся в коридор, ведущий к библиотеке. Элис перехватила коробки поудобнее и потащилась за ним, недоумевая и чертыхаясь себе под нос.
– Я никуда не поеду! И вы не имеете права со мной так разговаривать. Я свободный человек. Я живу в этом замке, под присмотром моего опекуна.
– Мисс Арно, поверьте, вам будет вполне комфортно в нашем пансионе для молодых девушек. Вы сможете учиться, осваивать прекрасные и полезные рабочие профессии, такие, как швея, машинистка, делопроизводитель...
– Ты, стерлядь краснушная, это ты все подстроила!
– Вы видите, мисс Хайтекстон? Она просто-напросто опасна для окружающих.
– Не волнуйтесь, мисс Уайт. Я во всем убедилась лично. Собственно, у меня не было оснований вам не доверять, поэтому я захватила предписание опекунского совета. Сейчас я поставлю свою подпись – и можно будет забирать девочку.
– Я не поеду!
– Поедете, милая. Иначе я вызову полицию.
– Вы – чудовище...
– Я выполняю свой долг перед родиной. И ее непутевыми детьми. Паршивую овцу легче изгнать из стада, но мы, пастыри, берем на себя нелегкий труд вернуть паршивых овец в лоно нормальной жизни. Увидите, мисс Арно, вы еще будете нам благодарны...
– ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?
Лорд Джон Ормонд, граф Лейстер, стоял в дверях библиотеки, взявшись одной рукой за дверной косяк, а другую сунув в карман. Костяшки пальцев побелели от напряжения, но лицо было каменно-невозмутимым и надменным. Жюльетта в восхищении смотрела на своего любимого, слегка открыв рот. Ему бы сейчас коня, латы да меч – вылитый Арман Бассенкур. По уверениям тети Гортензии тот был скор на расправу, но из себя никогда не выходил.
Меделин шагнула вперед и вскинула голову. В конце концов, в ее роду тоже попадались великие воины.
– Думаю, ты знаком с мисс Хайтекстон, дорогой? Она председатель опекунского и попечительского совета по надзору за подростками с девиантным поведением. У тебя были дела в Лондоне, и я взяла на себя смелость решить проблему с девочкой...
– Меделин, помолчи. Мисс Хайтекстон, что вам угодно в моем доме?
– Простите, сэр, но мисс Уайт абсолютно права. Я убедилась в том, что девочка неадекватна, предписание у меня с собой, поэтому я забираю ее...
– НЕТ!!!
Жюли молнией метнулась через всю комнату, повисла на шее у Джона, обвила руками, прижалась, и он мгновенно подхватил ее, закрыл от всего мира.
– Не отдавай меня им, слышишь? Прошу тебя, не отдавай...
– Ты что, спятила? Как я могу отдать ИМ – ТЕБЯ?
Меделин сильно покраснела и выступила вперед.
– Джон, что это значит?! Мне кажется недопустимым подобное поведение, да еще в присутствии посторонних! Как твоя будущая супруга, я требую, чтобы ты немедленно удалил из нашего замка...
– Моего, Меделин, моего.
– Хорошо, из твоего замка эту девицу! В противном случае я вынуждена поставить вопрос ребром: или я, или она.
В коридоре замелькали лица любопытных родственников. Внизу подъехала еще одна машина, и кто-то разразился восторженными французскими восклицаниями, Гортензия Ормонд неслышно стала в боковых дверях, скрестив руки на груди, а рядом с ней настороженно застыл Снорри Стурлуссон. Шерсть на загривке добрейшего среди ирландских волкодавов уже отросла и теперь стояла дыбом. Шоколадные глаза пристально следили за Меделин и мисс Хайтекстон, и глубоко в глотке огромного пса рокотало глухое рычание.
Меделин притопнула ногой и повторила с вызовом:
– Я не шучу, Джон! Или она, или я!
Джон прижал к себе Жюли, наклонился и нежно поцеловал залитые слезами щеки, испуганные глаза, дрожащие губки... Меделин окаменела. А потом спокойный голос хозяина замка произнес:
– Извини, Меделин, но все-таки она.
В наступившей тишине простучали быстрые шаги по коридору, и маленький поверенный вкатился в библиотеку. Цепким взором окинул скульптурную композицию, особо оценил Жюли на руках у Джона и жизнерадостно замахал пухлым портфелем.
– Приветствую всех и всем желаю здоровья и счастья! Я все привез, мой милый, абсолютно все. Собственно, из дневников вы и так все узнали, но теперь на все имеются документики... Мадам, вы позволите?
– Я вам не мадам!
– О, как это жаль.
С этими словами мэтр Жювийон обогнул возмущенную мисс Хайтекстон по широкой дуге и принялся разбирать свои бумаги, что-то бормоча под нос. Мисс Хайтекстон откашлялась и решила продолжить диалог.
– Боюсь показаться назойливой, но предписание вступило в законную силу, мистер Ормонд. Закон един для всех.
– Ерунда. Она никуда не поедет.
– Я вынуждена буду обратиться к властям.
– Мэтр! Что мы можем сделать?
– Практически все, мой дорогой! У меня сегодня такое настроение... А чего, собственно, хочет эта достойная мада... муазель?
Жюльетта выкрикнула отчаянным голосом:
– Она хочет упечь меня в приют для несовершеннолетних, вот что!
Мэтр вытянул губы трубочкой и сердито замотал головой.
– Абсолютно исключено! При всем желании – не могу вам в этом способствовать. Ничего не выйдет.
Мисс Хайтекстон с возмущением уставилась на мэтра.
– А зачем это мне ваша помощь? Кто вы вообще такой?
– Мэтр Жювийон, к вашим услугам.
– Мне не нужны адвокаты, тем более французские!
– Конечно, не нужны. Здесь адвокаты бессильны. Вы ни при каких обстоятельствах не можете... э-э... упечь мадемуазель Арно в приют для несовершеннолетних.
– Почему?
– Потому что она уже три недели, как совершеннолетняя.
– ТРИ НЕДЕЛИ?!
Этот крик одновременно вырвался у мисс Хайтекстон и Джона Ормонда. После этого мисс Хайтекстон повернулась и вышла из библиотеки с тем, чтобы навсегда исчезнуть из этой истории, а Джон Ормонд выдохнул почти беззвучно «слава богу!» и унес Жюльетту Арно на руках в ее комнату. Оставшиеся переглянулись – и заговорили все разом, старательно избегая смотреть в сторону пунцовой и ошеломленной Меделин Уайт.
