Текст книги "Связанный честью"
Автор книги: Сандра Браун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Часто дыша, они оба замерли. Лукас собрался с духом и посмотрел на нее. Ее лицо было спокойно. Он оценил его выражение. В нем содержался вызов.
Ее обнаженная грудь была открыта восходящему солнцу и бескрайнему небу. Эйслин и бровью не повела, когда Лукас жадно окинул ее взглядом. Юбка сбилась до талии. Он опустил глаза к ее женственности. Она была прекрасна. Он прикрыл глаза от захлестнувшего его удовольствия.
Грейвольф расстегнул джинсы и устроился между ее приподнятых бедер. Потом опустил голову и, накрыв ее рот губами, проник в нее. Он входил медленно, смакуя каждый дюйм шелковой женственности, обхватившей его, как ножны. И только отдав себя без остатка, он позволил себе осторожно улечься сверху и спрятал лицо в ароматной ложбинке между плечом и шеей.
Он молился о смерти.
Потому что лучше этого момента ничего быть не может.
Эйслин с закрытыми глазами просунула руки ему под рубашку и стала водить пальцами по спине. Мягкая кожа. Талия – узкая и изящная. А уж добраться до поясницы оказалось истинным наслаждением. Она начала было исследовать сверху его бедра, но не выдержала и отдернула руки. Ей хотелось проникнуть в его джинсы и обхватить ладонями упругие ягодицы. Ей хотелось вобрать его в себя еще глубже. Хотя это вряд ли было возможно. Он и так переполнял ее до краев, и ее тело с удовольствием к этому приспособилось.
Эйслин повернула голову и поцеловала Лукаса в ухо, туда, где покоилась серебряная сережка. Он издал горловой стон, который больше ощущался, чем слышался. Он опустил голову к чувствительной верхушке ее груди. Потерся об нее приоткрытым ртом, пока она не стала совсем мокрой. Невозможно было предсказать, где в следующую секунду окажется его язык.
Их тела напряженно пульсировали в том месте, где соединились, и Лукас начал двигаться в Эйслин. Он медленно входил и выходил из нее. Плавно, упруго, страстно. Как зверь. Как мужчина. Замечательный мужчина. Эйслин сама не понимала, как жила все эти годы, не зная этого. Как жила без него.
Он прошептал что-то на родном индейском языке и внезапно навис над ней на напряженных руках.
– Лукас, – выдохнула она. И повторила погромче: – Лукас.
– Я хочу… о боже… я хочу видеть это… нас…
Он посмотрел вниз, туда, где их тела соединялись. Где темное встречалось со светлым, где мужское встречалось с женским. Он с силой крутанул бедрами. Эйслин забыла, как дышать, и мучительно выгнула шею. Но закрыть глаза не могла, ею повелевал чистый экстаз.
Она смотрела ему в лицо, навсегда сохраняя в памяти. Смуглое, дикарское, прекрасное. Его движения ускорились, на лбу выступили капельки пота.
– Я хочу помнить, я хочу помнить, я хочу помнить, – монотонно повторял он, врываясь в нее. – Когда они меня заберут… о боги…
Он откинул голову. Его серые глаза на секунду пронзили ее и потом закрылись. Его лицо мучительно исказилось в предчувствии кульминации. Он провел руками по ее бедрам, обхватил ягодицы и сильно сжал. И отдался во власть сладких судорог.
Эйслин обняла его за шею, прижалась лицом к волосам на груди и тоже задрожала, достигнув кульминации.
Через несколько бесконечных мгновений он рухнул на нее сверху. Она чувствовала, что его губы шевелятся около ее уха, но, если он что-то и говорил, слова оставались неразличимы. Она потерлась щекой о его щеку, наслаждаясь ощущением.
Она не помнила, сколько времени они вот так лежали, насквозь мокрые от пота. И даже – что именно пробудило их от этой блаженной апатии.
Она запомнила только, как он поднял голову и посмотрел на нее. На его лице отразилась бесконечная грусть, покорность и что-то вроде благодарности, потом он снова закрылся и надел маску отстраненности.
Поднявшись на ноги, он застегнул джинсы, но оставил распахнутой рубашку. Он подошел к краю утеса и посмотрел вниз, на хоган Джозефа Грейвольфа.
– Тебе лучше одеться. За мной пришли.
Эти слова ударили ей в грудь как тяжелые камни. Эйслин хотелось закричать, запротестовать, но что толку? Разве может она его где-то спрятать? Может хоть как-то защитить? Кроме того, Лукаса гораздо меньше, чем ее, заботило собственное будущее – отдаленное и не очень. Казалось, ему совершенно безразлично, что с ним будет.
Дрожа от озноба, несмотря на быстро наступающую жару, Эйслин торопливо оправила одежду. Встала на дрожащих ногах и, как могла, отряхнула спину. Ее пошатывало, она была потрясена тем, что совершила. Она залилась краской стыда, до сих пор ощущая пульсацию во всем теле.
Для нее все прервалось слишком скоро, она ощущала незавершенность. Ей хотелось нежности и близости после того, что между ними произошло.
Она сама не знала, чего ожидала – признания в любви, идущей от сердца благодарности, легкой шутливой перепалки? Но Лукас только мельком взглянул на нее пустым, лишенным эмоций взглядом и стал спускаться по каменистой дорожке на дно каньона.
Эйслин закрыла лицо руками в тщетной попытке овладеть собой. Она подошла к краю плато. Открывшееся зрелище ничуть не помогло ей восстановить душевное равновесие.
Хоган окружали машины с мигалками. Люди в форме суетились вокруг маленького дома, как пчелы вокруг сот. Какой-то полицейский обыскивал ее машину.
– Руки за голову, Грейвольф! – пролаял в мегафон чей-то голос.
Лукас подчинился, хотя это и прибавляло его спуску опасности.
Эйслин беспомощно наблюдала за ним с высоты. К двери хогана с ревом подъехала «скорая помощь». Через несколько минут из дома на складных носилках вынесли накрытое тело Джозефа Грейвольфа. За носилками шла Элис, она опиралась на руку Джина Декстера.
Двое полицейских стали быстро взбираться на холм навстречу Лукасу. Добравшись до него, они с двух сторон схватили его за руки и грубо повели за собой. И еще до того, как они спустились к подножию, один из полицейских защелкнул на нем наручники.
Лукас шел с высоко поднятой головой. Он держался надменно, почти снисходительно. Казалось, ему нет дела до окружающих. И только когда он увидел, как за телом деда закрываются дверцы «скорой помощи», его плечи окаменели. Элис бросилась к сыну, обняла его за талию. Лукас опустил голову и поцеловал ее в щеку, а помощник шерифа грубо толкнул его к ожидающей машине.
Но прежде чем его затолкали внутрь, Лукас поднял голову и посмотрел туда, где стояла на высоте Эйслин. Прямо на нее. Не считая этого момента, она, кажется, перестала существовать для Лукаса Грейвольфа.
Глава 6
– Когда ты, наконец, выйдешь за меня замуж?
– Когда ты, наконец, перестанешь меня об этом просить?
– Когда ты ответишь «да».
Элис Грейвольф сложила кухонное полотенце и аккуратно положила его на сушилку. Вздохнула и повернулась к Джину Декстеру:
– Ты или очень упорный, или очень упрямый. Не могу решить, какой именно. Почему ты не хочешь от меня отказаться?
Он легко обнял ее за стройную талию, притянул к себе, прижался щекой к макушке.
– Потому что люблю тебя. И всегда любил. С первого момента, как увидел в клинике.
И это была чистая правда. Доктор влюбился в нее с первого взгляда. Она была совсем юная, как девочка, невероятно красивая и ужасно тряслась над хулиганистым сынишкой со сломанной рукой. Меньше чем за час Джин наложил на руку гипс, а свое сердце отдал Элис Грейвольф. И за прошедшие годы его любовь ничуть не уменьшилась.
Любить Элис не всегда было просто. Доведенный до отчаяния, он несколько раз ставил ей ультиматум – или она выйдет за него, или никогда больше его не увидит. Но сколько бы он ни распинался перед ней, сколько бы ни неистовствовал, от этого не было никакого прока. Она по-прежнему отказывалась выйти за него замуж.
Несколько раз он устранялся и целенаправленно заводил другие романы. Но они никогда долго не длились. Вызвать ревность он не стремился – потому что считал это нечестным по отношению к другим женщинам. Он любил только Элис, будет она его женой или нет – это ничего не меняло. Ему пришлось с этим смириться.
Элис прижалась щекой к его груди и печально улыбнулась сладостно-горькому воспоминанию о том дне, когда они познакомились. Джин Декстер был ей другом во всех смыслах этого слова, и уже так давно, что она не мыслила жизни без его надежного присутствия. Она как сокровище хранила в памяти тот момент, когда впервые увидела его и услышала мягкий голос. Но те минуты были омрачены ее тревогой за сына.
– Лукас тогда подрался, – проговорила она. – Его изводили в школе старшие мальчики. Как они его только не обзывали! – Даже сейчас ей становилось больно при мысли, что сыну пришлось расти с клеймом. Даже с двумя.
– Зная Лукаса, могу предположить, что он сам бросился в самую гущу.
– Да уж, – со смехом отозвалась она. – Я так переживала из-за его руки, но еще я была зла, что он не проигнорировал плохие слова в свой адрес.
Джин подумал, что Лукас, вероятно, так бы и сделал, если бы они касались только его. Он предполагал, что они порочили и саму Элис. А честь матери Лукас защищал в драках все свое детство и юность. Джин не стал об этом говорить.
– Мне всегда не нравилось, когда он создавал в школе проблемы. Это только привлекало к нему лишнее внимание, – продолжала Элис. – А еще в тот день меня волновало, чем я буду платить нашему новому доктору-англо.
Она подняла голову и посмотрела Джину в лицо. Не такой молодой, как при первом знакомстве, но по-прежнему красив, в своей мягкой, неяркой манере.
– Ты ведь знал, что у меня нет денег. Почему ты продлил мне кредит?
– Потому что хотел получить твое тело, – ответил он, тыкаясь носом ей в шею. – Я подумал, что лечение твоего ребенка в кредит даст мне дополнительные преимущества.
Она засмеялась и отпихнула его:
– Я ни на минуту в это не поверю. Ты для этого слишком добрый. С другой стороны, ты обеспечил себе получение платы. Наложив гипс Лукасу, ты предложил мне работу.
Джин обхватил ее лицо обеими руками и с любовью вгляделся в него:
– Я уже тогда знал – и сейчас знаю, – что не могу просто взять и отпустить тебя, если существует хоть малейший шанс, что мы больше никогда не встретимся. Вот я и обеспечил твое возвращение. – Он поцеловал ее, нежно и страстно проведя ртом по ее губам.
– Выходи за меня. – В его голосе звучало отчаяние, и Элис не сомневалась, что его мольба искренна.
– Мой отец…
– Теперь мертв. – Джин уронил руки и потом беспокойно откинул назад волосы. – Я знаю, что прошло всего несколько недель. И знаю, что тебе все еще больно из-за его потери. Много лет ты отказывала мне под этим предлогом. И я принял это. Тебе надо было о нем заботиться. Но теперь, когда его нет, ты что, собираешься спекулировать уже его смертью?
Элис прошла мимо него в гостиную своего маленького аккуратного домика.
– Пожалуйста, не изводи меня сейчас разговорами о браке. И я должна принимать в расчет Лукаса.
– Лукас взрослый человек.
– Которому по-прежнему нужна поддержка семьи, и я – все, что у него осталось.
– У него есть и я, черт побери!
Она посмотрела на него извиняющимся взглядом и дотронулась до его руки. Рассерженный Джин позволил усадить себя на диван. Элис села рядом:
– Я знаю. Я не хотела отстранять тебя.
Джин заметно смягчился:
– Элис, Лукас уже не ребенок, но он по-прежнему попадает в заварушки. Он с остервенением усложняет себе жизнь, как только может. Пару месяцев назад он сбежал из тюрьмы. И взял в заложницы молодую женщину.
– Она до сих пор для меня загадка, – вставила Элис, имея в виду Эйслин Эндрюс. – Это так не похоже на Лукаса – вовлекать еще кого-то.
– Именно об этом я и говорю. Он сбежал из тюрьмы, поступил так, как считал нужным, не советуясь с нами. Почему ты должна зависеть от него в своем решении, выходить за меня замуж или нет? Он знает, как я к тебе отношусь. Может, если бы ты вышла за меня после моего первого предложения, он бы не вырос таким буйным.
На лице Элис отразилась боль.
Джин вздохнул:
– Прости, это был удар ниже пояса.
– У Лукаса и так хватало проблем, когда он взрослел. Богатый по меркам резервации отчим-англо стал бы еще одной, дополнительной.
– Я знаю, – уступил Джин. – Но ты много лет отказывалась от брака из-за Лукаса. Когда он вырос и уехал учиться, ты сказала, что не можешь дать согласие уже из-за своего отца. – Он сжал в руках ее ладони. – Ни та ни другая причина не выдерживали никакой критики. Это были безосновательные оправдания, которые теперь исчезли.
– Давай не будем ничего менять, а?
Он покачал головой:
– Нет, Элис. Я буду любить тебя до последнего вздоха, но я мужчина. Мне нужны полноценные отношения. – Он наклонился к ней и вполголоса произнес серьезным тоном: – Я знаю, почему ты боишься выйти за меня замуж.
Она уронила голову и глубоко вздохнула, словно ожидая приговора. Джин убрал с ее лица черные как смоль волосы и с сочувствием посмотрел на нее.
– Ты связываешь секс с положением жертвы. Клянусь, я никогда не причиню тебе боль, как кто-то причинил раньше.
Она подняла на него глаза, полные слез:
– Что ты имеешь в виду?
– Нам надо было завести этот разговор много лет назад, но я не хотел этого делать против твоего желания. – Он на мгновение умолк, а потом снова ринулся вперед. – Ты боишься снова полюбить мужчину, а особенно – англо.
Элис закусила губу, и он понял, что попал прямо в точку.
– Ты считаешь, что, сохраняя дистанцию, не позволишь другим причинить тебе боль.
Он поднес к губам ее руки.
– Клянусь, я никогда – никогда! – не сделаю тебе больно. – Он провел губами по костяшкам пальцев. – Ты же отлично знаешь, что ты свет моей жизни, разве нет? Я люблю тебя. Только разреши, и я буду холить и лелеять твое тело. Зачем мне причинять боль человеку, который является неотъемлемой частью меня самого?
– Джин, – прошептала она сквозь слезы и прислонилась к нему.
Он обнял ее и прижал к себе с пылкой страстью, которую приберегал для своей любимой женщины. Потом поцеловал долгим и глубоким поцелуем.
С трудом оторвавшись от нее, он снова спросил:
– Когда ты выйдешь за меня замуж?
– Когда Лукаса выпустят из тюрьмы.
Он нахмурился:
– Бог знает, когда его выпустят.
– Пожалуйста, Джин, подожди до этого. Он не простит, если мы поженимся без него. И мы ведь не хотим, чтобы он снова сбежал. – Она тихо засмеялась.
Он улыбнулся, признавая в ее словах рациональное зерно. Он был уверен, что Лукасу станет легче, когда его мать счастливо выйдет замуж. Но, получив от нее почти полное согласие, он решил, что не время спорить.
– Ладно. Но я ловлю тебя на слове. Как только Лукаса выпустят. И пока… – пробормотал он, пристально глядя ей в глаза.
– А пока…
– А пока пусть все будет по-прежнему. Я с нетерпением буду тебя ждать, Элис Грейвольф.
– Входите, мистер Грейвольф.
Лукас переступил порог кабинета начальника тюрьмы.
– Пожалуйста, закройте дверь и садитесь.
Начальник тюрьмы Диксон не стал подниматься из-за стола ради заключенного, но и высокомерия тоже не выразил. Он с интересом посмотрел на вошедшего.
Лукас прошел по комнате и плюхнулся на стул, указанный тюремным боссом. К удивлению Диксона, в его поведении не было ни малейших признаков покорности. Этот парень был далеко не трус, он вел себя как гордый и неустрашимый человек. Его серый холодный взгляд был почти неподвижен. Он смотрел на Диксона без малейших признаков сожаления или раскаяния. Смирение и почитание в нем тоже явно отсутствовали.
– Похоже, что дисциплинарное наказание не отразилось на вашем физическом состоянии, – высказал Диксон вслух свое наблюдение.
По возвращении в тюрьму этого заключенного отселили подальше от остальных и лишили всех привилегий.
– Все нормально, – лаконично ответил Лукас.
– Может, чуть похудели. Пара дней хорошей столовской еды поправят дело.
Лукас перекинул ногу на ногу, положив стопу на колено.
– Если вы хотите высечь меня, то побыстрее, пожалуйста. Я хочу вернуться в свою камеру.
Диксон сдержался. Много лет имея дело с непокорными заключенными, он научился не поддаваться даже на явные провокации. Он встал из-за стола и подошел к окну, намеренно повернувшись спиной к Грейвольфу. Он надеялся, что тот сочтет это за знак доверия.
– Примененные к вам дисциплинарные меры даже близко не лежат к положенным за ваш побег.
– Ну спасибо, – саркастически отозвался Лукас.
– До произошедшего вы были образцовым заключенным.
– Я всегда стараюсь приложить максимум усилий.
И снова Диксон проявил высшую степень сдержанности:
– И я, и тюремное руководство внимательно ознакомились с вашим делом и проголосовали за то, чтобы добавить к вашему сроку и тем неделям, которые вы дополнительно себе заработали, еще шесть месяцев. Высокое пенитенциарное руководство одобрило наше решение.
Диксон быстро обернулся и успел увидеть изумление Грейвольфа, которое тут же скрылось за маской безразличия. Снова повернувшись лицом к окну, он спрятал улыбку. Мистер Грейвольф может сколько угодно показывать свою выдержку, но он такой же человек, как и все. Может, даже получше других. Диксону не часто встречались люди, готовые увеличить свой срок ради того, чтобы увидеть деда перед смертью.
Лукас Грейвольф вызывал у него восхищение, что случалось крайне редко и было не слишком приятно. Что бы сделал он сам, окажись в тех же обстоятельств, что и Грейвольф? Этот вопрос его очень беспокоил.
– Ваше решение увидеть умирающего деда стоило этих шести месяцев?
– Да.
Начальник снова вернулся к столу:
– Почему?
Лукас опустил ногу на пол и принял более уважительную позу:
– Джозеф Грейвольф был очень гордым человеком. Он упрямо придерживался индейских традиций, часто себе во вред. Мое пребывание в тюрьме беспокоило его больше, чем меня. Ему была невыносима сама мысль, что внук вождя племени находится за решеткой.
– Он был вождем?
Грейвольф кивнул:
– От этого ему было мало пользы. Он умер бедным, разочарованным, побежденным, как и многие мужчины моей расы.
Начальник изучил лежащее перед ним досье:
– Здесь говорится, что он владел землями.
– Три четверти которых у него выманили обманом. Он сдался. Перестал бороться. Перед тем как окончательно заболеть, он опустился до церемониальных танцев перед туристами. Религиозные церемонии, бывшие для него когда-то торжественными обрядами, превратились в развлекательные зрелища.
Внезапно Грейвольф вскочил с места. Диксон дернулся и потянулся было к тревожной кнопке, чтобы вызвать охрану, но сразу понял, что заключенный не угрожает ему физически, и снова положил руки на стол. Он полностью сосредоточился на Грейвольфе, который напряженно зашагал по комнате.
– Я был единственной надеждой деда. Он простил мне кровь белых и любил меня. Он видел во мне скорее сына, нежели внука. Для него было невыносимо знать, что я в тюрьме. Чтобы упокоиться с миром, ему нужно было увидеть меня на свободе, нужно было узнать, что я победил свое заключение. Вот почему я обязан был это сделать.
Он встал перед Диксоном, и тот подумал, что если этот человек не смог поколебать уверенность присяжных в том, что он виновен, значит, это было не под силу никому. От него исходила мощная энергия, он говорил живо, выразительно. В нем сочетались убежденность и страстность. Впустую пропадает такой талант красноречия. Жаль, что его лишили адвокатской практики.
– Я не собирался сбегать, мистер Диксон. Я же не идиот. Я просил разрешить мне уехать на пару дней, чтобы повидать деда. Два чертовых дня. Мне было отказано.
– Это противоречило правилам, – спокойно возразил Диксон.
– К черту правила! – рявкнул Лукас. – Они идиотские. Разве вы – те, кто управляет этим заведением, – не понимаете, какое благотворное влияние оказали бы заключенным небольшие уступки, возможность сохранить немного достоинства? – Он угрожающе наклонился через стол.
– Сядьте, мистер Грейвольф, – твердо произнес Диксон, показывая, что тот вышел за рамки.
Какое-то время они смотрели друг на друга в упор, потом Лукас снова плюхнулся на стул. Его красивое лицо помрачнело.
– Вы сами адвокат, – заметил Диксон. – Я думаю, вы понимаете, в каком свете вас выставляет этот поступок. – Он надел очки в серебряной оправе и просмотрел лежащий перед ним отчет. – Там еще была молодая женщина, мисс Эйслин Эндрюс. – Он глянул на Лукаса поверх очков. Ударение на последних словах указывало, что это скорее не утверждение, а вопрос.
Лукас промолчал, только непримиримо посмотрел на Диксона. По его взгляду невозможно было понять, о чем он думает. Диксон вернулся к отчету.
– Интересно, что она не стала выдвигать против вас никаких обвинений.
Лукас по-прежнему хранил молчание, правда, на щеке дернулся мускул.
В конце концов Диксон закрыл папку и снял очки:
– Можете возвращаться в вашу обычную камеру, мистер Грейвольф. На сегодня это все.
Лукас встал и направился к двери. Он уже взялся за ручку, когда Диксон его окликнул:
– Мистер Грейвольф, вы лично были ответственны за нападение на полицейских во время того бунта? Вы давали указания громить правительственные здания?
– Я организовывал протест. Судья и жюри признали меня виновным, – кратко ответил он, после чего открыл дверь и вышел.
Диксон еще долго смотрел на дверь после его ухода. Он знал, когда лжет преступник. И чувствовал, когда перед ним невиновный. Еще раз сверившись с делом Лукаса Грейвольфа, он принял решение и потянулся за телефоном.
Лукас шагал под конвоем обратно в камеру, его сердце билось как молот, хотя внешне он никак этого не показывал.
Он ожидал, что ему предъявят обвинение во взломе и вторжении, в нападении, похищении и бог знает каких еще преступлениях. Он страшился нового процесса. Процесса, который должен был стать дополнительным позором для его матери, усугубив при этом ее страдания.
Узнать, что побег стоил ему только лишних шести месяцев заключения, оказалось для него огромным сюрпризом. В оставшиеся десять месяцев ему будет чем заняться. Уже сейчас на маленьком столике в его камере высилась стопка писем с просьбами помочь юридической консультацией. Он не мог брать за них плату. Возможно, он уже никогда не сможет практиковать, но консультировать может. Среди индейцев имя Лукас Грейвольф значило лучик надежды. Он не отказывал никому, кто просил о помощи.
Но почему же Эйслин Эндрюс не выдвинула против него обвинения? И федеральные власти, и власти штата наверняка пытались соорудить против него дело. Но без ее показаний они могли предъявить ему только побег из тюрьмы. Почему же она не стала им помогать?
Лукас Грейвольф терпеть не мог быть у кого-то в долгу, но Эйслин Эндрюс он кое-что задолжал. Свою признательность.
Эйслин выскользнула из спальни и осторожно закрыла за собой дверь. В дверь позвонили еще раз. Торопливо убирая в простенький хвостик выбившиеся пряди, она бросилась в прихожую открывать. В коридоре она взглянула в зеркало и убедилась, что выглядит прилично. Она потянула на себя дверь, на ее лице читалось ожидание и играла полуулыбка.
Но, увидев, кто к ней пришел, она с застывшим взглядом замерла на месте. Ей пришлось опереться на дверь, чтобы не упасть. На какой-то момент ей даже показалось, что она вот-вот потеряет сознание.
– Что ты здесь делаешь?
– Я снова тебя напугал?
– Ты… вышел?
– Да.
– Когда?
– Сегодня. На этот раз официально. Я теперь свободный человек.
– Мои поздравления.
– Спасибо.
Разговор был каким-то диким, но Эйслин подумала, что для человека, только что испытавшего шок, она держится очень прилично. При виде Лукаса Грейвольфа она даже не упала в обморок. Удержаться на ногах ей помогла дверь, но ладони так повлажнели от пота, что она боялась, как бы они не заскользили по гладкой поверхности. Во рту пересохло, но дара речи она не потеряла. По крайней мере, не совсем. Перевернись мир с ног на голову, она бы вряд ли могла меньше удивиться. Принимая все перечисленное во внимание, она вела себя отлично.
– Я могу войти?
Она непроизвольно подняла руку к горлу:
– Я… не думаю, что это хорошая идея.
Господи! Лукас Грейвольф в ее доме? Нет!
С минуту он разглядывал носки сапог, потом поднял на нее серые глаза. Глаза, которые невозможно забыть.
– Это важно, иначе я не стал бы тебя беспокоить.
– Я…
– Я только на минуту. Пожалуйста.
Она смотрела куда угодно, только не на него. Она понимала, что его решимость сродни твердости гибралтарской скалы. В тоне слышался намек на смирение, но за ним высилась индейская решительность многих поколений.
В конце концов она коротко кивнула и посторонилась. Лукас вошел в квартиру, и она закрыла за ним дверь. В прихожей внезапно стало тесно. Она находилась с ним под одной крышей не больше десяти секунд, а ей уже стало трудно дышать.
– Хочешь чего-нибудь выпить? – хрипловато поинтересовалась она.
«Скажи «нет», скажи «нет»!»
– Да, пожалуйста. Ты моя первая остановка.
Она чуть не споткнулась по пути на кухню.
Почему у нее? Почему по пути домой он в первую очередь заехал к ней?
Она подошла к шкафчику за бокалами. Руки у нее дрожали.
– Содовую будешь? – спросила она.
– Да, отлично.
Она вытащила из холодильника банку и открыла ее. Газировка брызнула фонтаном. Эйслин быстро выдернула полотенце и неуклюже промокнула руку, вытерла столешницу. Неловкими движениями она открыла морозилку, выбила кубики льда и кинула их в бокал. И, только налив содовую поверх льда, она обернулась. И в замешательстве поняла, что смотрит ему в грудь. Она с удивлением осознала, что Грейвольф до сих пор стоит.
– Извини. Садись, пожалуйста. – Она кивнула в сторону стола.
Он выдвинул стул и сел. Принял бокал с кратким «спасибо». Его глаза блуждали по кухне. Он задержал взгляд на стойке ножей, потом медленно перевел глаза на Эйслин:
– Я не пустил бы в ход нож.
– Я знаю. – Эйслин села за стол напротив него, боясь, что ноги откажутся ей служить. – Я имею в виду, что теперь я это знаю. Тогда я была перепугана до смерти.
– Ты продемонстрировала замечательную храбрость.
– Правда?
– Я думаю, да. Но ты ведь была моей первой заложницей.
– А ты моим первым похитителем.
За этим должны были бы последовать взаимные улыбки. Но они оба остались серьезными.
– Твои волосы отросли заново?
– Что?
– Твои волосы. Помнишь прядь, которую я откромсал?
– Ой, да, – смущенно ответила она. И бессознательно потянулась к укороченному локону. – Он там, внутри. Уже почти незаметно.
– Хорошо.
Он отпил содовой. Эйслин стиснула руки и зажала их между коленями, чтобы не дрожали. Ей так сковало грудь от напряжения, что она боялась, как бы ее не хватил сердечный приступ. Она испугалась, что может задохнуться.
Минута шла за минутой, и она не знала, сколько еще выдержит. Но молчание было еще хуже их странного разговора, и она спросила:
– Ты уже был дома? Виделся с матерью?
Он покачал головой:
– Я же сказал, что ты моя первая остановка.
Он даже не повидался с матерью и сразу приехал к ней? «Подожди, Эйслин, не паникуй».
– Как ты сюда добрался?
– Мама и Джин приезжали ко мне на прошлой неделе. И Джин оставил на стоянке мою машину.
– О… – Она вытерла о джинсы потные ладони. Но руки казались ледяными, а в ногах словно прекратилось кровообращение. – Почему ты приехал?
– Чтобы поблагодарить тебя.
Она вздрогнула и посмотрела ему в лицо. У нее все внутри перевернулось от его твердого прямого взгляда.
– Поблагодарить меня?
– Почему ты не стала выдвигать против меня обвинения?
Она с облечением выдохнула. Если это все, что его интересует, она переживет.
– Шериф и те полицейские, что за тобой приехали, вообще обо мне не знали. – Она стала рассказывать, что произошло после его поимки. – Они увезли тебя, и только потом заметили, что я спускаюсь с горы.
Их взгляды на мгновение встретились. Они оба вспомнили о том, что произошло на той горной вершине.
Эйслин снова быстро заговорила.
– Они… ну, в общем, стали меня допрашивать, кто я такая и что делала там с тобой. – Она вспыхнула, вспоминая, как ей было неловко. Она предполагала, что допрашивавшие ее мужчины догадываются, что она только что занималась любовью. Волосы в беспорядке, губы припухли от обжигающих поцелуев, груди подрагивают…
– И что ты им сказала?
– Я солгала. Я сказала, что заметила, как ты голосуешь, и подвезла тебя. Отрицала, что мне было известно о твоем побеге. Я сказала, что согласилась подвести тебя до дома твоего деда, поскольку он был тяжело болен и я тебя пожалела.
– Они тебе поверили?
– Полагаю, да.
– Тебя могли привлечь к ответственности.
– Но не привлекли.
– Ты могла бы обвинить меня во множестве преступлений, Эйслин. – Ее имя, произнесенное вслух, заставило вздрогнуть их обоих. Они пристально посмотрели друг другу в глаза, потом отвели взгляды. – Почему ты не сказала им правду?
– Какой в этом был смысл? – Она встала и нервно заходила по кухне. – Я была в безопасности. А ты вернулся в тюрьму, тем или иным способом.
– Но тебе… причинили вред.
Эвфемизм, не обманувший ни ее, ни его. Они оба понимали, что при желании она могла обвинить его в изнасиловании, и его, скорее всего, признали бы виновным. Ее слово против его – но кто ему поверит?
– Царапина на руке была поверхностной. Кроме того, это же не ты меня поранил. – Они понимали, что он имел в виду не царапину, но им казалось благоразумным притвориться, что именно ее. – Я считаю, что зря тюремное начальство не дало тебе повидаться с дедом. В моих глазах твой побег оправдан. Вред никому не причинен. Правда.
– И никто тебя не хватился?
Ей стоило больших усилий поступиться гордостью, но она ответила правду:
– Нет.
Она вернулась домой, как только ей разрешила полиция. Пресса при аресте не присутствовала, так что никто не узнал, что она была замешана.
– А сотрудники твоего бизнеса? – спросил он.
– А что с ними?
– Ты сказала, что они тебя хватятся.
– Естественно, я это сказала.
– Ох, – он огорченно тряхнул головой, – значит, нет никаких сотрудников.
– Тогда не было. Но сейчас я наняла двоих.
Он усмехнулся:
– Не волнуйся. На этот раз я не собираюсь направлять на тебя нож.
Эйслин улыбнулась в ответ, потрясенная его красотой. Первый шок прошел, и она впервые смогла как следует его рассмотреть. Волосы спереди подстрижены, но по бокам и сзади спускаются ниже плеч. На бронзовой коже никаких следов тюремной бледности. Спроси она, каким образом, он бы мог ответить, что каждый день бегал в тюремном дворе. Он наворачивал круги, пока не пробегал нужное количество миль, что немало способствовало его прекрасной физической форме.
В правом ухе по-прежнему блестела серебряная сережка. А крестик все так же покоился в темных волосках на его груди, которую она видела в распахнутой рубашке. Джинсы и рубашка были явно новыми. Наверное, его мать и Джин принесли их ему специально перед освобождением. Она отметила уже знакомые ковбойские сапоги и бирюзовый пояс на стройной талии.
– Ладно, – произнес он, поднимаясь на ноги, – я обещал, что зайду ненадолго. Я только хотел поблагодарить тебя за то, что ты не стала добавлять мне неприятностей.
