Текст книги "Чарлз Дарвин"

Автор книги: Самуил Соболь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Как уже было указано, в формировании воззрений молодого Дарвина сыграли выдающуюся роль передовые геологические идеи Ляйелля. На протяжении путешествия Дарвин все глубже овладевал учением Ляйелля, последовательно прилагая его ко все более широкому кругу явлений. В «Путешествии натуралиста» он пользуется каждым случаем, чтобы снова подчеркнуть несостоятельность теории катастроф, главными выразителями которой были в то время знаменитый французский палеонтолог и сравнительный анатом Кювье и его ученики, и. наоборот, указать значение обычных, повседневных физических факторов, которые, непрерывно действуя на протяжении громадных периодов времени, приводят к грандиозным геологическим изменениям.

Основной принцип Ляйелля – требование отыскивать для объяснения явлений прошлого причины, действующие и в настоящее время, и учитывать постоянно фактор времени – Дарвин уже во время путешествия начал применять и к объяснению биологических процессов: к вопросу о соотношении вымерших, ископаемых млекопитающих с современными родственными им формами, о причинах вымирания, об условиях, в которых могли обитать вымершие гигантские млекопитающие Южной Америки, о географическом распространении видов животных и растений, о способах расширения ареала (область обитания вида), о заселении животными и растениями океанических островов и т. д. Таким образом, путешествие на «Бигле» действительно привело Дарвина к отказу от метафизического представления о неизменности видов, натолкнуло его на поиски естественных причин изменения существующих и возникновения новых видов животных и растений, послужило прочным фундаментом для построения его эволюционного учения. В дальнейшем мы рассмотрим подробнее те наблюдения и обнаруженные Дарвином уже во время путешествия факты, которые непосредственно привели его к новым воззрениям.

* * *

Заканчивая рассмотрение результатов путешествия Дарвина, надо сказать несколько слов и о тех чувствах и мыслях, которые были вызваны у Дарвина наблюдениями над жизнью разных народов и классов. Варварское истребление испанцами индейцев, ужасное положение негров-рабов в Бразилии, невероятно тяжелые, беспросветные условия труда чилийских горняков, первобытная культура обитателей Огненной Земли, которых не коснулась еще «благодетельная рука цивилизация», и вымирание под влиянием этой самой «цивилизации» таитян и новозеландцев – обладателей своеобразной, но высокой культуры, методы колонизации Австралии и Тасмании, применявшиеся англичанами, и жестокое уничтожение ими туземного населения – вот тот клубок социально-экономических и политических процессов и событий, свидетелем которых стал Дарвин.

Дарвин принадлежал к старинной интеллигентной и свободомыслящей семье и был воспитан в духе буржуазного либерализма. Отсюда его симпатии к политической борьбе и программе партии вигов, либеральные лозунги которых он, подобно другим наивным в политическом отношении интеллигентам, принимал за чистую монету. Он не замечал ни реакционной антирабочей политики вигов, ни того, что они поддерживали жестокую колониальную политику английского правительства. Не видел он и того, что выдвинутый вигами под давлением народных масс лозунг избирательной реформы объяснялся тем, что «они хотели свергнуть своих врагов всякой ценой, но только не ценой… парламентской реформы»[3]3
  К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. X, стр. 408.


[Закрыть]. Отсюда же отрицательное отношение Дарвина к невольничеству, к неэкономной, нерациональной, с точки зрения английского промышленника, эксплуатации пролетаризирующегося чилийского крестьянства, к католическим миссионерам, которые «распространяют цивилизацию», но вместе с тем стремятся превратить цивилизуемых одновременно в христиан и рабов и приводят их к вымиранию. Дарвин должен был признать, что «где бы ни ступила нога европейца, смерть преследует туземца. Куда мы ни бросим взор, – на обширные ли просторы обеих Америк, на Полинезию, на мыс Доброй Надежды или на Австралию, – повсюду мы наблюдаем один и тот же результат»[4]4
  Чарлз Дарвин. Путешествие натуралиста вокруг света на корабле «Бигль», стр 462. Географгиз. М. 1955.


[Закрыть]. Разумеется, не в пример вигам-политикам Дарвин в своей отрицательной оценке этих явлений исходил прежде всего из чувства гуманности, человеколюбия.

Сравнивая темнокожие народы с их колонизаторами, Дарвин всегда отдавал предпочтение первым. Он восторгался умом и благородством характера негров, которые, по его словам, отличаются удивительной живостью и жизнерадостностью, добродушием и мужеством. Он считал, что их умственные способности «чрезмерно недооцениваются; они активные работники во всех необходимых производствах. Если число свободных чернокожих будет увеличиваться… и недовольство своим неравноправным положением по сравнению с белыми среди них станет усиливаться, то эпоха всеобщего освобождения не за горами… Я убежден, что в конце концов они захватят власть в свои руки… наступит день, когда они предъявят требования на собственные права, причем они забудут отомстить своим врагам»[5]5
  Чарлз Дарвин. Соч., т. 1, стр. 476. Биомедгиз. 1935.


[Закрыть].

В равной мере его приводили в восхищение героизм южноамериканских индейцев, этого свободолюбивого народа, ведшего борьбу с испанцами за свои исконные земли и права, красота и мягкость таитян, энергичность новозеландцев, скромность и трудолюбие индейцев острова Чилоэ. И одновременно он дает самую безотрадную характеристику бразильским рабовладельцам – невежественным, трусливым, хитрым, чувственным и жестоким, людям, отличающимся, по словам Дарвина, «малой возвышенностью характера». Он подчеркивает, что индейцы Чилоэ были проданы в рабство своим христианским учителям, что «всепрощение» католиков распространяется только на людей богатых, что «христианское человеколюбие» белых не мешает им с бесчеловечной жестокостью истреблять индейцев и распродавать поодиночке семьи негров, что жестокость индейцев к захваченным ими в плен белым – справедливый ответ на поведение испанцев.

Дарвина особенно угнетали и приводили в негодование «объем, в каком ведется работорговля, дикость, с какой она защищается, порядочные (!) люди, заинтересованные в ней», жестокое обращение с неграми, «кого цивилизованные дикари в Англии вряд ли причисляют к своим братьям, даже в глазах бога». Описывая ужасы рабства, Дарвин заключает: «Представьте себе, что над вами вечно висит опасность того, что жену вашу и ваших маленьких детей… оторвут от бас и продадут, подобно скоту, первому, кто подороже заплатит за них! А ведь такие дела совершают и оправдывают люди, которые исповедуют «люби ближнего, как самого себя»… Кровь закипает в жилах и сердце сжимается при мысли о том, какая огромная вина за это – ив прошлом и в настоящее время – лежит на нас, англичанах, и на потомках наших, американцах, с их хвастливыми криками о свободе»[6]6
  Чарлз Дарвин. Путешествие натуралиста…, стр. 522–523.


[Закрыть].

* * *

Путешествие Дарвина вокруг света продолжалось, как записал он в своем «Путевом дневнике», пять лет и сто тридцать шесть дней. 2 октября 1836 года «Бигль» бросил якорь в Фалмутской бухте, на крайнем юго-западе Англии, и в ту же ночь Дарвин отправился почтовым дилижансом к себе домой, в Шрусбери.

Несколько месяцев после возвращения на родину Дарвин провел в Кембридже, занимаясь разборкой и систематизацией своих коллекций, которые хранились у Генсло. С марта 1837 года он поселился в Лондоне, где прожил пять с половиной лет – до сентября 1842 года. За эти годы он опубликовал «Путешествие натуралиста» (1839), монографию «Коралловые рифы» (1842), первые четыре тома «Зоологических результатов путешествия» и напечатал в «Трудах» Лондонского геологического и Лондонского зоологического обществ ряд статей и сообщений по геологии и зоологии, которые предварительно были доложены им на заседаниях этих обществ.

Кроме того, он проделал значительную часть работы по подготовке к печати двух других монографий по геологии – «Вулканические острова» и «Берега Южной Америки», которые, однако, были литературно оформлены им в 1843 и 1845 годах и вышли в свет в 1844 и 1846 годах.

Все эти труды очень скоро создали Дарвину широкую известность не только в Англии, но и за ее пределами как выдающемуся | путешественнику, геологу и зоологу. В возрасте 27–32 лет Дарвин был уже признанным ученым-натуралистом, стоявшим в ряду самых передовых естествоиспытателей своего времени, пролагателей новых путей в геологической науке. В 1837 году он получил степень магистра наук в своем родном университете – в Кембридже, а в 1836–1839 годах был избран членом Зоологического, Энтомологического, Геологического, Географического обществ и высшего научного учреждения Англии– Лондонского королевского общества. С 16 февраля 1838 года до 19 февраля 1841 года он состоял одним из секретарей Лондонского геологического общества, развив на этом посту энергичную деятельность.

Однако с конца 30-х годов здоровье Дарвина начало сильно сдавать. Частые и мучительные головокружения, тошноты, слабость не оставляли его уже до конца жизни и по временам надолго отрывали от работы. В январе 1839 года Дарвин женился на своей двоюродной сестре Эмме Веджвуд, дочери Джосайи Веджвуда – «дяди Джоса», который в 1831 году помог ему отправиться в кругосветное путешествие. В 1841 году, после рождения второго ребенка, Чарлз и Эмма Дарвины решили оставить Лондон и поселиться где-нибудь в деревне неподалеку от Лондона. Решение это было принято ими с целью создать для болезненного Чарлза Дарвина спокойные и благоприятные для успешной работы условия. К юго-востоку от Лондона, в деревне Даун, они приобрели небольшой дом с маленьким участком земли. Средства для этой, покупки были предоставлены Чарлзу его отцом доктором Дарвином.

Поселившись в Дауне в сентябре 1842 года, Дарвин изредка выезжал в Лондон и другие города Англии для встреч с учеными, участия в научных съездах, на курорты и в гости к родичам и друзьям. Отчетливо сознавая свою ответственность перед наукой, необходимость осуществления громадных научных задач, которые он поставил перед собой, и крайнюю ограниченность своих физических сил, подорванных длительной болезнью, Дарвин неизменно экономил время. Только исключительно строгий режим, упорядоченность труда и отдыха да заботливый уход жены позволили Чарлзу Дарвину осуществить свой поистине гигантский труд. На протяжении сорока лет жизни в Дауне, с сентября 1842 года до дня смерти, наступившей 19 апреля 1882 года, великий «даунский отшельник» написал и опубликовал множество больших и малых сочинений, каждое из которых явилось новым, революционным словом в биологии, сочинений, которые полностью перестроили всю теоретическую биологию и подвели рациональную научную основу под сельскохозяйственные науки.

* * *

Еще в Лондоне, начав работу над своими геологическими и зоологическими монографиями, Дарвин приступил к собиранию разнообразных материалов по вопросу о происхождении видов растений и животных и к подробному обсуждению этой проблемы. Значение научного подвига Дарвина, сумевшего найти материалистическое решение «тайны из тайн», как назвал эту проблему Ч. Ляйелль, станет достаточно ясным, если коротко познакомиться с состоянием этого вопроса до Дарвина.

С древнейших времен люди пытались объяснить происхождение огромного разнообразия видов животных и растений, которые населяют различнейшие уголки Земли. Но людей поражало не одно только многообразие форм. Люди видели также, что каждое животное или растение построено удивительно целесообразно, каждый орган устроен в соответствии с выполняемой им задачей и все тело в целом работает как какой-то удивительно слаженный механизм, напоминающий механизмы, придуманные человеком. Видя, что каждый вид организмов неизменно, из поколения в поколение производит себе подобное потомство, люди пришли первоначально к той мысли, что все многообразие видов растений и животных возникло в «начале времен» и что целесообразность устройства и жизнедеятельности организмов также Изначальна.

Это представление было в дальнейшем поддержано и возведено в непререкаемую догму религиями разных народов: все виды животных и растений созданы богом при «сотворении мира», причем бог, создавая каждую из многих тысяч форм, организовал ее по заранее задуманному плану, так же как человек, строя ту или иную машину, устраивает ее в соответствии с задуманным им планом. Таким образом якобы и возникла удивительная целесообразность, наблюдаемая в живой природе, в строении и жизнедеятельности каждого животного и растения.

Вера в неизменность, первозданность и изначальную, «божественную» целесообразность видов стала религиозной догмой, сомнение в которой считалось величайшей ересью. Во второй половине XVIII века великий шведский натуралист, создатель первой научной классификации растений и животных Карл Линней провозгласил эту догму исходным положением, научной аксиомой зоологии и ботаники: «Видов существует столько, сколько их создало вначале бесконечное существо». Однако уже в то время, в XVIII веке, многие натуралисты, изучая животных и растения, видели, что дело обстоит далеко не так просто. Больше всего бросалось в Глаза известное сходство строения видов, образующих как бы «родственные» группы; в пределах же отдельных видов начали подмечать индивидуальную изменчивость, которая иногда вырастала до такой степени, что крайние формы весьма резко отклонялись от видового типа, как бы превращаясь в самостоятельные виды. Эти наблюдения приводили к мысли, что, во-первых, виды вовсе не неизменны, не постоянны, и, во-вторых, что достаточно обширные группы организмов обладают единством строения, которое могло возникнуть в результате их происхождения от общих предков. Даже сам Линней должен был в конце концов признать, что далеко не все виды являются «первозданными», что первоначально творец создал лишь несколько десятков различных организмов, от которых, в результате главным образом скрещиваний, произошли уже чисто естественным путем все остальные виды.

Значительно дальше Линнея пошли в, том же XVIII веке знаменитые зоологи того времени Бюффон и Паллас, но оба под давлением церкви и государства вынуждены были отказаться от своих революционных идей. Ни один из них, впрочем, не сумел создать теорию эволюции, т. е. объяснить, в силу каких естественных законов природы мог происходить и как происходил процесс преобразования одних видов в другие. Такую попытку, правда, довольно фантастического характера, сделал дед Чарлза Дарвина доктор Эразм Дарвин в конце XVIII века. Однако в его теории было и разумное зерно: в качестве важнейшего фактора, преобразующего организмы, он принимал упражнение организмом тех или иных органов; упражнение развивает и изменяет орган, а результаты этого изменения передаются потомству в силу наследственности; так постепенно накапливаются изменения, которые через некоторое число поколений приводят к более или менее полному преобразованию организма.

Первым, кто создал целостную теорию эволюции органического мира, был, однако, не Эразм Дарвин, а великий французский ботаник и зоолог Жан-Батист Ламарк. Его сочинение «Философия зоологии», в котором он наиболее полно и последовательно изложил свое эволюционное учение, вышло в 1809 году, в том самом году, когда родился Чарлз Дарвин. Ламарк утверждал, что первичные организмы возникли из неживой материи естественным путем, а не по воле «творца». Различное строение организмов, заявлял Ламарк, позволяет расположить их в последовательный ряд, в цепь форм, начинающуюся наиболее низко организованными существами, постепенно усложняющуюся и заканчивающуюся наиболее сложно организованными животными – млекопитающими и в их числе человеком. Более сложные организмы произошли от менее сложных в силу естественного, присущего всем организмам стремления к совершенствованию, к прогрессу.

Именно это стремление (которое, кстати сказать, уже многим современникам Ламарка казалось не более понятным, чем воля бога) вело последовательно к возникновению все более и более сложных групп растений и животных; оно обусловило постепенную градацию организмов, т. е. возможность расположить их в виде все усложняющейся цепи или лестницы живых существ.

Основным же фактором, ведущим к изменению видов, к образованию в пределах вида форм (разновидностей и пр.), хорошо приспособленных к условиям среды, является непосредственное действие на организм условий его обитания. Так это происходит у растений и низших животных. Что же касается высших животных, то у них, как утверждал Ламарк, дело происходит несколько сложнее: изменяющиеся условия среды порождают у животных новые потребности; изменение потребностей вызывает изменение у животного его привычек, образа жизни, повадок; в силу этого животное начинает усиленно упражнять или, наоборот, перестает совершенно упражнять те или иные органы, и последние в результате либо развиваются, увеличиваются, либо начинают хиреть, уменьшаться; изменение органов передается по наследству потомству и, накапливаясь, приводит к образованию новых рас, разновидностей, видов.

Теории Эразма Дарвина и Ламарка не встретили сочувствия у современников. Слишком много в них было неясного, противоречивого, необоснованного, да и фактический материал, на котором они были построены, не отличался ни достаточной широтой, ни достаточной доказательностью. Африканское животное с короткой шеей и короткими ногами, пытающееся дотянуться до высоко расположенных на деревьях листьев, в силу чего оно все больше и больше вытягивает шею и ноги и постепенно превращается таким путем в жирафу, справедливо казалось продуктом чистой фантазии. Когда Дарвин изучал в Эдинбурге под руководством молодого профессора зоолога Р. Гранта морских беспозвоночных, Грант как-то на прогулке познакомил его с теорией Ламарка. Дарвин выслушал рассказ Гранта «безмолвно и с изумлением», но его слова не произвели на юного натуралиста «никакого воздействия». «Уже до этого, – говорит Дарвин в «Автобиографии», – я прочитал «Зоономию» моего деда, в которой отстаиваются подобные же воззрения, но и они не оказали на меня никакого воздействия». То, что более всего отталкивало Дарвина от такого рода теорий, было «крайне невыгодное соотношение в них между рассуждениями и приводимыми фактическими данными».

Хотя в молодости Дарвин, как мы уже указывали выше, был достаточно равнодушен к религии, он вместе с тем не склонен был сомневаться в буквальной истинности каждого слова Библии или вступать в спор с религией по поводу какого-либо из ее догматов. Его трезвый ум побуждал его, не отвлекаясь какими-либо теориями или догматами, собирать строго проверенные факты, тщательно изучая и допрашивая природу. Но когда факты непосредственно предстали перед ним и во всей своей несомненности начали противоречить догмату о неизменности и первозданности видов, Дарвин тотчас же приступил к критической переоценке внушенных ему и безраздельно господствовавших в то время представлений. Его не остановило даже то обстоятельство, что крупнейшие авторитеты того времени Кювье и сам Ляйелль активно поддерживали эти метафизические, религиозные представления о живой природе.

Дарвин не раз указывал, что из всех сделанных им во время путешествия наблюдений и открытий особенно большую роль в формировании его эволюционных взглядов сыграло, во-первых, открытие в четвертичных отложениях пампасов костей и целых скелетов вымерших гигантских неполнозубых и, во-вторых, установление им факта широкой изменчивости вьюрков и других животных, обитающих на различных островах Галапагосского архипелага.

Открытие вымерших патагонских неполнозубых сыграло, несомненно, роль первого толчка: обнаружив впервые эти кости в ноябре 1832 года, Дарвин был поражен их явным сходством со скелетами нынешних мелких неполнозубых, обитающих в тех же районах Южной Америки, где некогда жили вымершие гигантские броненосцы и ленивцы. Вполне вероятно, однако, что он не сразу осознал значение этого факта и только позднее задумался над вопросом, как объяснить то обстоятельство, что на всем земном шаре эти животные встречаются только там, где около миллиона лет назад жили такие же животные, но гигантского размера, т. е. не являются ли нынешние неполнозубые изменившимися и измельчавшими потомками вымерших?

Путешествие день за днем умножало число различных наблюдений, противоречивших догме постоянства и первозданности видов. И когда в сентябре 1835 года «Бигль» достиг Галапагосского архипелага, Дарвин был уже вполне подготовлен к тому, чтобы полностью осознать огромное значение совокупности фактов, представших здесь перед ним.

Галапагосский архипелаг представляет собой группу скалистых островков вулканического происхождения, расположенных в районе экватора к западу от Южной Америки. Островки эти, отделенные друг от друга глубокими проливами, геологически недавнего происхождения, т. е. возникли в сравнительно не очень отдаленное от нас геологическое время; но поскольку они образовались в результате деятельности подводных вулканов, то первоначально, в момент поднятия островков над уровнем моря, все они были необитаемы. Между тем, сейчас они достаточно густо заселены различными растениями, птицами, ящерицами и черепахами. Дарвину сразу бросилось в глаза, что на всех организмах, населяющих Галапагосские острова, «лежит печать американского происхождения», т. е. что они обнаруживают общее сходство с соответствующими американскими организмами, хотя и представляют собой не только другие виды, но и другие роды, а иногда даже другие семейства.

Таким образом, напрашивается вывод, что все галапагосские организмы не являются первозданными, а произошли от американских предков, которые различными способами попали с материка на Галапагосские острова (были занесены течениями, на плавающих стволах деревьев, по воздуху и пр.) и здесь в новых для них условиях постепенно изменялись, превратившись в новые виды. Более того, Дарвин заметил, что ящерицы, черепахи, вьюрки и пересмешники с разных островков архипелага принадлежат к разным видам того же рода, и это образование различных видов на разных островках он правильно объяснил невозможностью для организмов данного вида преодолеть расстояние между островками из-за сильных течений в проливах и глубины проливов, т. е. их изоляцией на разных островках.

Согласно традиционному метафизическому представлению о неизменности и первозданности видов все эти явления можно было «объяснить» только… прихотью бога! Но в 1835 году такое объяснение уже никак не могло удовлетворить Дарвина. Ознакомившись с явлениями животной жизни на Галапагосском архипелаге, он тут же записал в своем дневнике: зоология архипелагов заслуживает изучения, так как «такого рода факты подорвали бы учение о неизменности видов». Следовательно, в 1835 году Дарвин, не имея еще никакой эволюционной теории, уже нацело отказался от метафизического учения о неизменности видов. С этого же времени начался его отход от религии, который в конечном счете привел его к атеизму.

В июле 1837 года, после того как палеонтологические коллекции, собранные в Патагонии, и коллекции с Галапагосских островов были им вновь тщательно пересмотрены, Дарвин записал в своем рабочем «Дневнике»: «В июле начал первую записную книжку о трансмутации [т. е. превращении] видов. Начиная приблизительно с марта этого года был сильно поражен характером южно-американских ископаемых и видов Галапагосского архипелага. Эти факты (особенно последний) положили начало всем моим воззрениям». Однако занятый подготовкой к печати своих зоологических и геологических монографий» Дарвин мог лишь исподволь заниматься вопросом о происхождении видов. Но уже тогда, в 1837 году, он пришел к идее естественного отбора, к идее о выживании приспособленных к условиям среды организмов и вымирании неприспособленных, как основном, ведущем факторе эволюционного процесса. Он считал, однако, что должен собрать обширный арсенал фактов» которые сделали бы новую эволюционную теорию неопровержимой и предохранили бы автора ее от того положения, в каком оказались его дед, Ламарк, Жоффруа Сент-Илер и некоторые другие его предшественники. Дарвин стремился обеспечить полное торжество теории эволюции, окончательно разрушить метафизические, религиозные представления о происхождении видов и понимал, что стоящая перед ним задача не только крайне ответственна, но и неимоверно трудна, так как он был почти одинок: ему противостояли церковь и официальная, университетско-академическая наука во всем мире.

В мае 1842 года, отдыхая в Шрусбери в доме своего отца и в Мэре – имении Джосайи Веджвуда, Дарвин сделал попытку очень коротко резюмировать для самого себя основные положения своей теории и карандашом набросал на 35 страницах очерк, который не стал никому показывать[7]7
  Лишь через 12 лет после его смерти этот очерк был найден сыном Дарвина Френсисом среди бумаг отца и издан в 1909 году.


[Закрыть]. Еще два года спустя Дарвин почувствовал, что его теория вполне созрела, и, хотя и полагал, что ему необходимо собрать и изучить еще нема– до фактического материала, он значительно расширил очерк 1842 года, доведя его до 230 страниц; этот труд в настоящее время известен под названием «Очерк 1844 года». Издав в 1846 году свою последнюю, третью, геологическую монографию, Дарвин решил, что до того, как он приступит к подготовке своего большого труда о видах, он должен тщательно исследовать на конкретном примере вопрос о границах вида. В качестве такого примера он избрал группу мелких морских рачков – усоногих раков, в которой видовые отношения крайне неясны и запутаны. Приступив со свойственной ему тщательностью к исследованию усоногих раков, Дарвин детальнейшим образом изучил анатомию, индивидуальное развитие и биологию всех известных представителей этой группы, как современных, так и вымерших, и в 1851–1854 годах издал, наконец, обширное четырехтомное сочинение об усоногих раках – исчерпывающее описание систематики, географического распространения, анатомии, эмбриологии и биологии их, с подробным определением каждого вида.

Это сочинение полностью сохраняет свое научное значение до нашего времени, а для Дарвина оно явилось важным этапом в разработке им вопроса о происхождении видов, наглядно доказав, что вид не есть нечто твердое, абсолютно неизменное, застывшее в жестких границах. Границы вида всегда колеблются, так как особям каждого вида свойственна широкая индивидуальная изменчивость, в силу чего нередко между близкими видами трудно бывает провести строгую границу.

Теперь Дарвин решил, наконец, что он вполне готов к тому, чтобы выступить перед всем миром со своей эволюционной теорией. Он познакомил с рукописью 1844 года своих друзей – Чарлза Ляйелля и ботаника Джозефа Гукера. Оба они, особенно Ляйелль, хотя и не приняли сразу теорию Дарвина, все же поняли, что имеют дело с трудом величайшего научного значения, и начали торопить Дарвина, побуждая его возможно скорее закончить и опубликовать свой труд, так как, говорили они, его могут опередить. Но Дарвин по природе своей не умел торопиться. Вопрос о приоритете имел для него неизмеримо меньшее значение, чем тщательная и всесторонняя обработка материала. В 1857 году он коротко изложил сущность своей теории в длинном письме, адресованном американскому ботанику Аза Грею, который на протяжении многих лет переписывался с Дарвином по вопросам систематики и географии растений.

В течение 1854–1858 годов Дарвин обрабатывал главу за главой своего обширного труда о происхождении видов, полагая закончить его через два-три года. Но неожиданные события вынудили его изменить принятый им план.

В июне 1858 года Дарвин получил от одного из своих корреспондентов – зоолога Альфреда Уоллеса, занимавшегося коллекционными сборами на Зондских и Молукских островах, рукопись статьи, в которой Уоллес развивал ту же самую теорию происхождения видов, какую построил Дарвин. Дарвин был страшно поражен этим сходством, под непосредственным впечатлением которого он писал Ляйеллю: «Никогда не видел я такого поразительного совпадения; если бы у Уоллеса была в руках моя рукопись 1842 г., он не мог бы сделать лучшего сокращенного обзора!». Различие между двумя эволюционистами было, однако, существенным: теория Дарвина была плодом двадцати одного года упорного труда, и его сочинение, наполовину уже написанное, представляло собой фундаментальный труд, построенный на широкой фактической основе. Уоллес начал разрабатывать свою теорию в 1855 году, за три года до написания им статьи, присланной Дарвину, и самая эта статья представляла собой только краткое предварительное сообщение с немногочисленными примерами. Было между Дарвином и Уоллесом и различие по существу: Дарвин строил свою теорию естественного отбора на основе практического опыта животноводов и растениеводов, которые издавна применяли искусственный отбор для выведения новых пород домашних животных и сортов культурных растений, между тем как Уоллес, в противоположность Дарвину, считал, что этот опыт совершенно не приложим к диким животным и растениям.

Как бы то ни было, предсказание Ляйелля оправдалось: Дарвина предвосхитили. Тем не менее Дарвин поступил так, как подсказала ему совесть честного ученого: он послал статью Уоллеса Ляйеллю с просьбой опубликовать ее в одном из лондонских научных журналов. Однако Ляйелль и Гукер, уже давно знакомые с работой и идеями Дарвина, читавшие его «Очерк 1844 года», не могли согласиться с этим предложением. Они настояли на том, чтобы Дарвин передал им документы, подтверждавшие его приоритет: главу о естественном отборе из «Очерка 1844 года» и письмо Аза Грею 1857 года. Оба эти документа они решили представить вместе со статьей Уоллеса на суд научной общественности Англии.

1 июля 1858 года работы Дарвина и Уоллеса были доложены на специальном общем собрании Линнеевского общества – одного из старейших естественнонаучных обществ Англии, а в августовской книжке журнала этого общества все три работы были напечатаны. Они произвели громадное впечатление на английских биологов и геологов. От этих работ уже нельзя было просто отмахнуться, как это обычно делали в отношении эволюционистов, которых в лучшем случае не принимали всерьез, рассматривая их труды как плод досужей фантазии. На этот раз эволюционная теория была предложена ученым, пользовавшимся европейской известностью и всеобщим уважением как один из крупнейших геологов и зоологов, а рекомендацию работ взяли на себя такие авторитеты с мировым именем, как геолог Ляйелль и ботаник Гукер. Критически мыслящие ученые должны были задуматься над этим, догматики и метафизики – испытать серьезное беспокойство. Так или иначе, все стали с нетерпением ожидать появления труда Дарвина с полным и обоснованным изложением его теории. Медлить более теперь нельзя было, и Дарвин засел за сжатое, в одном небольшом томе, изложение своего незаконченного труда о видах. Эта его сравнительно небольшая книга вышла в свет 24 ноября 1859 года, и весь тираж ее в 1250 экземпляров был распродан в один день. Издатель книги Мёррей немедленно приступил к набору второго издания, которое вышло в свет в январе (7-го) 1860 года. В мае того же года появилось и американское издание. В том же 1860 году разгорелись и первые бои вокруг учения Дарвина.