Текст книги "Не твоя проводница. Развод в поезде (СИ)"

Автор книги: Саманта Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Глава 16
«Бывший»

Рейс подходил к концу, и я чувствовала ту особую усталость, которая бывает только у проводников: не столько физическая, сколько нервная, когда каждая клетка тела помнит, что ты три дня отвечал за чужие жизни, чужие нервы, чужие капризы.

Я спустилась из вагона с сумкой через плечо, поправила форменный головной убор и вдохнула воздух родного города. Пахло бензином, мокрым асфальтом и свободой. До следующего рейса – трое суток. Три дня, которые я могла потратить на себя. На то, чтобы выспаться, сходить в магазин, почитать книгу. На то, чтобы просто побыть одной.

Алексей вышел следом, задержался на перроне, перекидываясь парой фраз с машинистом. На людях мы держали дистанцию. Никто из бригады, даже самый внимательный, не смог бы уличить нас в чем-то неподобающем. Мы были коллегами. Начальником и подчиненной. Двумя взрослыми людьми, которые делают свою работу. А всё остальное – за закрытыми дверями, в тамбурах на ночных стоянках, в редких минутах, когда никто не видит.

Я уже собиралась направиться к выходу в город, как вдруг услышала голос. Знакомый до боли.

– Лена!

Я замерла. Внутри всё перевернулось – не от любви, нет. От злости. От той глухой, тяжелой злости, которую я заталкивала так глубоко, что почти забыла о её существовании.

Павел стоял у колонны в зале ожидания.

Я остановилась. Рядом, услышав мое имя, замедлил шаг и Алексей. Он не подошел, не влез – он замер на расстоянии, давая мне пространство, но оставаясь в поле зрения. На случай, если понадоблюсь.

– Я так ждал, когда ты приедешь. Мне нужно с тобой поговорить.

– Мы всё уже сказали друг другу, – ответила я ровно. – Все оформили. У нас нет ничего общего. Нам не о чем говорить.

Он не ожидал такой холодности. Я видела это по его лицу. Павел привык к другой Лене – той, которая уступала, которая боялась скандалов, которая сглаживала углы, лишь бы сохранить мир. Той Лены больше не было. Она умерла в тот момент, когда открыла дверь своей же спальни и увидела чужую женщину в свей постеле.

– Я знаю, – процедил он сквозь зубы. – Я знаю, почему ты такая холодная. Это из-за него, да? Из-за твоего начальничка?

Мир на секунду замер. Я услышала, как где-то далеко объявляют посадку на поезд до Новороссийска. Как кто-то смеется у автомата с кофе. Как Алексей, стоящий в десяти метрах, медленно выдыхает. Но главное – я услышала, как внутри меня что-то щелкнуло. Не сломалось. Наоборот – встало на место.

– Что ты сказал? – спросила я тихо. Очень тихо. Так тихо, что Павлу пришлось наклониться, чтобы расслышать.

– Я сказал, – повторил он, уже не скрывая злорадства, – что ты быстро утешилась. Еще год не прошел после развода, а ты уже под начальника легла. Я знаю, Лена. Мне люди рассказали. Весь депо только о вас и говорит.

Удар пришелся не в лицо. В душу. Но не так, как раньше. Раньше бы я заплакала. Сжалась. Раньше бы я позволила ему победить. Потому что он всегда был сильнее, громче, наглее. Потому что я привыкла молчать, чтобы не раздувать скандал. Потому что я всю жизнь учили, что женщина должна быть мудрой, терпеливой, понимающей.

Но теперь – нет.

– Слушай меня внимательно, Павел, – сказала я, и мой голос звучал так, как будто говорила не я, а кто-то другой. Кто-то сильный. Кто-то, кто не боится. – Ты потерял меня не тогда, когда я узнала про Алексея. Ты потерял меня в тот момент, когда пустил в наш дом другую женщину. Даже не пустил – привел. В нашу постель. В нашу жизнь. Ты выбрал ее, когда мог выбрать меня. Ты выбрал удобный момент, когда меня не было рядом.

Павел открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дала.

– Не перебивай. Ты хотел поговорить – слушай. Я молчала. Я молчала, что нужно терпеть. Что любовь – это прощать. Но любовь – это не прощать всё подряд. Любовь – это когда тебя не предают.

Я сделала шаг к нему. Он не отступил, но его лицо изменилось. Краснота сменилась бледностью.

– А теперь про Алексея, – продолжила я. – Да, он есть. И знаешь, что? Он лучше тебя во всём. Он не орет на подчиненных. Он не изменяет жене. Он умеет слушать. Он умеет быть рядом, когда плохо, и не лезть, когда нужно побыть одной. Он не боится своих чувств.

По щеке Павла скатилась слеза. Я видела это. Но мне не было жалко. Совсем. Потому что жалость к нему я всю истратила, пока собирала свои вещи.

– Лена, – прошептал он. – Прости. Пожалуйста. Я дурак. Я сказал это со злости. Я не хотел…

– Хотел или не хотел – не важно. Ты это сказал. И теперь эти слова между нами навсегда. И больше никогда не приходи на вокзал. Не позорься. Не позорь меня. Мы закончили. По-настоящему. Окончательно. Бесповоротно.

Я развернулась и пошла к выходу. Каждый шаг давался с трудом, потому что ноги дрожали. Потому что внутри всё тряслось, как на стрелке перевода. Потому что я только что сделала то, чего никогда не делала в жизни – не промолчала. Не стерпела. Не сделала вид, что ничего страшного.

Я вышла на привокзальную площадь и остановилась, вдыхая холодный воздух полной грудью. Ладони тряслись. Губы дрожали. Глаза щипало от подступивших слез – не от боли, от облегчения. От того, что я наконец сказала всё. От того, что я наконец стала той Леной, которой всегда боялась быть.

– Лена.

Я подняла голову. Рядом стоял Алексей. Он всё слышал. Я не знала, с какого момента, но по его лицу поняла – достаточно.

– Молодец.

Одно слово. А в нём было столько всего – и гордость, и нежность, и «я рядом», и «ты справилась».

– Он сказал… – начала я.

– Я слышал, – перебил Алексей. – Не обращай внимания. Ему больно. Не от того, что он тебя потерял. От того, что ты счастлива без него. Это удар по его самолюбию. Ничего личного.

– Ничего личного, – повторила я, и вдруг рассмеялась. Сквозь слезы, сквозь дрожь.

Он посмотрел на меня. Долго. Пристально. Так, что я забыла, где нахожусь – на вокзале, на людях, под взглядами случайных прохожих.

– Поехали, – сказал Алексей, беря мою сумку. – Я провожу тебя до дома.

– Не надо, – ответила я. – Я сама. Мне нужно пройтись. Подумать.

Он кивнул, понимающе. Не настаивал. Не обиделся. Он вообще умел быть рядом, не мешая. Это было ценнее всего.

Я пошла по улице, залитой тусклым вечерним светом. Сумка тянула плечо, но идти было легко. Внутри меня поселилась странная, непривычная пустота.

Я оставила Павла там, на вокзале, с его опозданиями и раскаяниями. Я сказала ему всё, что копилось годами. И теперь, когда последнее слово было сказано, я почувствовала, как с плеч упала тяжесть, которую я даже не замечала – настолько привыкла к ней.

Я шла и думала об Алексее. О его спокойствии. О его словах: «Мы взрослые люди». О том, как он смотрел на меня, когда я не сдалась. И мне вдруг стало не страшно. Не страшно, что слухи продолжатся. Не страшно, что Павел что-то еще придумает. Не страшно, что наше с Алексеем – это что-то хрупкое и неоформленное.

Потому что впервые в жизни я сама выбрала себя. И это было лучшее решение, которое я когда-либо принимала.

Глава 17
«Знакомство с прошлым»

Мы сидели в машине Алексеея после очередного рейса. Алексей молчал дольше обычного, перебирая пальцами руль, и я чувствовала – он собирается с мыслями. Это было на него не похоже. Обычно он говорил то, что думал, сразу, без раскачки.

– Лена, – начал он наконец, и в его голосе прозвучала та редкая нотка неуверенности, которую я слышала всего пару раз. – В субботу у меня дети. Я забираю их на выходные.

– Хорошо, – кивнула я. Он рассказывал мне о сыне и дочери. Денису двенадцать, Алине восемь. Живут с матерью, видятся с отцом по выходным и в каникулы. Я знала, что эта тема для него болезненная, почти запретная, и никогда не лезла с расспросами. Ждала, когда сам захочет поговорить.

– Я хочу, чтобы вы познакомились, – выпалил он, глядя прямо перед собой на мокрый асфальт. – Если ты, конечно, готова. Если нет – я пойму. Не надо сразу. Можешь подумать.

Внутри меня всё оборвалось. А потом забилось где-то в районе горла, часто-часто, как испуганная птица.

Познакомиться с детьми. С его детьми. Это было не просто «приходи в гости на чай». Это было приглашение в его настоящую жизнь. Ту, которую он прятал за форменным кителем и служебными отчетами. Ту, где он не начальник поезда, а просто папа.

Это пугало. Пугало до дрожи в коленях.

– Ты уверен? – спросила я тихо. – Может, рано? Мы же… я не знаю, как они отреагируют. Дети обычно не любят новых женщин отца. Особенно после развода.

Алексей повернулся ко мне. В свете уличного фонаря его лицо выглядело усталым – под глазами залегли тени, в уголках губ затаилась грусть, которую он обычно прятал за маской спокойствия.

– Я не уверен ни в чем, – честно сказал он. – Но я хочу, чтобы ты была частью моей жизни. Не только в поезде. Не только на ночных стоянках. А полностью. А для этого… для этого нужно, чтобы вы познакомились. Рано или поздно. Я выбираю рано. Потому что прятаться дольше – это нечестно по отношению к тебе и к ним.

– А если они меня не примут?

– Примут, – сказал он с такой уверенностью, будто сам в это не верил, но отчаянно хотел убедить нас обоих. – Ты хорошая, Лена. Они это увидят. Может, не сразу. Может, сначала будут капризничать, проверять границы. Но потом… потом всё будет хорошо.

Я смотрела на его руки, сжимающие руль. Сильные, уверенные руки, которые умели и документы подписывать, и держать меня за плечи в трудную минуту, и, наверное, завязывать бантики на косичках маленькой девочке. Восьмилетней. Алине. Ей нужна мама. Не чужая тетя, которая пришла и заняла место. А просто взрослый человек рядом.

– Я приду, – сказала я, чувствуя, как сердце ухает вниз, в самую пятку. – В субботу. Во сколько?

Он выдохнул. Так явно, что я почти услышала, как с его плеч упал груз.

– Давай к двенадцати. Я их забираю в десять, мы успеем позавтракать, прийти в себя. А потом ты придешь. – он улыбнулся краешком губ.

Он потянулся ко мне, легонько коснулся пальцами моего подбородка, заставляя поднять голову. Его глаза были серьезными, почти торжественными.

– Спасибо, – сказал он. – Я знаю, как это для тебя страшно. После всего, что было с Павлом. После того, как ты только начала оттаивать. Но я обещаю: я буду рядом. Весь день. Ты не останешься с ними одна ни на минуту, пока сама не захочешь.

Я кивнула, не доверяя голосу. Потому что если бы я открыла рот, из него вырвался бы не звук, а сплошное дрожание.

Суббота наступила с пугающей быстротой. Я перемерила три кофты, две юбки и четыре пары джинсов, прежде чем остановилась на простом свитере нежного фиолетового цвета и удобных брюках. Не слишком нарядно, чтобы не выглядеть как чужая тетя, пришедшая на смотрины. И не слишком просто, чтобы не подумали, что мне всё равно. В зеркале отражалась женщина, которая очень старалась понравиться. И которая очень боялась.

В супермаркете у дома я купила огромного плюшевого мишку для Алины – розового, с бантом на шее, – и набор наклеек с супергероями для Дениса. На кассе засомневалась: не слишком ли? Вдруг они решат, что я подкупаю их? Вдруг мать скажет, что чужая тетя не имеет права дарить такие подарки?

Алексей жил в тихом спальном районе, в доме, который я мысленно назвала «правильным». Не новостройка-человейник, не старая хрущевка, а аккуратная пятиэтажка восьмидесятых годов с ухоженным двором, качелями и скамейками. Я поднялась на третий этаж, замерла у двери с номером 45 и поняла, что не могу нажать на звонок.

Сердце колотилось где-то в горле. Ладони взмокли. Мишка в одной руке и пакет с наклейками в другой казались теперь нелепыми, ненужными, почти оскорбительными. «Кто я такая, чтобы идти знакомиться с его детьми? – пронеслось в голове. – Я не его жена. Я даже не его девушка официально. Я просто… проводница, которая работает в его поезде. У нас ничего серьезного. Зачем я здесь?»

Я уже почти развернулась, чтобы уйти, когда дверь открылась сама.

– Я слышал, как ты дышишь, – сказал Алексей, стоя на пороге в домашних джинсах и простой футболке. Он выглядел… другим. Не начальником поезда, не тем идеальным мужчиной в форме, а просто мужчиной дома, в субботу утром, с небритой щетиной и взъерошенными волосами. И это почему-то тронуло меня сильнее, чем все его служебные подвиги. – Заходи.

Я шагнула через порог и сразу попала в другой мир.

Квартира пахла оладьями и корицей. Из кухни доносилось детское хихиканье и звон посуды.

Я вдруг остро, до боли, почувствовала, чего была лишена в своем браке. У нас с Павлом не было детей. Не получилось. Или не захотели – теперь уже не разобрать.

– Пап, а кто пришел? – Из кухни выглянула девочка. Алина. Она с любопытством уставилась на меня, а потом перевела взгляд на розового мишку у меня в руках. Ее глаза стали размером с блюдца.

– Это Лена, – сказал Алексей спокойно, без заискивания. – Моя… хорошая знакомая. Она пришла к нам в гости.

«Хорошая знакомая». Не «девушка», не «та, с кем я встречаюсь». Я была благодарна ему за эту осторожность. Он не вешал на меня ярлыков, не ставил детей перед фактом. Он просто открыл дверь и позволил всему случиться само собой.

– Здравствуй, Алина, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Это тебе.

Я протянула игрушку, и девочка, поколебавшись секунду, взяла её. Она прижала мишку к груди, уткнулась носом в розовый бант и вдруг улыбнулась. Так светло, так по-детски открыто, что у меня защипало в глазах.

– Спасибо, – сказала она тихо и убежала на кухню, крикнув на ходу: – Денис! Денис, смотри, какой мишка!

Из кухни вышел мальчик. Денис скрестил руки на груди и оглядел меня с головы до ног так, будто я была пассажиркой без билета, которую нужно высадить на первой же станции.

– Здравствуй, Денис, – сказала я, протягивая пакет с наклейками.

Он взял пакет, мельком заглянул внутрь, но благодарности не выразил. Вместо этого он посмотрел на отца, потом снова на меня и спросил:

– А ты кто вообще? Ты что, его девушка?

В повисшей тишине было слышно, как на кухне шкворчит тесто на сковороде.

– Денис, – начал Алексей, но я перебила его.

– Я Лена, – сказала я, глядя мальчику прямо в глаза. – Я работаю с твоим папой в одном поезде. Мы дружим. А кто мы друг для друга на самом деле – это мы разбираемся сами. Но я пришла не для того, чтобы занять чье-то место. Я пришла познакомиться. Потому что твой папа для меня важный человек. А важные люди обычно хотят, чтобы их близкие знали друг друга.

Денис молчал долго. Очень долго. Я почти слышала, как в его голове шестеренки поворачиваются, оценивая меня, проверяя на искренность, на прочность.

– У тебя наклейки крутые, – сказал он наконец, пряча улыбку в уголках губ.

Я выдохнула. Первый раунд, кажется, был выигран.

Мы прошли на кухню. Она оказалась маленькой, уютной, с желтыми шторами и геранью на подоконнике. На столе горой лежали оладьи – румяные, пышные, посыпанные сахарной пудрой. Алина уже сидела на стуле, обнимая мишку одной рукой, а другой пыталась схватить оладий прямо со стола.

Я села за стол, чувствуя себя неуклюжей, огромной, не вписывающейся в этот маленький, теплый, семейный мир. Но Алексей налил мне чай, подвинул тарелку с оладьями, и от этого простого жеста стало легче.

– Ты не волнуйся, – сказал он тихо, чтобы дети не слышали. – Они просто привыкают. Мать настроила их против… ну, ты понимаешь. Она сказала, что я приведу в дом какую-то женщину, которая будет командовать. Но ты не такая. Они увидят.

Я кивнула, делая глоток чая. Он был сладким, с бергамотом, именно таким, как я любила.

Я посмотрела на Алексея. Он смотрел на нас с таким выражением, от которого у меня замерло сердце. В его глазах была надежда. Осторожная, боязливая, но такая живая, что я почти увидела её физически.

Я закрыла глаза и почувствовала, как внутри, там, где еще недавно была только пустота и страх, медленно прорастает что-то новое. Нежное, хрупкое, но уже такое живое. Это были не просто отношения с мужчиной. Это была семья. Не та, которую я потеряла, и не та, которой у меня никогда не было. А та, которую я строила сама. Кирпичик за кирпичиком. Оладья за оладьей. Косичка за косичкой.

И это было прекрасно.

Глава 18
«Выбор»

Он появился на пороге моей съемной квартиры в воскресенье вечером, когда я меньше всего была к этому готова.

В дверь постучали. Не громко, неуверенно, почти робко. Я подошла к глазку и замерла.

Павел.

Бывший муж. Человек, который полгода назад спал с другой на наших простынях. Человек, который на вокзале оскорблял меня последними словами, обливая грязью и меня, и Алексея. Человек, которого я вычеркнула из своей жизни. Он стоял на лестничной клетке, поникший, с пакетом в руках. Я разглядела край бутылки, что-то в целлофане, похожее на фрукты.

– Лен, открой, пожалуйста, – сказал он глухо. – Я не уйду. Мне нужно с тобой поговорить. Всего пять минут. Честно.

Я колебалась. Внутри боролись два чувства: одно, старое, привычное – «не открывай, не впускай, не давай ему снова сделать тебе больно». И другое, новое, которое поселилось во мне после разговора на вокзале, после субботы с детьми Алексея, после всех этих месяцев, когда я училась быть собой – «ты не боишься. Ты уже не та Лена. Ты можешь открыть дверь и не сломаться».

Я открыла.

Павел сделал шаг через порог и остановился, будто боялся, что я передумаю и вытолкну его обратно. Он выглядел ужасно – осунувшийся, небритый, с красными глазами человека, который либо плохо спал, либо много плакал. И то, и другое было на него не похоже. Павел всегда был гордым, всегда держал марку. Даже когда мы ругались, он уходил с высоко поднятой головой, оставляя меня в слезах.

– Заходи, – сказала я, отступая в сторону.

Он вошел, огляделся. В моей новой квартире он не был ни разу. Здесь всё было другое – не наше, не общее, а только моё.

– Садись, – я кивнула на стул у стола. Сама села напротив, на диван, скрестив руки на груди. Халат я не переодела. Не хотела придавать этому визиту больше значения, чем он заслуживал.

Павел сел, поставил пакет на пол, помялся. Открыл рот, закрыл. Потом выдохнул и выдавил:

– Лена, я дурак.

– Это мы уже проходили, – сказала я сухо. – На вокзале. Ты тогда еще назвал меня… впрочем, неважно.

Он вздрогнул, как от удара. Закусил губу, и я вдруг заметила, что его руки дрожат.

– Я знаю, – сказал он тихо. – Знаю, что наговорил тогда гадостей. Я был не в себе. Я пришел мириться, а ты… ты была такой сильной, такой чужой. Я испугался. Испугался, что потерял тебя навсегда. И от страха начал нести чушь. Прости. Пожалуйста. Я не имел права.

Я молчала. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что хотела слушать. Хотела наконец услышать, что он скажет, когда не будет зрителей, когда никто не смотрит, когда он останется один на один со своей совестью.

– Та женщина, – продолжил он, не поднимая глаз, – она ничего не значила. Честно. Она не ты. Она даже близко не ты. Я люблю тебя, Лена. Я понял это, когда ты ушла. Когда остался один в пустой квартире. Когда понял, что никто больше не будет ждать меня с горячим ужином. Никто не будет смеяться, когда я рассказываю глупые истории с работы.

– То есть ты скучаешь не по мне, а по функциям, – заметила я.

Он поднял голову, и в его глазах блеснули слезы. Настоящие, не наигранные.

– Не надо, Лен. Не надо передергивать. Я скучаю по тебе. Я был идиотом. Я не ценил. Я думал, ты никуда не денешься, что я – твой потолок, что лучше меня ты всё равно не найдешь. А ты нашла.

Последние слова прозвучали с горечью. С той самой, которая раньше выливалась в оскорбления на вокзале. Теперь она выливалась в слезы.

Он протянул руку через стол, пытаясь накрыть мою ладонь своей. Я не убрала руку, но и не позволила ему взять её – просто оставила лежать на столе, недосягаемую.

– Павел, – сказала я медленно, подбирая слова. – Ты меняешься уже полгода. То ты меня ненавидишь и обзываешься. То ты меня любишь. То ты меня просишь простить. То ты меня унижаешь на глазах у всего вокзала. Я не знаю, какой ты настоящий. И боюсь, что ты сам этого не знаешь.

– Знаю! – горячо возразил он. – Я настоящий сейчас. Вот этот. Который пришел, который просит, который готов на всё.

Я посмотрела ему прямо в глаза. – Тот – ненастоящий?

Павел опустил голову. Его плечи дрогнули.

– Тот был от боли, – прошептал он. – От обиды. Ты ушла к другому так быстро. Мне казалось… мне казалось, что ты меня никогда не любила. Что я был для тебя просто… этапом.

– Это ты меня никогда не любил, – тихо сказала я. – Или любил, но как-то неправильно. Так, как любят удобную мебель. Пока она есть – хорошо. Как сломалась – можно выбросить и купить новую.

Я замолчала, потому что голос начал срываться. Не от любви к нему – от жалости. Жалости к нему, к себе, к тем годам, которые я потратила на человека, который так и не стал мне домом.

– Так что, – спросил он, не поднимая головы. – Шанса нет?

Я смотрела на его макушку, на мокрые волосы, прилипшие ко лбу, на дрожащие пальцы, и внутри меня что-то щемило. Не любовь. Не нежность. А какое-то странное, горьковатое чувство, похожее на прощание с человеком, который когда-то был всем. Который улыбался мне на свадьбе. Который держал за руку в роддоме, когда я теряла первого ребенка. Который клялся, что мы будем вместе до старости, до внуков, до седых волос.

– Павел, – сказала я мягко, – я не могу вернуться. Не потому, что есть кто-то другой. А потому, что меня больше нет в тех отношениях. Та Лена, которая была твоей женой, умерла. Я другая. Я не знаю, стала ли лучше или хуже, но я точно другая. И мы с тобой не подходим друг другу. Может, никогда и не подходили, просто боялись это признать.

Он поднял голову. Глаза покрасневшие, опухшие. Щека дергается.

– То есть ты его выбрала.

– Я выбрала себя, – ответила я. – Впервые в жизни. И если в этом выборе есть место Алексею – да, есть. Но я выбираю не между вами. Я выбираю свою жизнь. Без лжи. Без измен. Без унижений.

Он замолчал. Долго сидел, глядя в пол. Потом встал, тяжело, как старик. Взял пакет, который так и не развязал.

Он кивнул, будто ожидал этого ответа. Постоял секунду, глядя на меня так, будто пытался запомнить каждую черточку. Потом развернулся и пошел к двери.

В прихожей он задержался, нащупывая ручку.

– Лена, – сказал он, не оборачиваясь. – Если он сделает тебе больно… я не прощу себе. Потому что я не смогу тебя защитить. Ты уже не моя.

– Он не сделает, – ответила я тихо. – Он другой.

Павел вышел. Дверь закрылась. Я осталась одна в тишине.

Я сделала выбор. Не между двумя мужчинами. Между прошлым и будущим. Между страхом и надеждой.

Я выбрала свободу.

И это был лучший выбор в моей жизни.