Текст книги "Не твоя проводница. Развод в поезде (СИ)"

Автор книги: Саманта Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 9
«Станция „Нежность“»

Алексей ворвался в мою жизнь задолго до развода. Тогда он был всего лишь командиром поезда – сухим голосом в рации, строгой спиной в форменной рубашке, маячившей в начале состава. Всё изменилось в тот рейс, когда, рыдая в служебном тамбуре, я получила от него стакан горячего чая. Он слушал, поддерживал, и я впервые разглядела в нем не просто начальника.

С тех пор прошел месяц. Мы продолжали работать вместе, пересекались на отстоях, обсуждая графики и пассажиров. Иногда он сам заглядывал в тамбур, спрашивая о какой-то мелочи. Никогда не касался темы Павла. И я была благодарна ему за это молчание больше, чем за любые слова утешения. Алексей просто был рядом.

Сегодня, за час до отправления на очередной маршрут, я зашла к нему за маршрутными листами. Он сидел за столом, в наушнике, оживленно беседуя с диспетчерской. Увидев меня, он прикрыл микрофон ладонью и произнес слова, от которых что-то дрогнуло внутри.

– Лена, через три дня у нас отстой в Тюмени. Сутки. Я тут подумал… – он отвел взгляд к окну. – Город я знаю плохо, всё через вокзал да через вокзал. Может, составишь компанию? Кофе выпьем. Настоящий, не из нашей столовой.

Я замерла. Первая мысль была категорична: «Нельзя». Нельзя смешивать работу и личную жизнь. Я уже ошиблась раз, выйдя замуж за обходчика. Моя жизнь и так подчинена гудкам и стрелкам, расписана по минутам. Второй мужчина в форме – это риск. Но вторая мысль, тихая, но настойчивая, прозвучала яснее: «А когда? Когда в последний раз тебя приглашали просто выпить кофе?»

– В Тюмени, говоришь? – переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Там, на улице Республики, есть одно место. Если оно еще не закрылось. Раньше варили отличный эспрессо.

Алексей убрал ладонь с микрофона, кивнул диспетчеру что-то про готовность состава и отключился. Повернулся ко мне.

– Значит, договорились. Я угощаю.

Три дня тянулись мучительно долго. Я не собиралась нравиться. Это же просто кофе. Коллеги после смены выпивают кофе, это нормально. Но, войдя в город, я надела не форму. Джинсы, которые сидели так же хорошо, как и пять лет назад, белый свитер и шерстяную шаль, связанную бабушкой. Шаль пахла домом, настоящим, детским, где не было предательства. Алексей ждал у выхода из вокзала. Без кителя, в темно-синей куртке, он выглядел моложе. Непривычно. Без форменной фуражки его волосы вились на ветру.

– Выглядишь… отдохнувшей, – сказал он, и в его голосе была такая осторожность, будто он боялся что-то спугнуть.

– Это потому, что я без чемодана с бельем, – усмехнулась я. – Идем. Тут минут пятнадцать пешком.

Мы шли по вечерней Тюмени. Город жил своей обычной жизнью: светились окна аптек, сигналили машины, где-то тихо играла музыка из открытой двери кафе. Я вдруг остро ощутила, как мало я вижу обычной, невокзальной жизни. Моя вселенная – это рельсы, перроны, нарядные формы пассажиров, спешащих неведомо куда. А здесь, на этой улочке, люди просто гуляли. Держались за руки. Смеялись.

Я шла рядом с Алексеем, наши плечи почти касались. Я ловила себя на том, что считаю его шаги. Широкие, уверенные. Он шел так, будто знал маршрут, даже если не знал.

Кафе оказалось на месте. Маленькое, с витражными окнами, и запахом корицы, который выплывал на улицу, стоило толкнуть тяжелую дверь. Мы сели у окна.

Кофе принесли в толстых чашках. Я сделала глоток и закрыла глаза. Горьковатый, с кислинкой, густой. Настоящий. Не тот растворимый, которым мы спасаемся в ночных сменах.

– Хорошо, – выдохнула я.

– Хорошо, – повторил он, глядя не на чашку, а на меня.

Мы говорили о всякой ерунде. Алексей смеялся – низко, раскатисто, запрокидывая голову. Я заметила, что седина на его висках гуще, чем под фуражкой, и это почему-то тронуло меня до слез. Я не заплакала, конечно. Сделала еще глоток кофе.

– Лен, – он внезапно стал серьезным, поставил чашку на блюдце и уперся в нее пальцами. – Я хочу спросить. И ты не отвечай, если не хочешь. Ты сейчас… как? По-настоящему?

Я смотрела на его пальцы. Чистые, без колец. Сильные. Такими пальцами держат рацию, стучат по расписаниям, поправляют галстук перед выходом к пассажирам. И я подумала, что уже очень давно никто не спрашивал меня, как я на самом деле.

– Как поезд, который сошел с рельсов, – сказала я честно. – Вроде и состав цел, и люди живы, а колея кончилась. И непонятно, как на нее возвращаться.

Он кивнул, принимая мою метафору без лишних комментариев.

– Знаешь, что главное в таком случае? – спросил он. – Не дергаться. Остановиться. Осмотреться. И ждать, пока придет умиротворение.

– А если не придет? – спросила я тихо.

– Придет, – сказал он уверенно. – Обязательно придет. Но даже если задержится… ты же не одна.

Я подняла на него глаза. В его взгляде не было жалости. У Алексея была тихая, спокойная сила.

– Спасибо, – сказала я. – За кофе. И за… это.

– Не за что, Лен. Это не благотворительность, – усмехнулся он. – Я, если честно, сам давно не выбирался в город. А одному идти в кафе – тоска.

Мы просидели почти два часа. За окном стемнело, зажглись фонари, и витражное стекло превратилось в темное зеркало, в котором отражались мы вдвоем: женщина в белом свитере с усталыми, но спокойными глазами, и мужчина, который смотрел на нее так, будто она была не просто проводницей из его состава, а чем-то гораздо более важным.

Когда мы вышли на улицу, ветер стих. Моросило. Алексей расстегнул куртку и, не спрашивая, накинул мне на плечи. Я хотела возразить, но его пальцы на мгновение задержались на моей ключице – легче перышка, случайно – и я замолчала.

– Простынешь, – сказал он. – Нам завтра в рейс.

Мы возвращались к вокзалу другой дорогой. Миновали сквер, где фонари отражались в лужах, и я вдруг поймала себя на том, что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Не потому, что, между нами, что-то произошло. Потому что ничего не произошло. Не было неловкости, не было попыток залезть в душу. Был просто вечер. Два человека, которые понимают друг друга без свистка.

У вокзала мы остановились. Свет от дежурной лампы падал на его лицо, делая черты резкими, почти графичными.

– Спасибо за экскурсию, Лена, – сказал он официально, но в глазах плясали чертики. – Зачет. Рекомендую продолжить ознакомление с городом в следующий отстой.

– Посмотрим, Алексей Иванович, – ответила я, возвращая ему куртку. Наши пальцы снова встретились, и на этот раз я не отвела руку первой. Это он отпустил.

– Спокойной ночи, – сказал он. – У нас ранний подъем.

Я поднялась в свой вагон. Прошла в служебное купе, села на жесткую полку и долго смотрела в окно на перрон, где уже никого не было.

Сердце стучало ровно. Ничего не случилось. Мы просто выпили кофе. Но почему-то сегодня я впервые за долгое время заснула без таблетки валерианы и без комка в горле.

Глава 10
«Мать»

Электричка мерно покачивается на стыках рельсов, и этот ритм убаюкивает, но не меня.

Я не предупредила маму о приезде. Не потому, что хотела сделать сюрприз. Просто боялась, что если позвоню и услышу её голос, то разревусь в трубку и не поеду. А мне нужно было поехать. Нужно было оказаться дома, где спокойно.

В тамбуре поезда, среди стука колёс и холодного ветра, я плакала. В служебном купе, запираясь на щеколду, я сжимала зубы, чтобы не завыть. В переполненных вагонах я улыбалась пассажирам и делала вид, что всё в порядке. Но здесь, в электричке, которая везёт меня в детство, я впервые за долгое время позволила себе просто быть. Не проводницей, не сильной женщиной, которая держит спину. Просто Ленкой – дочкой, которая едет к маме, потому что больше некуда.

Деревня встречает меня прежней жизнью, умеренной, тихой и беззаботной. Дорога знакома до последней трещинки на асфальте – я прошла её тысячи раз: сначала за руку с мамой, потом с рюкзаком за плечами после школы, потом уже взрослой, с мужем. Тогда я вела Павла за руку.

Сейчас я иду одна.

Калитка скрипнула, как в детстве.

Дверь не заперта – мама никогда не запирала ее.

Увидев меня, мама замирает.

– Ленка? – голос у неё дрожит, и этот звук режет мне сердце. – Господи, ты бы хоть позвонила.

– Привет, мам.

Я подошла и обняла её. Она маленькая, сухонькая, пахнет дрожжами и старостью. Я утыкаюсь носом в её плечо и чувствую, как к горлу подступает ком. Он не лезет наружу – нет, я не позволю себе разрыдаться сразу.

– Что случилось? – спрашивает она, и в её голосе нет удивления. Только тревога. И какое-то тяжёлое знание, как будто она давно ждала этого разговора.

– Мам, дай я хоть разденусь, – бормочу я, высвобождаясь из объятий.

Она не настаивает. Помогает снять пальто, вешает его на старую вешалку, ведёт меня за стол. Ставит чайник, достаёт из печи пироги. Я смотрю на её хлопоты и понимаю, что она делает это не столько для меня, сколько для себя. Потому что когда руки заняты, легче не думать о том, что может сказать дочь.

Мы пили чай с мятой. Мама смотрит на меня, не отрываясь, и я вижу в её глазах всё: и любовь, и страх, и ту самую силу.

– Я развожусь, – говорю я наконец.

Она не ахает. Не всплёскивает руками. Только медленно кивает, как будто подтверждая свои худшие догадки.

– Павел? – спрашивает она, хотя мы обе знаем ответ.

– Павел.

Я рассказываю. Сжимаю кружку так, что костяшки белеют, и рассказываю. Про рейс, который закончился раньше времени. Про тишину в прихожей, которая показалась мне странной. Про то, как я стояла под дверью и не могла заставить себя войти.

Я рассказываю, а мама слушала. Она не перебивала, не задавала вопросы, не говорит «я же тебя предупреждала». Она просто сидит, сложив руки на столе, и слушает. И в этом молчании – такое принятие, что я вдруг понимаю: я могла бы рассказать ей что угодно. Самые страшные, самые постыдные вещи. И она бы не отвернулась.

– Ты как? – спрашивает она, когда я замолкаю.

– Нормально, – отвечаю я на автомате. – Держусь.

– Я не про то, как ты держишься, Лена. Я про то, что у тебя внутри. Как ты там?

– Пусто, мам, – говорю я честно. – Внутри – пусто.

Мама поднимается, обходит стол, садится рядом. Смотрит мне в глаза тем взглядом, который видит насквозь.

– Ты всегда была сильной, дочка, – говорит она тихо. – Я тебя такой воспитала. Мы с отцом не растили принцессу, которая ждёт принца. Мы растили человека, который умеет стоять на своих ногах. И я горжусь тобой. Очень горжусь.

Я смотрю на неё, и вдруг понимаю, что плачу. Не сдерживаясь, не зажимая зубы, не делая вид, что мне просто пыль в глаз попала. Плачу в голос, как в детстве, когда разбила коленку или когда меня не взяли в пионерский лагерь. Всхлипываю, вытираю слёзы тыльной стороной ладони, а они всё текут и текут.

Мама обнимает меня, прижимает к себе, гладит по голове. – Ну что ты, ну что ты, доченька. Всё пройдёт. Всё наладится. Ты у меня молодая, красивая, умная. Ещё встретишь своего человека.

Сейчас тебе нужно не встречать, а отойти. Отдышаться. Понять, кто ты есть без него. А когда поймёшь – тогда и посмотришь по сторонам. Хорошие люди есть, Лена. Я в это верю.

Мы сидим так долго. Я плачу, она молчит. Потом слёзы кончаются, и я чувствую странное облегчение. Дышать становится легче.

Мама отодвигается, смотрит на меня, улыбается.

– Умывайся, – говорит она. – И давай есть, пока не остыло. А потом я тебя в баню отправлю. Выпарим из тебя всю эту гадость.

Я улыбаюсь сквозь слёзы – первый раз за долгое время по-настоящему.

– Помни, Лена, – говорит она в последний раз. – Сильной – не значит одной.

– Помню, мам, – отвечаю я.

Я закрываю глаза. В голове всплывает лицо Алексея. Его спокойные серые глаза, его хрипловатый смех, его руки, которые так уверенно держат кружку с чаем. Я вспоминаю, как он стоял в тамбуре, молча, не задавая вопросов.

Может быть, мама права. Может быть, пришло время перестать быть одной.

Глава 11
«Ревность»

Туман окутывал перрон, а я задержалась, чтобы убрать пустые чашки из служебной комнаты. Когда вышла, увидела их: Алексей стоит у вагонной двери, рядом молодая проводница – новая. Они разговаривали так легко, как будто весь мир был на паузе и никто не мог их потревожить. Она смотрела на него с интересом, а он… Он улыбнулся, склоняя голову чуть вбок, и я ощутила, как внутри всё затряслось.

Укол был быстрым и горьким. Это не могло быть ревностью к мужу – Павел был закрытой главой, он ушёл и категорически потерял право занимать мою боль. Я стояла в дверях и наблюдала, как Алексей говорит, и губы мои сами шепнули: «Он мне никто».

Слова повисли в воздухе тяжелее, чем я ожидала. «Он мне никто» – и в этом «никто» были не только защита, но и уязвимость. Я подошла без звука, как та проводница, что время от времени проверяет плацкартные купе. Они не заметили меня сначала. Молодая девушка смеялась, а Алексей говорил тихо. Я услышала фразы о расписании, о проблеме с генератором в третьем вагоне. Практические разговоры. Но в них была лёгкая интимность – непреднамеренная, но ощутимая, как жара от работающей плиты.

– Ты идёшь на смену?– спросила она.

Его ответ был коротким, и в нём не было той формальной дистанции, которую я привыкла видеть между начальником и новичком. Он отвернулся, и при этом его плечо коснулось её руки. Простая случайность, и тем не менее я почувствовала, как что-то в груди свернулось. Это была не боль одиночества, а раздражение, зависть к лёгкости их общения.

Я не хотела вмешиваться. Воспитание подсказывало уйти тихо, не разрушать чьи-то разговоры. Но горечь в горле росла, и вместо того чтобы уйти, я сделала шаг вперёд.

– Доброе утро, – сказала я ровно. Звук моего голоса для самой меня прозвучал чуждно, как у актрисы, которая играет роль компетентной проводницы.

Они обернулись. Молодая проводница улыбнулась широко, в её улыбке не было ни тени смысла, только дружелюбие. Алексей посмотрел так, как обычно смотрит на коллегу: тепло, профессионально, без лишней нагрузки. И в этот момент я поймала себя на том, что мне хотелось быть в её улыбке, хотела знать, почему ей так легко. Почему ей позволено смеяться с ним так свободно, почему его слова текут в её сторону так мягко, как вода по ладони.

Мы прошли несколько вежливых реплик о погоде и трогах в поезде. Алексей предложил помощь с проверкой тормозов позже – простая служебная договорённость. Девушка поблагодарила и ушла в сторону купе. Когда дверь захлопнулась, я осталась одна с Алексем и с моими мыслями. Он посмотрел на меня чуть дольше обычного.

– Всё в порядке? – спросил он.

Мне хотелось ответить честно, что нет. Хотелось открыть сердце и показать, как ревность лезет даже туда, куда я не пускала её раньше.

Но я ответила коротко, как всегда при работе, – Да, всё хорошо.

Внутри меня шевельнулась слабая волна стыда. Почему я защищалась? Ревность – это не про собственность. Это про страх быть снова побеждённой чужим вниманием. Она делает нас глупыми и мелкими, а мне не хотелось снова быть мелкой.

Позже, когда состав плавно тронулся, я нашла себе минуту в служебном купе. За окном мелькали поля, обрывки деревни, линия далёкого города – и всё это казалось бесконечно спокойным, как будто мир ехал дальше, не замечая моих внутренних бурь. Я думала о том, что ревность – это отражение моей собственной потребности в признании, а не показ Алексей. Я вспомнила, как говорила себе «Он мне никто», и как эти слова падали об землю, не ломая меня, но открывая мою уязвимость. Я поняла, что «никто» – это не утверждение о чужом, а защитный щит.

Прошло несколько дней. Наши контакты с Алексеем вернулись в привычную рамку: работа, командировки, редкие разговоры на перронах. Но я заметила, как ревность оставила во мне след – не пустой, не разрушительный, скорее как шрам, который напоминает о том, что я всё ещё жива и что я всё ещё могу чувствовать. В одну ночь мы оставались дольше обычного на станции, и он вновь подошёл, чтобы обсудить накладные. В разговоре он вдруг сказал:

– Лен, если что – говори. Не нужно держать в себе.

Я замялася. Не от начальничьей заботы, а от той простоты, с которой он обращался. Я ответила коротко, и в этот раз слова не были маской.

– Я знаю, – сказал я. – Но иногда молчание помогает лучше устроить мысли.

Он глянул на меня с таким вниманием, что мне стало неловко. Я не знала, что делает его внимание со мной, лечит ли или ранит. Но внутри было спокойнее, чем до этого утра с молодой проводницей. Я поняла, что ревность – это сигнал, не приговор. Сигнал о том, что я не до конца разобралась с концами старых связей и не до конца научилась видеть себя вне тех ролей, которые раздались в прошлом.

Когда поезд снова уехал в ночь, я встала у окна и смотрела, как пролетает темнота. Я думала о Павле, о том, как мы распрощались, и о том, как встреча на перроне заставила меня встряхнуться. «Он мне никто», – подумала я снова, но уже без защитной горечи. Теперь это было признанием, что люди приходят и уходят, но я сама остаюсь на своем пути. Ревность не исчезла – она стала всего лишь тенью. Я решила не бежать от неё, но и не позволять ей управлять моими решениями.

Смена закончилась под утро. Я шла по платформе, где ещё стоял пар тишины и запах керосина. Алексей уже заносил бумажки в служебную. Он помахал мне рукой слегка, как коллега, и я улыбнулась в ответ. Внутри меня был мир, не спокойный и не идеальный, но собственный. И в этом собственном мире не было места для того, чтобы чужая лёгкая улыбка разрушила мой труд и моё достоинство.

Теперь я знала, что ревность – это не враг, а проводник. Она подсказывает, где ещё не сделана работа над собой. Я решила работать. Не над Алексем, не над молодыми улыбками, а над собой. Работать над тем, чтобы уметь быть рядом с людьми и не терять себя.

Я подняла голову и по-новому посмотрела на мир, который так и не перестал быть моим рабочим пространством, но стал чуть теплее внутри.

Глава 12
«Обходчик»

Поезд прибыл на конечную станцию, пассажиры разошлись за десять минут – ночной рейс никто не любит, все спешат по домам. Я осталась в вагоне одна, пересчитывала постельное бельё и чувствовала, как усталость разливается по телу тяжёлой ношей. Три дня в пути, обычный рейс, жизнь.

Я уже переоделась в свою одежду, сложила форму в сумку, когда на перроне заметила знакомую фигуру. Сначала не поверила глазам. Павел стоял под фонарём, покачиваясь, и смотрел в сторону вагона. Даже на расстоянии я поняла, что он пьян, его шатало, руки были глубоко в карманах, голова слегка откинута назад, как у человека, который пытается удержать равновесие, борясь с собственным телом.

Сердце ёкнуло. Не от радости, а от досады. От этой глупой, вязкой усталости, которая мгновенно сменилась раздражением. Я стояла в дверях вагона, сжимая лямку сумки, и смотрела, как он идёт ко мне навстречу. Неровной походкой, спотыкаясь, но упрямо.

– Ленка, – выдохнул он, подойдя почти вплотную. От него разило алкоголем, табаком и ещё чем-то кислым, давно знакомым.

– Павел, – ответила я ровно. – Ты чего здесь делаешь?

– Соскучился, – сказал он, и голос его дрогнул. – Я так соскучился, Лен. Ты даже не представляешь.

Я смотрела на него и пыталась понять, что чувствую. Боль? Нет. Жалость? Возможно. Но больше всего, какую-то тяжёлую, давящую пустоту. Передо мной стоял мужчина, с которым я прожила десять лет. Мужчина, которому я верила, которому доверяла свои мысли и страхи. Мужчина, который разрушил всё это за один вечер, даже не подумав о нас. И сейчас он стоял здесь, пьяный, жалкий, и говорил, что скучает.

– Паш, тебе домой надо, – сказала я спокойно. – Поздно уже.

– Не гони меня, – он шагнул ближе, и я инстинктивно отступила на ступеньку вагона. – Я без тебя не могу, слышишь? Не могу. Всё не так. Квартира пустая, я прихожу, а там… пусто. Твоего запаха нет. Твоих вещей нет. Я открываю шкаф, а там…

Он замолчал, глотнул воздух, и я увидела, как его глаза заблестели. Павел никогда не умел плакать красиво. Когда он плакал, его лицо становилось красным, мокрым, беззащитным.

– Павел, ты пьян, – сказала я твёрже, чем чувствовала. – Приходи завтра трезвый, если есть что сказать. А сейчас поезжай домой. Возьми такси.

– Я не хочу домой! – почти выкрикнул он, и голос его эхом разнёсся по пустому перрону. – Дома тебя нет, понимаешь? Нет тебя! А я по тебе скучаю. По тебе, Ленка.

Я слушала его и вдруг с удивительной ясностью поняла одну вещь. Он скучает не по мне. Он скучает по привычке. По тому, что было удобно, привычно, понятно. Он скучает по своей жизни, которую разрушил своими руками. А я в этой жизни была просто функцией. Удобной, предсказуемой, всегда доступной.

– Паш, – сказала я, спускаясь на перрон. Теперь мы стояли лицом к лицу, и я смотрела ему прямо в глаза. – Ты не по мне скучаешь. Ты скучаешь по тому, как тебе было хорошо. По тому, что кто-то ждал тебя. Но это не я. Это была моя роль. А меня саму ты никогда не видел.

– Что ты несёшь? – он нахмурился, пытаясь сфокусировать взгляд. – Я люблю тебя. Я всегда любил.

– Любил? – переспросила я, и в голосе моём прозвучала горечь, которую я не хотела показывать. – А когда ты был с ней в нашей постели, ты тоже любил? Или в тот момент любовь куда-то исчезла?

Он отшатнулся, как от пощёчины.

– Лена, прости, – прошептал он. – Это была ошибка. Глупая, дурацкая ошибка. Я дурак, я идиот, я…

– Ты пьян, – перебила я. – Утром ты проснёшься, у тебя будет болеть голова, и ты, может быть, даже не вспомнишь этот разговор. Или вспомнишь и сделаешь вид, что не помнишь. Так что не надо, Павел. Не надо клясться и обещать. Всё уже сказано.

Я развернулась, чтобы уйти, но он схватил меня за руку. Сильно, до боли. Я почувствовала, как его пальцы впиваются в моё предплечье, и на секунду мне стало страшно. Не за себя – за него. За то, что он переступит черту, которую уже давно не видел.

– Отпусти, – сказала я тихо, почти шёпотом.

– Не отпущу, – он потянул меня к себе, и я почувствовала запах перегара, такой резкий, что затошнило.

– Отпусти, Павел, – повторила я, и в голосе моём прозвучала сталь. – Сейчас же.

Он не слушал. Он смотрел на меня мутными глазами и, кажется, вообще не понимал, что происходит. И это было страшнее всего.

– Павел, ты делаешь мне больно, – сказала я, и это была чистая правда.

Он посмотрел на свою руку, как будто впервые её увидел, и медленно разжал пальцы. На моём запястье остались красные пятна, отпечатки его страха и отчаяния.

– Прости, – пробормотал он, отступая на шаг. – Я не хотел.

– Не важно, – я потерла запястье, чувствуя, как уходит боль. – Важно то, что ты сделал. И то, что ты делаешь сейчас. Ты не скучаешь по мне, Павел. Ты скучаешь по удобству. А я не хочу быть удобной. Не для тебя.

Я смотрела на Павла. На его мятую рубашку, на небритое лицо, на глаза – мутные, безнадёжные. В нём не было ничего от того мужчины, за которого я выходила замуж. Того, кто умел шутить так, что я смеялась до слёз. Того, кто мог простоять на морозе два часа, чтобы встретить меня с рейса. Того, кто обещал любить вечно.

Вместо него передо мной стоял чужой человек. – Паша, – сказала я мягче. – Поезжай домой. Протрезвей. Подумай. А сейчас ты только делаешь хуже. И себе, и мне.

– Ты не вернёшься? – спросил он тихо, почти шёпотом.

– Нет, Паша, – ответила я. – Не вернусь.

Он постоял ещё минуту, глядя на меня так, как будто пытался запомнить. Потом развернулся и пошёл прочь. Шатаясь, спотыкаясь, но уже не оглядываясь. Я смотрела ему вслед, и в груди у меня было пусто. Не больно, не горько. Пусто. Как в вагоне, из которого только что вышли все пассажиры.