355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Салли Боумен » Любовники и лжецы. Книга 1 » Текст книги (страница 22)
Любовники и лжецы. Книга 1
  • Текст добавлен: 16 октября 2016, 21:55

Текст книги "Любовники и лжецы. Книга 1"


Автор книги: Салли Боумен



сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

Он быстро пересек комнату и открыл дверь в противоположной стене. Джини удалось разглядеть, что там располагалась маленькая спальня. Прямо на полу лежал матрас, на нем несколько простыней. Паскаль вошел в спальню. Джини слышала, как он открывает и вновь закрывает дверцы шкафа. Сама она встала на колени возле трупов. Запах то и дело вызывал у нее позывы к рвоте. Она пригляделась к перстню на пальце одетого мужчины и заставила себя всмотреться в черты его лица, обезображенные разложением. Задрав рукав его пиджака, девушка увидела на его запястье золотой браслет и тут же заметила на руке обнаженного трупа в точности такой же. Негромко застонав, Джини встала на ноги.

Паскаль не услышал ее стона. Он вошел обратно в комнату и открыл дверцы шкафчика. Там был электрический чайник, немного черствого хлеба, несколько чашек и тарелок. Паскаль захлопнул дверцы.

– Где же посылка? – нетерпеливо спросил он. – Она наверняка была доставлена, но кто ее получил? Обертка и упаковочная бумага от нее до сих пор валяется на полу в спальне. Коробка пуста.

– Я знаю, что они прислали ему, Паскаль, – тихо произнесла Джини. – Вон там, на полу, рядом с одеждой. Тот, кто их убил, использовал это. Смотри. Они ее использовали…

Ее голос дрожал. Издав невнятное восклицание, Паскаль нагнулся и поднял с пола небольшой золотой предмет. Он открыл крошечную его крышку.

– Губная помада? Они прислали Макмаллену губную помаду?

– Думаю, да. Взгляни, они разукрасили ей лицо этого человека. Как ужасно, Паскаль! Посмотри.

Паскаль нагнулся и осторожно приподнял голову обнаженного мужчины. Кто-то накрасил его рот ярко-красной губной помадой, нарисовав ему губы сердечком. Этой же помадой были нарумянены его щеки. Красные пятна помады придавали лицу покойника сходство с женским. Его синие глаза все еще были открыты. Паскаль едва слышно выругался.

– Кто же это сделал? Кто этот человек? Если одетый – Макмаллен, то кто же этот?

– Это не Макмаллен, – отвернулась в сторону Джини. – Я знаю, кто это. Я знаю обоих. Тот, который одет, Джонни Эплйард, а второй, по-моему, его дружок, Стиви.

– Стиви? Не может быть! Ты же разговаривала с ним всего два дня назад, и он был в Нью-Йорке.

– Думаю, это именно он. Взгляни, лента немного закрывает их запястья, но на них совершенно одинаковые браслеты. Это что-то вроде символов взаимной любви. Сам посмотри, Паскаль, на них выгравированы их имена и сердца, пронзенные стрелой. Джонни и Стиви. Стиви через «еу». Это он.

Лицо Паскаля окаменело. Он молча осмотрел браслеты и выпрямился.

– Надо обыскать квартиру, – сказал он. – Как можно тщательнее. Макмаллен мог здесь быть. Это вполне мог сделать он сам. Не исключено, что он дошел и до этого. Джини, подожди меня снаружи.

– Нет, – стараясь не глядеть на мертвецов, она пересекла комнату. – Я еще раз осмотрю спальню. Вдруг ты что-нибудь упустил.

В спальне она ничего не обнаружила. Джини приподняла матрас и простыни с пола, но под ними ничего не было. От белья пахло сыростью и грязью. Позади спальни располагалась примитивная ванная комната: унитаз, верхний душ, треснувшая раковина. Ни полотенец, ни мыла.

Девушка вернулась в комнату. Паскаль стоял на коленях возле мертвого Эплйарда. Засунув руку во внутренний карман его пиджака, он достал оттуда бумажник. Почувствовав, как к горлу вновь подступает тошнота, Джини снова отвела глаза и подошла к шкафу, который перед этим уже осмотрел Паскаль. Электрочайник, засохший хлеб, чашки, тарелки – все вымытое. Наверху, на двух маленьких полочках, выстроились какие-то, прикрытые крышками банки.

Она стала открывать их по очереди: растворимый кофе, пакетики с чаем, сахар, соль, рис, макароны. Джини смотрела на все это, прикидывая что-то в уме. Значит, кто-то собирался жить здесь в течение некоторого времени. Если ты хочешь провести в квартире одну или две ночи, не будешь же ты запасаться рисом и макаронами! Может быть, Макмаллен собирался пожить здесь какое-то время, но потом спешно изменил планы? Джини чуть-чуть передвинула коробку с отсыревшей солью и вдруг заметила позади нее книгу в бумажной обложке.

Взяв ее в руки, она смотрела на книгу не отрываясь. «Потерянный рай» Мильтона. Та книга – та самая книга! – которая лежала на письменном столе в лондонской квартире Макмаллена.

Дрожащими пальцами девушка стала листать ее, но не нашла между страницами никакой спрятанной записки, никаких надписей на полях или обложке, никаких имен, никаких пометок. Ничего.

– Джини, – негромко окликнул ее Паскаль из соседней комнаты. – Иди сюда. Взгляни. – Когда она вошла, он стоял на коленях возле аккуратно сложенной одежды. – Бумажники обоих на месте, со всеми деньгами и кредитными карточками. Я думал, что ничего больше не обнаружу, но затем нашел вот это. Она лежала под кучей одежды. Взгляни.

Он протянул ей что-то маленькое и блестящее. Это была медная пуговица, возможно, от военного мундира или из тех, что пришивают к блейзерам. На ней был выдавлен узор в виде венка из листьев.

– Военная?

– Вполне возможно. По крайней мере, она не от их пиджаков и принадлежит кому-то еще. Вероятно, тому, кто их убил. – Тут он заметил книгу в руках Джини и спросил: – А это что такое?

Джини ответила ему, но когда Паскаль услышал, что внутри книги нет никакого послания, то моментально потерял к ней интерес и склонился над сумкой со своими фотокамерами.

– Постой в коридоре, Джини, – велел он. – Не двигайся. Извини, но это необходимо сделать.

Джини послушалась. Выйдя в коридор, она прислонилась к стене, крепко сжала в руках книгу и закрыла глаза. Ей казалось, что пол под ней плывет, от тяжелого, пропитанного запахом гниения воздуха у нее кружилась голова. Сквозь прикрытые веки она видела вспышки от фотоаппарата Паскаля. Она понимала, что это было необходимо, но от вспышек ее начинало тошнить еще больше. Паскаль работал быстро. Буквально через пару минут он уже стоял рядом с ней.

– Ну вот и все, – сказал он. – Теперь у нас есть кое-какие доказательства. Уходим. Пошли, Джини.

Джини отпрянула.

– Уходим? – спросила она. – Мы не можем оставить их так. Мы должны что-то сделать. Позвонить в полицию…

– Мы уже ничего не можем сделать для них. Они мертвы. Врачи, «скорая помощь», полиция – для этих ребят уже ничто не имеет значения.

– Мы не можем оставить их! Так нельзя! Это ужасно, это невозможно! Кто-нибудь должен здесь остаться…

Паскаль стал подталкивать ее к арке, ведущей к выходу.

– Если мы вызовем полицию, то окажемся замешанными в это дело. Нас станут допрашивать, мы вынуждены будем задержаться на несколько дней в Венеции. А может быть, даже на несколько недель. Как мы тогда сможем раскручивать эту историю дальше? Неужели тебе не хочется найти тех, кто их убил, Джини? Если мы им что-то и должны, то именно это.

– Да, но все-таки это неправильно – просто бросить их здесь вот так. Это так жестоко, Паскаль, и так грустно.

– Пошли отсюда, – решительно сказал Паскаль и, погасив свет, начал подталкивать девушку по коридору. Уже в дверях он остановился.

– Неужели ты ничего не понимаешь, Джини? Когда мы пришли сюда в первый раз, дверь была закрыта и заперта. Вечером мы вернулись, и она уже была открыта. Пока мы полвечера гонялись по Венеции, кто-то сюда приходил. Вернулся, отпер дверь и оставил ее открытой. Оставил для нас! Ну ты идешь? Или хочешь подождать, покуда они снова заявятся?

Они спустились по лестнице, пересекли пустынный двор и остановились возле канала. Джини тихонько вскрикнула. Где-то в отдалении раздалось пронзительное завывание.

Звук отражался от воды и оттого казался еще громче. Выла сирена. Вглядываясь во тьму, они видели, как по воде, пробиваясь сквозь дымку, к ним приближаются огни.

– Конечно. Ну конечно же! Какой я болван!.. – Паскаль схватил девушку за рукав и повлек ее вдоль темной улицы, подальше от этого места. – Ты хотела вызвать полицию, Джини? – прошептал он. – Неужели не видишь, нам было вовсе необязательно это делать? Кто-то уже позаботился об этом, очень точно рассчитав время. Нам дали ровно столько, сколько было нужно, чтобы подняться в квартиру и сделать то, что мы сделали. А затем нам дали время, чтобы уйти. Смотри.

Огни приближались все ближе, из-за туманной дымки свет их расплывался, лишенный строгих очертаний. Вскоре до их слуха донеслись крики. Паскаль крепко прижал ее к каменному парапету набережной. С этого места они смотрели, как у набережной напротив Палаццо Оссорио появился светлый силуэт катера. Внезапно, словно вынырнув из дымки, свет ослепил их глаза, и Паскаль оттащил Джини еще на несколько шагов – туда, где темнота была гуще. Они услышали, как на пристань полетели причальные концы и по набережной гулко загрохотали ботинки полицейских, бегом направившихся во двор здания. Они прогремели по каменным ступеням и стали затихать, пока, наконец, не наступила тишина.

Паскаль слушал все эти звуки с сосредоточенным выражением лица.

– Почему же они рассчитали время именно так? – еле слышно спросил он самого себя. И тут же его лицо прояснилось. – Ну конечно же, конечно, – пробормотал он. – Они не хотят, чтобы нас арестовали или задержали для допросов. Мы крайне полезны для них. Я понимаю, Джини. Я начинаю понимать…

Снова повисла тишина, нарушаемая только свистом ветра и шлепками, которые издавали волны, разбиваясь о гранитные бока канала.

Джини закрыла глаза. Она так устала. Пусть дождь умоет ее лицо.

Паскаль проводил девушку в ее номер. Она никак не могла успокоиться, ее до сих пор трясло, и Паскаль укутал ее в пуховое одеяло. Затем он спустился вниз и уговорил портье достать для них немного бренди и что-нибудь поесть – супа и хлеба. Принеся все это наверх, он запер дверь номера. Вдобавок к этому Паскаль хотел закрыть жалюзи, но Джини попросила его:

– Не надо, оставь их открытыми. Я хочу видеть луну, воду и небо. Мне это помогает.

Паскаль обернулся и посмотрел на девушку. Комнату освещала лишь одна тусклая лампа, тени от нее распластались по потолку. Из окна по полу протянулась дорожка лунного света. Под глазами Джини залегли темные круги, лицо ее было бледным. Она все еще дрожала Паскаль неслышно подошел к ней и, проявив некоторую твердость, заставил ее поесть. Налив бренди в маленький стаканчик, он заставил девушку выпить его содержимое.

– Вот так-то лучше. – Он сел напротив нее, взял ее ладони в свои и стал их растирать, возбужденно глядя ей в лицо. – Так гораздо лучше. Тебе все еще холодно, но хотя бы щеки чуть-чуть порозовели.

Поколебавшись, Паскаль привлек ее к себе.

– То, что мы обнаружили сегодня, меняет все, – начал он тихим голосом. – Ты должна уяснить это, Джини. Сначала все выглядело мерзко, неприятно, и все же… Но сейчас… – Его голос напрягся. – Сейчас это уже убийство. Кто-то хладнокровно прикончил тех двоих. И все было рассчитано так, что их найдем именно мы. Я в этом уверен.

Он помолчал, не отрывая взгляда от девушки.

– Я был прав, Джини, кто-то постоянно идет по нашему следу. Нас используют. Возможно, они считают, что со временем мы приведем их к Макмаллену. Так вот, довольно! Больше я не позволю тебе заниматься этим делом. Завтра я собираюсь поговорить с Дженкинсом и сообщить ему об этом.

Ничего не ответив, Джини опустила взгляд. Пусть все немного уляжется. Кроме того, ей было не под силу думать о завтрашнем дне, о Дженкинсе, о редакции. Все это казалось призрачным и нереальным. Перед ее глазами неотрывно стояла комната, из которой они только что бежали.

– Кто их убил, Паскаль? – спросила она – Кто мог сделать это? Эплйард был всего-навсего газетным сплетником, а Стиви вообще ни к чему не имел отношения. Что мог выиграть убийца от их смерти?

– Молчание, – ответил Паскаль, отпустив ее руки, поднявшись и меряя комнату шагами.

– Я думаю, кто-то хотел заткнуть им рот, это очевидно. Эплйард, должно быть, о чем-то знал, а они решили, что он вполне мог все рассказать Стиви. Поэтому для убийц было бы проще, если бы эти двое умерли…

– Но почему именно таким образом? – Джини наклонила голову и закрыла лицо руками. – Если они хотели убить Стиви, то зачем заманивать его сюда и делать это именно так? Зачем было привозить его в ту квартиру, усаживать рядом с трупом человека, которого он любил? Зачем раскрашивать ему лицо? Это же так жестоко! Это чудовищно, Паскаль!

– Жестокость во всей этой истории самое главное, – Паскаль сжал руки девушки. – Ты же знаешь это, Джини, ты сама все видела. Унижения, стремление подчинить своей воле. Секс, а теперь – смерть. Кто бы за всем этим ни стоял, ему доставляет удовольствие причинять боль. Неужели ты хоть на секунду усомнилась в этом, увидев, что они устроили в твоей квартире? Когда ты прослушивала пленку в машине? Или сегодня вечером, в той квартире?

– Нет, – ответила Джини, – конечно же, нет. Я в этом не сомневаюсь. Но видеть доказательства этого воочию… Этот несчастный раздетый мальчик, его сложенные вещи… Они лишили его лица!

– Они сделали его похожим на женщину. Точнее, на пародию женщины. – Казалось, что лицо самого Паскаля высечено изо льда. Он пристально посмотрел на Джини. – Это сделал тот, кто ненавидит гомосексуалистов, женщин и секс и в то же время испытывает ко всему этому непреодолимую тягу. Ответ тебе известен Джини. Кто это может быть?

– Хоторн?

– Вот и я так думаю.

Джини попыталась что-то ответить, начала было спорить, но Паскаль резко оборвал ее:

– Ладно, ладно, я знаю все, что ты собираешься сказать: ничего еще не доказано, это всего лишь предположения и так далее. Конечно. Но прислушайся к логике, коли уж нет ничего иного. – Паскаль поднялся и зашагал по комнате. – Кто-то очень хорошо обо всем осведомлен, согласна? Он знал, что мы будем раскручивать эту историю, еще до того, как об этом узнали мы сами. Он знал, в какой момент твоя квартира окажется пуста и как туда попасть. Он знал, что мы поедем в Венецию, и сделал так, что мы оказались в этой квартире в удобный для него момент. За нами действительно следят, ходят по пятам и подслушивают, Джини. Теперь у меня на этот счет уже не осталось никаких сомнений. Теперь задумаемся, кто мог организовать операцию с подобным размахом? Кто мог нанять палача, чтобы самому не появляться в Венеции? И рассуди, в конце концов, кто тот единственный человек, который выигрывает в результате всего этого?

Джини выпрямилась. Она отпила глоток бренди и попыталась сосредоточиться. Внутри себя она чувствовала ледяной холод.

– Хоторн, – сказала она, помолчав, и затем добавила: – Но не только он один. Мы до сих пор почти ничего не знаем о Макмаллене. Возможно, Макмаллен тоже что-то выигрывает от всего этого, если он и впрямь одержим Лиз, если хочет пустить под откос карьеру ее мужа и их брак. Это вполне может быть Макмаллен, Паскаль. Ты сам сказал, что убийства напоминают казнь в духе военных: два точных выстрела в затылок.

– Я допускаю это. – Паскаль пересек комнату и сел рядом с Джини. – Конечно, я и сам об этом думал. Но если положить две эти возможные кандидатуры на чаши весов, то ты должна признать, что Хоторн все же сильно перевешивает Макмаллена. Разве Макмаллен мог бы организовать подобную слежку? Вряд ли. Действительно, у Макмаллена могли быть веские причины для того, чтобы очернить имя Хоторна. Но неужели ты думаешь, что ради этого он зашел бы так далеко и совершил убийство? Я в это поверить не могу. Состряпать мелкое сексуальное паскудство, вроде того, что было устроено в твоей квартире? Возможно. Оклеветать человека? Ради Бога. Но убить двоих людей? Нет, не верю. – После недолгого молчания Паскаль продолжил: – В то же время у Хоторна действительно есть за что бороться. Взгляни сама, чего он рискует лишиться: своего брака, своих детей, своей репутации, своей карьеры, всего своего будущего.

Паскаль замолчал, но Джини видела, что у него на уме есть что-то еще, о чем он не хочет ей говорить.

– В чем дело, Паскаль? – пристально взглянула она на него. – Договаривай.

– Да, есть и еще кое-что, – сказал он после минутного молчания. – Первое – это исчезновение Макмаллена. Я думаю, он знал, что ему грозит опасность, и это возвращает нас все к тому же вопросу. К очень простому вопросу. Кто мог раскрыть планы Макмаллена? Кто мог пронюхать о его разговорах с Лиз, о том, что он обратился в газету? Кто мог с такой легкостью организовать слежку? Кто мог перехватывать почту, подслушивать телефонные разговоры, даже те, которые велись из телефонов-автоматов? У кого могут быть такие безграничные возможности? У Хоторна. Конечно, у Макмаллена тоже есть кое-какой опыт, он все же бывший десантник. Поэтому-то он моментально и смылся, предварительно успев замести все свои следы. Мне кажется, что ему это вполне удалось и сейчас он жив.

– Раньше ты думал по-другому. Почему ты переменил свое мнение?

– Я уже говорил тебе, Джини. Потому что я понял: нас используют – и тебя, и меня. Они продолжают разыскивать Макмаллена и считают, что мы можем вывести их на него. Пока существует такая возможность, мы остаемся для них полезны. В тот момент, когда надобность в нас отпадет… Вот почему они щадят нас, как пощадили сегодня вечером. Как только мы приведем их к Макмаллену, считай, что мы покойники.

– Ты ведь не можешь так думать, Паскаль!

– Еще сегодня утром – не думал, сейчас – уверен. – Неожиданно он со злостью обернулся к ней. – Все делается очень просто, Джини. Для них вовсе не обязательно стрелять нам в затылки. Они могут провернуть это гораздо тоньше: устроить автомобильную катастрофу, выбросить из поезда метро, организовать поломку лифта, который рухнет в шахту…

– Это неправда. Это не может быть правдой! – Джини всхлипнула, поднялась и, подойдя к окну, выглянула наружу. Облака непрерывно наплывали на луну, и воды канала то вспыхивали серебряным светом, то вновь делались непроницаемо черными.

– Я же разговаривала с Хоторном, – обернулась она и умоляющим взглядом посмотрела на Паскаля. – Я говорила с ним только вчера. Все это время я смотрела ему в глаза, в лицо. Я бы увидела там какой-то знак, какое-то выражение…

Паскаль нетерпеливо махнул рукой.

– Ты считаешь, что зло так легко распознать? Ошибаешься, Джини, это совсем не так. Мне приходилось встречать многих страшных людей, фотографировать их: бывших нацистов, мафиози, мелкотравчатых продажных генералов в Африке, арабских диктаторов – людей разного возраста, принадлежащих к разным расам. Всех их роднило только одно: они убивали не задумываясь и были готовы убивать снова и снова. Но ни в одном – ни в едином! – случае этого нельзя было прочитать на их лицах.

– Но здесь все по-другому! – взорвалась Джини. – Хоторн не какой-нибудь генерал или диктатор. Он американский политик.

– Ах да, конечно, – в голосе Паскаля появились нотки сарказма – И ты общалась с ним в прелестной гостиной, в окружении милых цивилизованных людей, а угощали вас вкусной едой и дорогими напитками. Но задумайся, задумайся, Джини, что на самом деле представляют собой все эти американские политики, а также их английские и французские коллеги!

– Я думаю и вижу, что тут все иначе. Конечно, я допускаю, что они порой могут принимать негуманные решения, к примеру, во время войны. Могут отдавать приказы о бомбежках и прочих постыдных вещах, могут шевельнуть пальцем, и еще до обеда какой-нибудь город исчезнет с лица земли. Я все это знаю, знаю. Но это политические, а не личные решения. Это совсем не то, что убить кого-нибудь ради того, чтобы спасти собственную шкуру.

– Значит, ты абсолютно уверена, что ни один из американских политиков на такое не способен? – Паскаль смерил Джини спокойным взглядом и, пожав плечами, отвернулся. – Неужели все они такие чистые? Взгляни хотя бы на некоторых из ваших последних президентов и тех, кто их окружает, Джини. И скажи мне еще раз, что ты совершенно спокойна на их счет.

После некоторого молчания Джини произнесла:

– Хорошо, я допускаю это. Но то же самое можно сказать про политиков и могущественных людей во всем мире: в Европе, Африке, Южной Америке, на Востоке…

– Естественно, – вздохнул Паскаль. – В развитых демократических странах система ограничений работает эффективнее, нежели в других регионах. Но попробуй загнать того или иного политика в угол, пригрози ему, что в случае бездействия он потеряет все, а в противном случае выиграет, и он начнет лгать, сплетничать, шантажировать, а при определенном стечении обстоятельств – да, и убивать. И лишь в одном ты можешь быть совершенно уверена: ничего на его лице тебе прочитать не удастся.

После этих слов в номере воцарилось длительное молчание. Паскаль задумчиво курил, Джини стояла у окна, не отрывая взгляда от воды. Она обдумывала некоторые аспекты этой истории, которые раньше не давали ей покоя. К примеру, вначале она не была уверена, что делает правое дело, копаясь в частной, более того, интимной жизни постороннего мужчины. Ее мучили неразрешимые, казалось бы, вопросы. Неужели не существует никакой ширмы, которая отделяет политическую жизнь человека от того, как он ведет себя в быту? Имеет ли какое-то значение тот факт, что политик с безупречной во многих отношениях репутацией оказывается лжецом и бабником, когда дело не касается его работы? Неужели первое не перевешивает второго?

Теперь ответ на эти вопросы был для нее ясен: нет. Ложь и обман не могут быть оправданы и локализованы. Они как заболевание, расползающееся от одного органа по всему организму, заражая его и ставя под угрозу саму жизнь. Кроме того, – перед ее внутренним взором вновь предстала страшная комната в Палаццо Оссорио, – теперь еще убиты два человека. Она вспомнила свой телефонный разговор со Стиви. «Я ведь ни разу не был за границей», – пожаловался он ей тогда. Вот он и совершил его, свое первое и последнее путешествие за границу. И тут Джини осознала, что ярость и бешенство, которое она испытывала сейчас, заставили ее полностью успокоиться. Обернувшись, она посмотрела на Паскаля.

– Паскаль, – начала она, – ты должен понять одну вещь. Я не брошу этого дела. По крайней мере, сейчас. Делай все, что тебе угодно. Беседуй с Дженкинсом, если тебе угодно. Попробуй снять меня с этого задания, если хочешь. Но я все равно буду продолжать работать над ним, и помешать мне не сможет никто – ни ты, ни Дженкинс. Я буду работать над этим с тобой или без тебя. Я буду работать до тех пор, пока не докопаюсь до истины. Если во всем этом действительно виноват Хоторн, он конченый человек.

Она сделала быстрый и резкий жест.

– Выбирай, Паскаль. Со мной или без меня. Делай выбор.

Паскаль молча смотрел на девушку. Ни на одну секунду у него не возникло сомнения в серьезности ее слов. Она говорила спокойно, лицо ее было сосредоточенным и бледным, глаза не отрывались от его лица. Это не было ни бравадой, ни истерикой. Ему самому было знакомо такое состояние. Это было упрямое и непреклонное убеждение в том, что правда может быть раскрыта, и что именно эта цель составляет главную суть их работы.

В этот момент, глядя на Джини, он словно увидел и услышал самого себя, когда был моложе. Он вспомнил, как это бывает, когда работа, которую ты делаешь, становится всем смыслом твоей жизни. Он испытывал одновременно стыд и убежденность в ее правоте, хотя знал, что не может сказать об этом Джини.

Встав, он подошел к девушке. В лунном свете ее волосы приобрели цвет серебра. С бледного лица на него глядели огромные темные глаза. Паскаль видел, что она до сих пор дрожит, и понял, что все увиденное ею до сих пор не отпускает ее. Он молча взял ее за руку и привлек к себе. Протянув руку, он дотронулся до ее затылка и распустил волосы Джини. Когда Паскаль прикоснулся к Джини, она глубоко вздохнула. Он обнял Джини и повернул к себе ее лицо.

Паскаль крепко держал ее в объятиях, чувствуя, как тепло его тела переходит в нее. Внезапно его пронзило понимание закономерности всего происходящего, и он понял, что Джини чувствует то же самое. Они, казалось, слились друг с другом: сознанием, сердцами, руками, и в тот же момент это слияние вернуло желание, которое всегда пробуждала в нем ее близость. Он помнил, каким властным могло быть это влечение, но сейчас, прикасаясь к ней, он ощущал, что даже те, прошлые чувства были ничто по сравнению с тем, что он испытывал теперь.

Теперь уже Паскаль ни секунды не сомневался в том, что и Джини давно ждет его. Он отстранил от себя девушку и заглянул ей в лицо. Да, он не ошибался. Паскаль выключил свет, потянул ее за руку к кровати, и они легли. Паскаль держал ее в своих объятиях легко и нежно. Они лежали в полутьме и смотрели, как то появляется, то исчезает лунный свет. Паскаль гладил ее волосы. Через некоторое время он начал говорить.

Он давно собирался ей рассказать о том, как провел эти двенадцать лет, как ходил рядом со смертью, про обстоятельства своей женитьбы, и сейчас он рассказал ей многое. Джини лежала молча, крепко прижавшись к нему. Но потом Паскаль почувствовал, что хочет забрать ее с собой еще дальше в их прошлое, и заговорил о днях, проведенных ими в Бейруте. Он возвращался все дальше и дальше в глубь времени, рассказывая ей о своем детстве, о матери, о давно умершем отце, о маленькой деревушке в Провансе.

Многое из того, о чем он говорил, было внове для Джини, кое о чем он упоминал еще в Бейруте, и теперь Паскаль чувствовал, что это путешествие в прошлое успокаивает не только его, но и ее. Воспоминания убаюкали их, избавили от пережитого этим вечером ужаса. Дрожь в ее теле начала утихать, Джини уже не была такой напряженной.

Через некоторое время, когда Паскаль умолк, заговорила она. Теперь уже Джини позвала Паскаля назад, в свое прошлое, свое детство. Девушка еще никогда не рассказывала ему об этом, и теперь, прежде чем она успела объяснить сама, он начал понимать, почему их связь в Бейруте окончилась именно таким образом. А Джини все так же спокойно и неторопливо говорила о том, что чувствовала она после того, как они расстались, и как он жил в ее душе все эти долгие годы.

Ее рассказ все перевернул в Паскале. Пока Джини говорила, он гладил руку девушки, проводя пальцем по жилкам, бежавшим по внутренней ее стороне от локтя к запястью.

Какое глубокое, мягкое, наркотическое успокоение охватывало его от этих прикосновений! Джини затрепетала, и, не размыкая объятия, они сомкнулись еще теснее. Паскаль заглянул ей в глаза, и она ответила ему молчаливым взглядом. Паскаль провел рукой по ее волосам, по лицу, коснулся ее горячих губ. Джини тихо застонала. От наслаждения ее лицо расслабилось, его черты стали мягкими и выражали бесконечное доверие и блаженство. Паскаль склонился и нежно поцеловал Джини в губы. Они лежали совершенно неподвижно, слившись в поцелуе.

У губ Джини был слабый вкус коньяка, ее волосы и кожа пахли солью, морским ветром и дождем. Они занимались любовью очень медленно, чувствуя, как возвращаются к своим истокам. В сознании Паскаля, на его поверхности, беспорядочно всплывали крохотные кусочки воспоминаний: вот – характерное для нее движение, вот – ее запах, прикосновение, жесты… Вновь и вновь к нему приходило узнавание, и когда он входил в ее тело, то почувствовал, что вернулся не только к бесконечно любимой женщине, но и к самому себе, прежнему.

Позже, когда они лежали рядом и острое наслаждение, только что пережитое ими, начинало медленно наполнять их тела и души близостью и любовью, Паскаль думал о том, что сейчас произошло, и вспомнил, что кто-то из поэтов прошлого называли это «маленькой смертью». В данном случае, казалось ему, эти слова были неправильны. Наоборот, ему казалось, что он летел на огромной высоте, что он путешествовал на необозримых пространствах. Он чувствовал себя возрожденным.

Они разговаривали и занимались любовью почти всю ночь. Проснувшись в ее объятиях на следующее утро, Паскаль сначала испытал чувство полного умиротворения, а затем волнения от непомерной радости. Ему казалось, что ночью он был ослеплен и оглушен, а теперь снова мог слышать, видеть и ощущать все с необыкновенной чуткостью. И хотя ему хотелось пребывать в таком состоянии бесконечно долго, позволяя времени бежать мимо, не затрагивая его, Паскаль понимал, что сейчас для этого не самый подходящий момент.

Поэтому, совершив над собой усилие, он поднялся и проделал все процедуры, которые обычно приводили его в чувство: встал под душ, оделся, выпил две чашки кофе, позвонил портье, сдал комнату и заказал лодку-такси. Он был настроен решительно и уверен, что они успеют на самый первый рейс.

Они выехали в аэропорт гораздо раньше, чем это было необходимо. Водное такси лавировало между черными бакенами, отмечавшими фарватер канала, утренний свет был еще неярким и серым, а над водой висела все та же зеленоватая дымка.

Стояло утро понедельника, и они добрались до маленького аэропорта, когда еще не пробило восемь. По залу бесцельно слонялись несколько вооруженных охранников, девушка за стойкой контроля зевала. «Оба рейса, – сказала она, – задерживаются. Придется подождать еще, по крайней мере, час».

Только после того, как она произнесла слова «оба рейса», Паскаль вспомнил, каковы были их планы. Ведь он забронировал билеты на разные рейсы: для Джини – прямой рейс на Лондон, для себя – до Парижа, откуда он должен был вылететь в Лондон пятичасовым самолетом. После обеда ему предстояло встретиться с дочерью. У Марианны все еще продолжались каникулы, и ему было позволено увидеться с ней в три часа дня. Как же он мог об этом забыть! Злясь на самого себя, Паскаль начал ругаться, но потом перевел глаза на Джини и в то же мгновение понял, почему он обо всем позабыл.

– Это все из-за тебя, – сказал он, пытаясь скрыть счастье, которое так и прорывалось в его голосе. – Это твоя вина, Джини. Я не соображаю, где нахожусь и что делаю. Я не могу ни о чем думать…

Ему подумалось, что существует единственный разумный выход: отменить встречу с Марианной.

– Ты не полетишь в Лондон одна, – сказал он. – Я не позволю, чтобы ты оставалась одна в этой квартире.

Но Джини привела его в кафе аэропорта, напоила крепким кофе и стала переубеждать.

– Ты не можешь так поступить, – говорила она. – Ты должен поговорить со своей женой, Паскаль. Да и Марианна ждет не дождется встречи с тобой. Ведь вы встречаетесь в три часа. Вечером ты уже будешь в Лондоне. Ну что может случиться за это время!

Но перед глазами Паскаля все еще стояла комната в Палаццо Оссорио и их страшная находка. Джини поняла, что он уперся, и ничто не заставит его изменить решение. Нет, нет и нет, он не пустит ее одну в эту квартиру в Айлингтоне.

Именно Джини предложила компромисс. Хорошо, в таком случае вместо того, чтобы возвращаться домой, она прямо из аэропорта поедет к Мэри и будет оставаться там до тех пор, пока Паскаль вечером не вернется в Лондон.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю