Текст книги "Сказки З. Топелиуса, профессора Александровского университета в Гельсингфорсе"
Автор книги: Сакариас Топелиус
Жанр:
Сказки
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)
СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ В НОЯБРЕ
уравьи все трудились и работали. Им много надобно было сделать. Сначала они должны были плотно заделать свои жилища в своем муравейнике, чтобы зимою быть вполне защищенными от холода. Потом необходимо было обойти все кладовые и убедиться, достанет ли им пищи на пять или на шесть месяцев зимнего заключения. Далее следовало укрепить входы в свой город от нападения неприятелей. Затем надо было очистить дорожки от хвойных игл, и наконец уже влезть на ближайшее дерево и произвести наблюдение над божьим светом, а также поглядеть на облака, и по движению их предугадать приближение зимы!
Кроме всего этого муравьям предстояла еще трудная и печальная работа: им надо было готовить могилу своей умершей великой матери Природе; этим были заняты также и все мельчайшие существа на земле, которых насчитывалось 94 квинтильона, 18 квадрильонов, 400,000 трильонов, 888,000 мильонов, 954,367. Запиши-ка это число! Утверждают что их было столько, но я в точности этого не знаю: быть может их было только 954,367.
Иней уже покрыл поля бесчисленными мильонами жемчужин, которых никто не поднимал. Все поблекшие травы и безлистые деревья стояли уже в печальной траурной одежде; одни только сосны, да ели, всегда одетые в свои темно-зеленые шубы, готовились отряхнуть с себя покрывавший их мох. Ветры – дочери воздуха, сидели в облаках, и рассыпали пушистый снег для покрывала земли. Замерзающие волны с жалобным стоном несли свой плеск к берегам, пока наконец совсем не засыпали под ледяным покрывалом, а маленькие птички, оставшиеся после отлета других, робко пели короткую погребальную песнь под аккомпанемент вечернего шелеста качающихся сосен. Все было так холодно, так пасмурно, так ужасно печально…
Но вот блеснул солнечный луч…
Это был луч настоящего небесного золота и выглянул он из густого снежного облака на блестки инея, на увядшие травы, на безлистые деревья, на темные сосны, на застывшие волны, на маленьких птичек, на трудолюбивых муравьев и на все 94 квинтильона мельчайших живых существ, – сколько именно их было, я позабыл, – и в одно мгновение все изменилось.
– Что же это? – сказал филин, который сидя на флагштоке пытался запеть басом гимн наступавшей осени, начинавшийся словами: «Осень пришла, я слышу шум бури». И какой резкий и неприятный был у него голос, но что же было делать, когда все певчие птицы улетели. – Что это? – продолжал он, – я вовсе не понимаю, отчего так фальшиво пою; я не могу даже прочесть ни одной ноты, когда солнце светит мне прямо в глаза.
– Это ни на что не похоже! – зароптали муравьи, которые только что с большим трудом нанизали иней на подобие жемчуга по стебелькам травы, желая этим придать ей траурный вид. И вдруг теперь этот иней начал таять. – Это совсем ни на что не похоже; теперь будет только слякоть да грязь! Ах, не найдется ли здесь зонтика, которого хватило бы распустить от севера и до юга?
Кузнечик, который целое лето трещал и играл и не думал никогда приниматься за работу, лежал теперь полумертвый от голода, прикрывшись поблекшим осиновым листком. Но пригретый солнечным лучом, он подумал, что снова наступило красное лето, и снова затрещал и заиграл, так что осиновый листок только подпрыгивал над ним, но бедняк стер себе ножки – и таким образом наступил конец его забаве.
Все это видел солнечный луч, блеснувший прямо из темного густого облака. Но он несся на трепещущих крыльях вниз, рассекая прозрачный воздух, и искал кого-нибудь, кого бы мог утешить и обрадовать на земле.
Солнечный луч коснулся замерзшего пруда и блеснул на светлом осеннем льду.
– Нет ли здесь кого, кто скучает? – спросил он.
– Нет, – отвечали собравшиеся школьники, которые шумно и весело катались на коньках, проводя ими резкие узоры на только что застывшем льду, между тем как девочки, стоя на берегу, пробовали ногами пробить первый тонкий лед. Всем им было очень весело.
Солнечный луч скользнул далее и остановился на безлистой березе.
– Нет ли здесь того, кто печалится? – спросил он.
– Нет, – отвечала береза, – зачем мне печалиться? Я знаю наверно, что когда снова придет весна, то и я снова зазеленею прекраснее прежнего.
Опять дальше перебежал солнечный луч и заглянул в бедную хижину, где родители и дети делили свой последний хлеб с другими бедняками, которые были беднее их.
– Нет ли здесь кого, кто горюет? – спросил он.
– Нет, – сказали бедные люди, – о чем нам горевать? Мы знаем, что Бог, по своей милости, печется о всех своих детях, и на него мы полагаем все наши печали.
Теперь солнечный луч понесся далее и остановился на корабле, который в море боролся с бурей.
– Нет ли здесь кого, кто бедствует? – спросил он.
– Нет, – сказал старый моряк, – чего нам унывать? Бог ведет и направляет наш корабль к пристани, а потому мы бесстрашно идем против всех опасностей.
Солнечный луч направился далее и приблизился к кровати больного.
– Нет ли здесь кого, кто скорбит? – спросил он.
– Нет, – отвечал больной, – о чем мне скорбеть? В руках божиих мое здоровье, и Он лучше нас знает, что нам нужно. Потому и самые страдания радуют меня. Я знаю, что ничего не случится со мной без Его святой воли, а воля Божия всегда благая!
Опять дальше понесся солнечный луч и остановился у церковной ограды, возле которой сидела мать и плакала о своем умершем ребенке.
– Нет-ли здесь кого, кто страдает?
– Нет, – отвечала плачущая мать, – о чем мне печалиться, когда я чувствую, что скоро увижусь на небесах с моим малюткой. А если я плачу, любезный луч, так это от умиления, что Бог так рано призвал мое любимое детище к своей вечной радости.
И солнечный луч удивился, что не нашел никакой печали на земле. Но еще не все видел добрый солнечный луч.
Несколько времени спустя он засветил в окно, у которого стояла маленькая девочка перед цветочным горшком.
– Нет ли здесь кого, кто грустит? – спросил он.
– Да, – сказала девочка, – здесь есть такая. Это я горюю о своем миртовом отводочке, который я посадила на свое счастие, а теперь он вянет в эту темную осень.
– Если только это, то я тебя сейчас утешу, – сказал солнечный луч.
И он засиял так приветливо и тепло на посаженную мирту, что она скоро оправилась и принялась. И сразу как не бывало печали у окна и в детском сердце.
Опять далее перенесся солнечный луч и осветил тюрьму.
– Нет ли здесь кого, кто отчаивается? – спросил он.
– Да, – отвечал заключенный преступник, который сидел в цепях в ожидании своего приговора, – не должен ли я отчаиваться, ведь я преступник, отвергнутый и Богом и людьми без надежды на помилование?
– Посмотри сюда, – сказал солнечный луч, скользнув на лежавшую на столе библию, раскрытую на том месте, где сказано, что Спаситель дарует прощение разбойнику на кресте.
И сразу исчезло отчаяние из тюрьмы и из измученного сердца преступника.
Еще дальше блеснул солнечный луч и добрался до старого Николы-Гуляки, который стоял на берегу и в отчаянии простирал руки к бушующей бездне.
– Нет ли здесь кого, кто убивается? – спросил солнечный луч.
– Да, – застонал Никола.
– Что же печалит тебя?
– Я сокрушаюсь теперь потому, что в детстве был так неблагодарен и непослушен моим покойным родителям. Теперь на старости лет я начинаю жалеть о моих юных годах, которые я провел в лености и забавах; я сокрушаюсь о том, что во всю мою жизнь не доставил никому удовольствия или пользы, а всегда думал только о своих забавах. Поэтому я и хочу теперь броситься в эту бушующую бездну.
– Подожди немного, – сказал солнечный луч. – Иди за мной, и я покажу тебе дорогу туда, где ты можешь еще сделать что-нибудь доброе на свете.
И луч замелькал по кочкам и по сухой траве, а Никола-Гуляка последовал за ним, пока наконец не пришел к пруду, куда украдкой в учебный день без позволения забралась школьная молодежь.
– Посмотри сюда, – сказал солнечный луч, – и сядь здесь, да расскажи детям, каково бывает тому, кто всю жизнь проводит только в удовольствиях и забавах.
Никола-Гуляка сел и стал рассказывать, а мальчики и девочки собрались слушать его; в это время солнечный луч начал светить им прямо в глаза, как луч вечного божественного света.
И вот старый Никола-Гуляка снова повеселел; он обрадовался, что сумел сделать хоть какое-нибудь доброе дело.
Теперь солнечный луч довольно пробежал для одного дня и в один миг он снова очутился опять за 14 мильонов миль у самого солнца.
Надвинулись осенние тучи и задернули небо своей завесой, между тем как солнечный луч сидя на краю солнца, выжидал только случая, чтобы опять пробраться через эту завесу и снова спуститься на землю.
Прошло много, много времени, пока ему наконец удалось опять выглянуть из-за туч на землю и заблестеть на ослепительной белизне снегов. Но при этом он все еще помнил свое веселое путешествие в Ноябре, когда ему удалось утешить столько сердец, – а подобное сознание оставляет по себе на долго приятное воспоминание.
ДЕТИ СОЛНЦА
Первое приключение Фламинга и Дагмары
царстве Света Солнца дети,
Принц с принцессой, жили,
И таких детей на свете
Редко находили.
Словно майский день прекрасны,
Как весна приветны;
Глазки светло-голубые
И в ночи заметны;
Золотистыми волнами
Кудри рассыпались
И зари румяным цветом
Щечки покрывались.
Точно сны – легки, воздушны,
В серебре сияли,
Драгоценными камнями
Платья убирали.
Принц Фламингом назывался,
Принцесса Дагмарой,
И не даром царь гордился
Этой чудной парой.
Их дворец – хрустальный замок —
Роскошь украшала:
Потолки все золотые,
И полы коралла;
Аметисты и рубины
В окнах там блестели…
Там найти, казалось, можно,
Чтоб ни захотели.
Для прогулок по вселенной
Была коней пара:
«Ветер» быстрый – для Фламинга
И «Луч» – для Дагмары.
Как-то утренней зарею
В путь они пустились,
Бесконечные пространства
Быстро проносились;
Звезд небесных мириады
Быстро там вращались,
Кони бешено неслися,
Дети восхищались.
Но Дагмара в этой скачке
Первая устала:
– Не пора ль, Фламинг вернуться
Нам домой? – сказала.
– Нет, еще хотя немного,
Хоть часок, родная;
Посмотри, какая прелесть
В этом чудном крае!
Посмотри – там в царстве ночи
Звездочка мелькает,
Так и просит нас с тобою,
Так и привлекает.
И на землю дети Солнца
Быстро опустились,
Там, где смерчи и тифоны
В воздухе носились;
Где под строгим взглядом солнца
Все живое пало
И как будто пред тираном
Билось, трепетало.
Тигр рычал, томясь от жажды,
И шакалы выли,
В тростники, в кусты от зноя
Люди уходили.
И казалось, вся природа
Под огнем стонала,
И лучи златые солнца
В муках проклинала.
– Нехорошая планета:
Здесь вражда, проклятья,
Здесь, – вскричал Фламинг бледнея, —
Не хочу гулять я!
И испуганные дети
На коней вспрыгнули
И в тумане над землею
Быстро потонули.
Долго в сумраке тумана
Дети там блуждали
И на землю в край далекий
Севера попали.
Здесь была в другой одежде
Чудная природа:
Здесь поля покрыты снегом
Больше полугода.
Только в зелени одета
Ель одна стояла
И суровый край холодный
Будто оживляла.
Ночи длинные зимою
Без конца казались,
И сосновою лучиной
Избы освещались.
Свет источником здесь жизни
Жители считали,
И лучи живые солнца
Все благословляли.
– Как здесь весело, приятно,
Как легко здесь дышишь
И отцу благословенья,
Не проклятья слышишь;
Здесь желанные мы гости,—
Молвила Дагмара,—
Здесь давно нас ожидают,
Словно Божья дара.
Здесь мы с детками побудем,
Поиграем в прятки,
А пока у этой ели
Постоят лошадки.
И довольные блаженством
Загорелись очи,
И мгновенно разогнали
Тьму густую ночи.
Перед детскою улыбкой
Расцвела природа,
Все поля оделись в зелень
К радости народа.
Наступило Божье лето,
Засинело море,
Вместе с холодом и ночью
Улетело горе.
Дети Солнца долго, долго
Там с детьми играли:
Зерна сеяли, купались,
Травку собирали.
Луг украсили цветами
Нивы тучным хлебом. —
Не пора ли нам, Дагмара,
Повидаться с небом? —
Нет, Фламинг, еще колосья
Не созрели в поле;
Поиграем хорошенько
Здесь одни на воле.
Так в весельи незаметно
Месяцы летели,
На деревьях на роскошных
Листья пожелтели.
Наступил и час разлуки,
Дети в путь собрались,
С засыпающей землею
Долго все прощались.
С их отъездом снова ночи
Без конца настали.
И с тех пор весною каждой
Дети прилетали;
И Фламинг один приехал
Вместе с ярким светом,
Но тепла, как при Дагмаре,
Не было тем летом.
Без тепла ж цветы, колосья
Зерен не родили,
Люди, голову повеся,
Грустные ходили.
И с надеждой обращая
Взор молящий к небу,
Вседержителя просили
О насущном хлебе.
Прилетайте дети Солнца
Вместе к нам на лето,
Чтоб достаточно нам было
И тепла и света.
ВОЙНА СОЛНЦА
Второе приключение Фламинга и Дагмары
омнишь ли ты сказку «Две Сосны», в которой двое маленьких детей одарены были способностью распространять свет и теплоту там, где они появлялись?
– О да, очень хорошо помню.
– Помнишь ли ты Фламинга и Дагмару, золотокудрых детей Солнца, которые катались по воздушному пространству на своих быстрых конях Луче и Ветре?
– Как же, хорошо помню.
– Это все та же сказка о свете; есть еще другая сказка о мраке, но она не из веселых. Теперь я хочу рассказать тебе нечто о равноденствии.
– Расскажи! Я знаю: это бывает в Марте месяце.
– Далеко на севере жил великан Фимбул. Этот великан был страшно силен и жил в ущелье между ледяными горами по ту сторону мыса Нордкапа. Очень ученый был этот великан и умел производить мрак, мороз, град и бурю. Впрочем такой наукой нечего особенно хвалиться.
Фимбулу часто было скучно сидеть одному в ущелье и слушать, как ледяные горы с громом и треском ударяются одна об другую; видеть он не мог, – он был слепой, – а потому кругом него было темно, точно в мешке. У него была лошадь, Борей, что означает северный ветер. Сам великан был чернее ночи, а лошадь его была как снег белая, и когда она фыркала, то вокруг нее собирался густой туман на подобие туч. Иногда Фимбул выезжал на Борее и проносился над горами и лесами; тогда он казался большою черною тучею, полною снега.
Однажды, проносясь через большое замерзшее озеро в Лапландии, Фимбул почувствовал как бы колотье в глазах и в то же время дуновение теплого ветерка, от которого его борода начала таять. Это последнее было ему особенно неприятно, потому что вообще всякий великан дорожит своей бородой: ему кажется, что она очень красит его.
– Что это колет мне глаза и дует в бороду? – спросил великан Борея.
Борей, как и все волшебные лошади, умел говорить, к тому же он на своем веку много путешествовал и всего насмотрелся.
– Это дети Солнца, принц Фламинг и принцесса Дагмара, катаются по белому свету, – отвечал Борей.
– Это дерзко и нахально! – вскричал великан. – Спроси их, по какому праву они осмелились путешествовать по моему царству?
– Весь мир их царство, – ответил Борей. – А едут они так быстро, что мне никак не догнать их.
– Нечего сказать, хороша полиция, которая позволяет таким бродягам скитаться по белому свету, – проворчал великан. Приостановись немного; я наброшу на них мой большой плащ.
Случилось, что Фламинг и Дагмара были так же любопытны, как и все другие маленькие дети. Когда они увидали, что им навстречу надвигается большая черная туча, они остановили своих лошадок, чтобы поближе посмотреть на эту диковину. В это время великан Фимбул накрыл их мерною тучею, которая служила ему плащом, и затем увел своих пленников в мрачное ледяное ущелье по ту сторону Нордкапа.
Ты уже знаешь, как дети Солнца на свободе летают по вселенной, и потому легко можешь представить себе, как им весело было сидеть теперь в темном ледяном ущелье.
У Фламинга от гнева вылетали искры, а маленькая Дагмара плакала такими горячими слезами, что лед наконец начал таять. Но великан Фимбул посмеивался себе в бороду, как это обыкновенно делают все великаны: это у них служит признаком хорошего тона.
Но тут неожиданно случилось нечто такое, чего великан Фимбул вовсе не предвидел. От искр Фламинга разрушились ледяные стены ущелья, а горячие слезы Дагмары превратили ледяную гору в озеро. Дети солнца, освободившись из своей темницы, вскочили на Ветер и Луч и помчались обратно в царство Света.
При этой вести великан Фимбул так сильно разгневался, что от волнения лишился половины бороды.
Тогда-то из-за этих детей и возникла страшная война между царем тепла и света – Солнцем и царем зимы – великаном Фимбулом. Война эта велась на земле и потому земля ужасно опустошалась с обеих сторон, то летними жарами, то зимними морозами. Все силы природы, казалось, возмутились: громадные горы растрескивались, а на могучих океанах бури были до того сильны, что вода стала выходить из берегов. Точь в точь такую же бурю делает ребенок, когда, сидя в своей маленькой ванне, через край расплескивает воду.
Но Фламинг и Дагмара полюбили детей земли, с которыми так часто играли, и им стало жалко, что дети страдают от этой войны. Они упросили отца своего, царя Света, заключить мир с великаном Фимбулом. Хотя настоящий мир и не был заключен, но царь Света и великан Фимбул условились два раза в год делать перемирие: три дня осенью и три дня весной. В течение же остального времени года они хотя и продолжали воевать, но не производили уже как прежде на земле таких опустошений, при которых детям нельзя было жить.
В Марте месяце бывает весеннее равноденствие – это первое перемирие, а в Сентябре – осеннее – второе. Тогда ни зима, ни лето, ни весна, ни осень, а междувременье так сказать. День и ночь одинаково длинны, холод и тепло как будто прыгают на одной доске, и доска стоит ровно. Но в Марте Фламинг и Дагмара седлают своих лошадок, чтобы ехать играть с детьми земли, а в Сентябре они поят лошадок проливными дождями, чтобы у них хватило силы и бодрости на обратный путь. В это время Фимбул рычит от гнева, потому что терпеть не может перемирия, и рычание его часто слышится в завывании осенней бури. Но Фламинг и Дагмара посылают земле воздушные поцелуи и приветливо кивают детям: мы опять воротимся, мы опять воротимся! – Да, возвращайся, прекрасный свет, возвращайся, приятное тепло! Вы, желанные, дорогие гости в царстве Фимбула.
КОНЬКОБЕЖЕЦ
чень полезно и похвально сидеть у себя в комнате за книгой и не бросать ее до тех пор, пока уроки не готовы к завтрашнему дню. Если же урок не идет в голову, то весело хлопни книжкой по лбу и принимайся снова. Будь при этом неутомим как лошадь в упряжке и не унывай, а гляди веселей и только подумай про себя: ведь выучивают же это другие, почему же и мне не выучить! И как только ты так здраво размыслишь да поприлежнее возьмешься за дело, то увидишь, что оно непременно пойдет на лад. И жалок тот, кто, повеся нос, начнет хныкать: «Никогда не выучить мне этого!»
А в свободное время, когда уроки готовы, не сиди дома, не будь неженкой, который на просторе под открытым небом не переносит дуновения вольного, здорового ветра. Не сиди тогда дома, бегай по горам и холмам, летом и зимою, в жар и холод, – все равно; зимою же не бойся, что нос покраснеет. Если зябнут руки, то не хлопочи много о рукавицах и не грейся перед печкой, а размахивай руками, как бумажный полишинель, да три сильнее одну об другую, как в Робинзоне дикие трут два куска дерева, чтобы добыть огня. Бегай по снегу, носись во весь дух на своих коньках по льду, и если вернешься с мокрыми сапогами, да мама за это побранит тебя, то поцелуй у ней руку и скажи: прости, мама; ведь от этого твой мальчик будет здоров и силен.
Но когда люди постарше и поумнее тебя скажут: не ходи туда, – лед не крепок! – то слушайся их совета и оставайся на берегу. Надо быть смелым и решительным в виду опасности и особенно, когда этим можно сделать что-нибудь хорошее, но рисковать жизнью без необходимости и неумно, и не делает человеку чести.
Франц и Матвей, – так звали двух братьев, – были оба прилежные мальчики. В школе между ними не было никакой разницы, – оба учились отлично; но дома эти два молодца были совсем различного нрава. Франц сидел всегда дома и в свободное от уроков время вырезывал из бумаги кукол или писал пьесы для кукольного театра. Матвей же, кончив урок, бродил вне дома, весной ловил птиц, летом удил окуней, а зимою строил из снегу крепости. От этого Франц делался худым, бледным и слабым, а Матвей с каждым годом становился шире в плечах и сильнее. Когда у кукол Франца происходила большая битва – между датчанами и немцами, между христианами и язычниками, – Матвей часто говаривал: да не сиди же постоянно дома, пойдем с нами осаждать снежную крепость! Ты увидишь, как мы смело и ловко делаем это, и хотя нам на встречу со свистом летят снежные пули, нам все-таки очень весело.
Но Франц не хотел идти с ним, а всегда говорил: «Лучше быть умным, чем сильным». «Да, – положим, – отвечал Матвей, – но еще лучше быть и умным, и сильным».
Случилось так, что за неделю до Рождества, когда у мальчиков кончились классы, подморозило настолько, что образовался великолепный каток.
– Пойдем теперь с нами, – сказал Матвей.
– Ступай сам, – отвечал Франц, – я лучше останусь дома и буду вырезывать китайские тени.
Матвей ушел один, захватив с собою коньки. Лед был самый прекрасный, какого только можно было желать. Озеро походило на зеркало, и на нем вовсе не было снегу. Кругом вдоль берегов стояли зеленые ели, отражаясь в блестящей поверхности льда, а рядом с ними безлистые березы, покрытые инеем. Во всей природе было что-то свежее и радостное.
В это время около двадцати мальчиков собралось на льду, а с ними и несколько маленьких девочек. Некоторые мальчики посадили перед собой на санки девочек и катали их, между тем как другие стрелой носились по льду на коньках. Матвей подвязал ремешками коньки и как перелетный ветер понесся по блестящему, как зеркало, льду. Никакая рысистая лошадь не поспела бы за ним, а также и никто из мальчиков. Самые лучшие конькобежцы сговорились между собой поймать Матвея и объявили, что тот, кто поймает его, будет считаться королем катка, а завтра генералом снежной крепости. И с командою: раз, два, три, все во весь дух бросились ловить Матвея. Но поймать его никому не удалось. Казалось, вот-вот они уже хватают его, как он, увернувшись, опять оставлял их далеко за собою и, поддразнивая их, выводил коньками на льду круги и красивые узоры. Когда же они уставали, он подъезжал к ним спиною совсем близко или равнялся с ними, и как только его хотели схватить за куртку – опять в один миг был от них далеко.
– Браво, браво! – кричали маленькие девочки, хлопая в ладоши своими озябшими ручонками.
– Браво, браво! – повторяло эхо с голых берегов, с седых гор, с блестящего льда, с зеленых елей. Как отрадно и весело птицей носиться в морозный зимний день и подобно солнечному лучу скользить по блестящему как зеркало льду.
Вот мальчики добежали до пролива, который соединял одно большое озеро с другим. Тут на берегу крестьянин рубил дрова.
– Берегитесь, дети, – кричал он им, – тут быстрина и в этом месте лед не крепок.
Матвей тотчас остановился и сказал:
– Стой, братцы, дальше не пойдем; ведь старик знает, что говорит!
В ответ на эти слова самые своевольные шалуны начали кричать с насмешкой:
– Матвей боится, Матвей трус, и потому слушает болтовню глупого старика.
Это раздосадовало Матвея. «Не пойти ли?» – подумал он. «Нет, не пойду, ведь пользы от этого никому не будет». В эту минуту лед посреди пролива затрещал и самый дерзкий мальчуган, который обозвал Матвея трусом, провалился и начал отчаянно звать на помощь. Другие, которые были ближе к нему, в свою очередь страшно испугались и убежали, оставив товарища одного в беде. Что же сделал Матвей, которого только что обозвали трусом? Он забыл о собственной опасности, забыл о насмешках товарища и в один миг очутился на берегу, вытащил там из изгороди жердь и с нею бросился обратно к проливу.
– Хватайся за жердь, – крикнул он мальчику, ложась грудью на лед.
Товарищ в своей страшной беде отчаянно схватился за жердь и чуть было не увлек его за собою, но Матвей крепко держал другой конец и, врезавшись коньками в лед, с трудом удерживал и себя и жердь до тех пор, пока мальчик наконец не выкарабкался на лед. При виде этого все товарищи были чрезвычайно обрадованы и теперь никто уже не посмел называть Матвея трусом. С триумфом все отправились с измокшим товарищем домой.
Воротившись домой, Матвей ни слова не сказал о своем смелом поступке.
– Поди-ка, – сказал ему Франц, – я покажу тебе прекрасную китайскую тень! Вот озеро, на котором мальчики катаются на коньках. Гляди, вот один из них проваливается… вот он почти тонет, а вот идет храбрый рыцарь и вытаскивает его с опасностью жизни из воды. Видишь, что могу сделать с китайскою тенью, а ты что можешь?
Матвей улыбнулся и очень спокойно сказал:
– Ну, я думаю, это всякий сделал бы на месте рыцаря.
– Ты думаешь? – заметил Франц. – Нет, таких храбрых рыцарей теперь нет. Видишь ли, обо всем этом я читал в книгах, и это лучше, чем бегать, как ты, по горам и холмам.
Матвей молчал. Но спасенный им из воды товарищ в смущении стоял в дверях и слышал рассказ о геройском подвиге тени; слезы подступили ему к горлу, и он не мог больше молчать.
– Франц, – сказал он, – то, что ты вообразил себе в китайской тени, Матвей сделал на настоящем озере и при действительной опасности. Мы его называли трусом, но теперь мы все знаем, что истинная храбрость состоит вовсе не в том, чтобы ради забавы рисковать жизнью, а в том, чтобы рисковать ею тогда, когда кто-нибудь находится в действительной опасности.
– А я-то хвастался перед тобой своими китайскими тенями! – возразил Франц с изумлением и радостью. – Да, теперь я понимаю: хорошо быть умным в своей комнате, но еще лучше быть умным и сильным и дома, и везде.
