Текст книги "Эрдейский поход"

Автор книги: Руслан Мельников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 21

– Тебе известно, кто сломал границу... старую преграду? – спросил Всеволод.

– Нет, этого я не знаю. Я... мы... оборотаи просто почувствовали в своем мире силу и кровь вашего мира. Ваши сила и кровь сломали старую преграду, вашей же силой и кровью установленную. Когда первые оборотаи отыскали брешь, сделавшего ее уже не было. Он нас не ждал. Он был разумнее.

– А вы?

– Мы переступили разомкнутую черту, где кончается темное и за которой бывает светлое, именуемое вами днем. Черту, на которой – извечный красный закат и красный восход из древней крови, разделяющей два мира. Потом новые и новые оборотаи находили пролом и шли за пищей. И за встречной силой. Нам становилось тесно. Мы двигались дальше, чтобы не мешать друг другу. Мне повезло. На моем пути было много пищи. А еще – дом из легких жердей, войлоков, пахнущих дымом, и старых шкур. Рядом с домом – тоже пища. А в доме пряталась немощное, дрожащее от страха тело, которое хранило толику встречной силы.

«Половецкая шаманка!» – догадался Всеволод.

– Такой силы недостаточно, чтобы сломать старую преграду, но ее хватило на иное. Я могу оборотиться. В человека. Днем. И теперь... Сейчас... Когда боль сильнее голода. Когда она затмевает голод. Когда не могу думать ни о чем, даже о пище. Когда есть одна только боль. Бо-о-ольно, урус-хан...

Глаза волкодлака смотрели умоляюще. То на Всеволода смотрели, то на обломок копья, застрявшего в ногах. Но нет... Вытаскивать осиновое ратовище с серебрёным наконечником из раны твари Всеволод не собирался.

– Там, откуда вы пришли... разве там нет нужной вам силы?

– Силы – сколько угодно, – поморщилась ведьма. – Но она не встречная. Она – иная. Изламывающая нас и неподвластная нам. Оборотаю не дано использовать такую силу. Зато она может использовать оборотая по своему усмотрению и перекидывать его из обличья в обличье.

– Как это?

– Тебе не понять, урус-хан. Это правда. Даже если я скажу много слов, они – пусты, они не откроют тебе сути. Ты не был там, на той стороне старой преграды. Ты не видел. Ты не знаешь.

Отчаяние и бессилие слышались в ее голосе. Наверное, действительно, трудно объяснить такое. Или трудно объяснить быстро? А к долгим беседам издыхающая тварь расположена сейчас явно не была.

– А пища? – Всеволод торопился узнать больше. По возможности – больше. – Вам что же, не хватало пищи в вашем темном мире?

Иначе зачем волкодлакам лезть сюда? Зачем устраивать охоту в людском обиталище?

– Не хватало. На той стороне пищи мало. Мы сами там пища. И, переступая старую преграду, мы, помимо прочего, искали спасение.

– От кого – спасение? – подался вперед Всеволод. – Для кого вы пища?

– Там, откуда мы пришли, за оборотаями охотятся Пьющие... Не знающие вкуса трепещущего живого мяса, но ведающие вкус одной лишь живой крови.

«Упыри!» Всеволод нагнулся над старухой:

– Говори!

– Их мясо холодно. Оно белое снаружи и черное внутри. Их мясо есть невозможно. Они гибнут и быстро портятся при свете, но в темноте Пьющего одолеть сложно. Они, как и мы, боятся огня, жгучего белого металла и злого дерева, лишающего силы. И у них иной голод, отличный от голода оборотаев. У них – жажда.

– Они жаждут крови? Только крови?

– Да. Только. Горячей крови. Крови оборотаев. Или крови человека. Человеческой крови – больше. Потому что она им больше по вкусу. Ваша кровь краснее, теплее, живее. Пьющие прошли старую преграду вслед за нами. Они следуют за вашей кровью. И все же оборотаям тоже лучше уйти оттуда, куда приходят они. Мы уходим всегда, когда они приходят.

Ваш мир велик. Не столь велик, как наш, но места и пищи в нем оборотаям пока хватает. Но это пока. Рано или поздно Пьющие овладеют всем. И выпьют всю кровь. И вашу, и нашу. Чтобы после самим издохнуть от жажды.

– Сколько их, этих Пьющих? – спросил Всеволод.

– О, они будут идти еще долго. Их много. Большая стая. Очень. Они – хозяева нашего мира. Но каждый из них расчищает дорогу своему хозяину. Вожаку...

– Черный Князь? – Всеволод затаил дыхание. – Ты говоришь о нем?

– Черный, белый, красный... Князь, Господарь, Рыцарь, Вожак... Слова не важны, важна суть.

– Что ты знаешь о нем?

– Ничего. Только то, что Вожаку Пьющих подчиняется изламывающая сила нашего мира. Только ему.

– Как он выглядит?

– Если и были оборотаи, видевшие его воочию, – они, скорее всего, мертвы.

– Его можно остановить? Князя? Вожака? Его воинство? Стаю?

– Задержать – наверное. Большой силой, большой кровью. Остановить – такое мне не известно. Мне ведомо только, как человеку уберечься от оборотая...

Что ж, значит, поговорим об этом. Давно пора...

– В юрте степной шаманки ты сказала, что твое слово обережет меня и моих воинов от волкодлаков, – Всеволод смотрел прямо в слезящиеся глаза.

– Разве оно не остановило оборотаев, заступавших вам путь?

– Тебя – не остановило.

– Но в степном доме из палок, шкур и войлока ты не просил у меня защиты от меня. Тобой было сказано... сказано...

Ведьма-волкодлак прикрыла глаза, вспоминая. Или причина в другом? Прикушенная губа. Искаженное лицо. Ей все-таки было больно сейчас. Безумно больно.

– «Я прошу защитного слова не от тебя, старуха, – от других», – дословно повторила шаманка слова Всеволода. – Такова была твоя просьба, урус-хан. И таков был наш договор. И ты не спрашивал тогда сокровенной сути моего слова.

– В чем же его суть? Я спрашиваю сейчас.

– Это метка, – сказал оборотень.

– Метка? – нахмурился Всеволод.

– Метка оборотая в человеческом обличье. Он ставит ее на свою добычу днем, когда не терзаем голодом. Он учит добычу говорить нужное слово. Чтобы прийти за ней позже. Ночью. В одну из последующих ночей. Это... – сухой язык облизнул сухие губы, – это тоже как договор. Метка дает добыче шанс прожить немного дольше. Не стать жертвой другого оборотая. Ибо каждый оборотай охотится сам. И ни один не перейдет дорогу другому. У нас принято искать пищу и встречную силу, не посягая на чужое. А чужое – все, что помечено иным оборотаем.

– Открой свою метку, – потребовал Всеволод. – Переведи, что значат слова, которые ты сказала нам тогда, в юрте.

– Это трудно сделать. Слишком сильно разнятся языки.

– Переведи!

Ведьма-оборотень вздохнула:

– Эт-ту-и пи-и пья – значит «Я-мы – добыча другого». Неточно, но похоже. Сказав так, ты отводишь оборотая, не имеющего права на помеченную добычу, и от себя, и от тех, кто с тобой.

Всеволод шумно вздохнул. «Я-мы – добыча другого»! Вот, оказывается, чем они спасались от волкодлаков. И вот почему заговор не сработал, когда пришел тот самый другой, пометивший свою добычу.

– И что же, оборотень верит слову человека?

– Этому слову – верит. К тому же метка – это не только слово. Оборотай всегда чует прикосновение другого оборотая.

Прикосновение? Ах, да! Ведьма ведь касалась его руки. Теперь ясно – зачем.

Всеволод досадливо сплюнул.

Конрад, все это время с интересом прислушивавшийся к разговору, кашлянул:

– Ты уже все узнал, русич?

– Почти.

Всеволод снова навис над старухой:

– Зачем тебе нужны были мои дружинники и мои кони? Почему ты просила оставить их у твоего шатра.

– Есть, – коротко и тихо отозвалась ведьма. – Ночью оборотаю нужна пища. Много пищи.

– Наши кони, которых тебе дали за твое тайное слово...

– Съедены. Кончились. Мало. Два коня – мало. Полночи только, четверть ночи только. Еще меньше. Потом снова голод.

Говорить ей становилось все труднее. Серебро, видимо, жгло даже сквозь засохшую кровяную корку, осина лишала сил. И человеческое обличье не спасало от этого полностью.

– Зачем ты напала на меня сегодня? – поспешно спросил Всеволод. – Тоже – есть?

– Тоже, – не ответ уже – слабый всхрип. – Ты – особая пища... ты великий...

Не договорив, она исторгла тяжкий натужный стон.

«Великий воин», – так его назвала в половецкой юрте старуха оборотень. Наверное, великие воины, для волкодлаков, действительно, пища особая. Вроде колдунов и магов. Может, сил придают, может, ловкости, может, боевых навыков.

А может...

Глаза волкодлака закатывались, тело тряслось.

...Может, старуха эта просто уже не в себе. Заговаривается, может, старуха-то.

– Я умираю... ты... вы... ты-вы обещали отпустить... слово... держать слово...

Веки оборотня опустились и лишь едва-едва подергивались, свидетельствуя, что жизнь еще теплится в немощном теле.

Всеволод поднял глаза на тевтонского рыцаря.

Сказал – с упреком и ожиданием:

– Ты дал ей слово, Конрад.

И неужто теперь правда отпустит, тевтон? Ох уж это слово... Проклятое, не вовремя, не осмотрительно сказанное...

Сакс кивнул:

– Дал. Слово. Освободить и отпустить. Этим я и займусь сейчас.

Стоя над притихшим сморщенным телом, он поднял меч.

Волкодлак по-прежнему лежал с закрытыми глазами. Волкодлак не видел. Пока...

– Ты уверен? – нахмурился Всеволод. Все-таки слово... Слово – это как договор, как магическая связь между раздельным. И нарушать его...

– Уверен, что это правильно, Конрад?

На взгляд Всеволода неправильно было что так, что этак. И отпускать мерзкую тварь нельзя. И убивать после легкомысленного обещания, что вырвалось из уст тевтона.

– Конечно, – губы немца скривились. Говорил он теперь, не таясь от волкодлака, – по-русски говорил, на языке, известном старухе оборотню. – Я освобожу душу вервольфа и отпущу в адову бездну, где ей самое место. Исполнять иное слово, данное нечисти темного мира, – грех.

Яростный вскрик разорвал ночь.

Человеческий вскрик и волчий рык.

Старуха услышала. Старуха поняла. Старуха распахнула глаза.

Забилась по земле.

И старуха больше не была старухой. Стремительно, молниеносно происходило обратное превращение. Дряблая кожа грубела и обрастала шерстью. Клочья шкуры вновь появились на животе, на груди, на костлявых бедрах шаманки, закрывая обвислые морщинистые складки. Лицо утрачивало человеческие черты. Оскаленная морда обезумевшего зверя – вот во что обращалось старушечье лицо.

И нет уже рук и ног – есть прежние лапы.

И прежние когти. И клыки. И прежняя ненависть в глазах. А впрочем... ненависти и злобы было теперь в горящих глаза куда как больше.

Иссохшая старушечья грудь болталась, подметая землю грязными сосками, больше похожими уже на сосцы старой волчицы. Но вот и они потонули, исчезли бесследно в отрастающей звериной шерсти с седым человеческим волосом.

Конрад ждал. С мечом наголо и кривой ухмылкой. Медля с ударом. Наслаждаясь будто неприглядным зрелищем и мучениями раненой твари. Наверное, у тевтона тоже имелись основания ненавидеть... Что ж, истинная ненависть всегда взаимна.

Рывок. С ревом, сорвавшимся в визг, волкодлак, пригвожденный к земле, вдруг ринулся к германскому рыцарю. Из всех силы, что еще оставались. А их, как выяснилось, было не так уж и мало. Сил.

И ненависти. Той, которая всегда взаимна.

Снова – ви-и-изг.

На задних, прибитых к земле лапах оборотня треснула шкура и плоть. А передние отчаянно загребали когтями чернозем, траву и воздух. Из-под крошащейся корки засохшей глины-сукровицы брызнуло свежее, темно-красное. Под чудовищным напором перекосилось обломанное копейное древко. Выковырнулся, подцепив влажный комок дерна, наконечник, что был с разгона, с седла вогнан Конрадом глубоко в грунт.

Случилось невероятное. Оборотень освободился.

И – только ямка в земле. Там, где прежде торчал кусок тевтонского копья.

И ямка стала лужей. И лужа ширилась – слишком много натекло из раны. И все текло, текло... Волкодлакская кровь на наконечнике стала похожа на землю. Спеклась, затвердела черной окалиной над густой серебряной насечкой. Флажок-банер и все осиновое древко окрасилось темно-красными потеками.

Всеволод инстинктивно отскочил, поднимая мечи.

А волкодлак с перебитыми ногами нелепо копошился, дергался, извивался на земле. Стегая застрявшим в ране толстым копейным ратовищем высокую траву и густой кустарник.

Жутковатое зрелище.

Еще один рывок. Теперь оборотень не кричал даже. Видимо, не желал понапрасну расходовать силы на бессмысленное сотрясание воздуха. Зато тварь снова сдвинулась с места. Тварь ползла. Молча. На брюхе, вывернув задние ноги, волоча за собой кусок копья, оставляя позади жирный кровавый след, подобно гигантскому сочащемуся красным слизняку. Тварь скребла когтями и все тянулась, тянулась к тевтонскому рыцарю. Хрипела что-то – не понять, не разобрать. Издыхала, но ползла.

Одной лишь ненавистью уже, наверное, движимая.

Из раны лилась кровь. Из глаз – слезы. Из раззявленной пасти – клочьями падала пена.

«Хватит! – решил Всеволод. – Пора прекращать!»

Его опередили. Прекратили. Конрад шагнул навстречу твари. Клинок рыцаря прогудел в воздухе блестящей дугой. Прямая полоска заточенной стали и серебра ударила сверху вниз.

Хрустнуло.

Треснуло.

Передние лапы волкодлака и голова с раззявленной пастью откатились в сторону. Комья земли и комочки крови, мгновенно запекшейся и почерневшей от соприкосновения с посеребренным клинком, разлетелись сухим фонтаном.

Потом иной фонтан ударил густыми тугими струями. Крови вокруг стало еще больше.

Обезглавленное тело с культями-лапами трепыхнулось. Дернулся в последний раз обломок копья в ногах оборотня. Когти на отсеченных конечностях сжались в жуткое подобие кулаков, пронзив голые морщинистые ладони зверя... полузверя... Глаза закатились.

А пасть все открывалась и закрывалась. А клыки и зубы все пережевывали со скрипом пучок сочной травы, попавшей меж ними. Отрубленная голова словно пыталась что-то вымолвить и никак не могла.

Бело-красная пена, истекавшая изо рта волкодлака, заметно позеленела от травяного сока.

Глава 22

Солнце над головой. Горы и камни вокруг. Русичи, привыкшие к равнинным лесам и приграничным степям дикого поля, с интересом и настороженностью смотрели вокруг. Конрад если и был увлечен горной дорогой, то не показывал вида. Бранко ехал впереди. Проводник-волох вел отряд уверенно и безбоязненно.

Всеволод сидел в седле мрачный и насупленный. Думал о прошлой ночи. Невеселые думы думал. Пятерых дружинников схоронить пришлось. Двое тяжелораненых не дожили даже до рассвета. Их тоже – вместе с тремя убитыми... В мягкую землю, под ракитовый куст. Сбежавшие кони, правда, к утру вернулись сами. Но кони – не люди. А людей потеряли зазря. Еще не войдя в Залесье, потеряли. Скверно.

Проклятая ведьма! Проклятый волкодлак! До перевала с кратким именем Брец, куда сейчас показывал дорогу Бранко, оставалось совсем ничего. Если верить волоху. А не верить вроде оснований нет. Дорога – широкая, наезженная – две телеги пройдут – вилась по дну глубокой ломаной впадины. Справа и слева – почти отвесные скалы. На такие – не въедешь, не влезешь. Ни с конями, ни без коней.

Над склонами ущелья – по обе стороны, на самом краю, – громоздились валуны с быка размером. Опасно нависали над головами проезжающих. Кое-где меж скальными обломками и крупными глыбами выгибались под неимоверной тяжестью бревна и толстые доски. Сразу видно – удерживают груды специально наваленных камней. Под большими валунами там-сям виднелись клинышки. Под бревнами стояли упоры.

Все понятно...

Одного удара колотушки достаточно, чтобы сбить крепь и обрушить на дно ущелья смертоносный обвал. Подступы к Брец-перевалу охранялись хорошо. Не брянская то засека полусотника Прохора – с сотней воинов здесь так просто не проскочишь. Если хозяева пропускать не пожелают.

Всеволод невольно поежился. Хотелось все же поскорее миновать опасный участок. Уж очень тут неуютно, под нависающими каменьями-то. Конрад вон и тот утратил свою невозмутимость, начал озабоченно посматривать наверх. Только во л ох по-прежнему едет себе, как ни в чем не бывало. Никаких признаков беспокойства. Будто камни ему – не камни. И обвал – не обвал.

– Застава на Брец-перевале нам не страшна, – пояснил Бранко. – От татар она поставлена.

И тут же добавил – не то с сожалением, не то с насмешкой:

– Да только не там, где нужно, поставлена. Татары другой дорогой в трансильванские земли вошли – через Унгвар, Мункач и Яблунку. Нежданно-негаданно вошли. На тамошних перевалах леса было специально натаскано и навалено уйма. По ущельям – все сплошь засеки непролазные. На них король и его вельможи шибко надеялись. Никто и не думал, что кочевники со своими конями прорваться там смогут. А они пустили огонь по ветру, пожгли засеки и прошли себе. Дымы тогда над Карпатами не одну седмицу стояли. И уходили из Эрдея потом, когда уже нечисть объявилась, татары тем же путем. Но на Бреце все равно перевальная стража стоит по сию пору и службу свою несет исправно.

– Какая стража? – поинтересовался Всеволод. – Волохи? Угры? Немцы?

– Шекели. Шекелисы.

Всеволод насторожился. Как же – как же... Слышал. Запомнил... Бранко однажды обмолвился, будто именно шекелисов эрдейцы винят во взломе заветной рудной границы. Якобы, желая отомстить татарам, шекелисы открыли проход между мирами. Чтоб пустить нечисть супротив степняков. Ну и пустили... Так говорят...

– А вот и она, застава-то!

Хм, а и в самом деле. Вот. И ведь не укажи Бранко – не заметил бы. Пока носом не уткнулся. А уткнулся б, так не сразу и сообразил, в чем дело.

Грубо, по-сухому сложенная каменная стена из плоских угловатых глыб. Не стена даже, а завал этак в полтора-два человеческих роста высотой. Бесформенный препон этот перегораживал ущелье от склона до склона. Тупик посреди перевала...

Правда, в тупике том сбоку, в сторонке – не сразу разглядишь, – устроены небольшие воротца. А поверху, на стене, имелись даже неровные зубцы из дикого скального камня. Между зубцами располагались ниши-провалы, оказавшиеся на поверку бойницами. Причем в двух из них – по обе стороны от ворот – уже торчали заряженные самострелы.

Над камнями блеснули островерхие шлемы с широкими полями. К одному шелому было прикреплено яркое перо. Не то петушиное, не то фазанье, не то какой-то неведомой заморской птицы.

Ратников, в общем-то, немного. Видимо, сотня пришлых воинов не внушала заставному люду опасений, раз на стену не погнали весь гарнизон. Что ж, уже легче. Значит, стрелу с перепугу не пустят. Поговорят сначала.

Или не поговорят? Или до стрел дело в этих горных краях не доходит? Просто засыплют пришельцев камнями с отвесных скал – и вся недолга. Потом доказывай, что не татарин.

Всеволод, придерживая шлем за назатыльник, снова поднял голову. Там, наверху, справа и слева, тоже мелькали диковинные широкополые шишаки и наконечники копий. И народу там будет поболее, чем здесь, впереди, на стене, перегородившей проход. Вон они, выходит, где сейчас, все заставщики, поднятые по тревоге.

С ворот заставы загундосили скороговоркой на угорском. Или на этом, как его... шекелисском наречии. Такого языка Всеволод не знал, но вопрос был тут же повторен по-немецки:

– Wer? Woher? Wohin? Warum?

А потом – надо же! – и...

– Кто? Откуда? Куда? Зачем?

...И по-русски тоже.

Нет, похоже, переговоры все же состоятся. Камнепад обождет.

У Всеволода отлегло от сердца. А вперед уже выступил Бранко. Заговорил... Кажется, по-угорски.

В словах толмача Всеволод уловил знакомое уже «Кастлнягро» и немецкое «Зильбернен Тор». «Черная Крепость». «Серебряные Ворота». Объясняет волох, куда путь держим.

Проводника прервали.

– Бранко?! – выкрикнули из бойницы слева. – Бранко Петри! Ковач?!

Стальной шлем с пером поднялся над камнем. Под шлемом обнаружилось усатое лицо с перебитым переносьем и шрамом через левую щеку. Еще Всеволод разглядел выступающие скулы и чуть суженные глаза.

Отдаленно воин перевальной заставы напоминал степняка – татарина или половца. Только ростом – выше да светлее лицом и волосом. Но все равно, видать, потомок кочевого племени. Что ж, очень может быть. Кто их теперь разберет-то, угорских мадьяр-шекелисов этих.

Незнакомец в шлеме махал рукой, кричал и, вообще, изъяснялся довольно бурно. Волох отвечал тем же. И хоть перекрикивались эти двое на угорском, слова приветствия в переводе не нуждались.

Заставные ратники, выглядывавшие из-за глыб со скал, исчезли. Камни вниз не летели. Опасность миновала? Пропускают?

Прозвучало еще несколько фраз. Что-то крикнул Бранко. Что-то – воин с пером на шлеме.

Потом – краткий приказ. И воротца заставы, тихонько скрипнув, отворились.

– Кто этот, со сломанным носом? – негромко спросил Всеволод.

– Золтан Эшти, – отозвался Бранко. – Сотник перевальной стражи. Он тут главный.

– Вы знакомы?

– Давно. Прежде я часто водил через Брец купеческие обозы и караваны.

– Друзья, значит?

Хорошо б, если так. Если так, то можно будет проехать без задержки.

– Ну-у-у, – неопределенно протянул Бранко. – Можно сказать, и друзья. Настолько, насколько вообще могут дружить волох и шекелис.

Судя по тону проводника, дружба та была не шибко крепкой. Наверное, что-то вроде худого мира, установленного промеж Всеволодом и Конрадом и нужного сейчас обоим.

– Ясно, – вздохнул Всеволод. Ладно уж, камнями не забросали – и на том спасибо. – Что от нас потребно?

– Для начала – уплатить пошлину за проезд.

– Сколько? – Всеволод с готовностью потянулся к поясному кошелю.

Если дело только в звонкой монете... И если этот Золтан зубы не заговаривает, как Прохор с брянской засеки...

– А уж это как сторгуетесь. Но предупреждаю сразу: серебро сейчас будет предпочтительней золота. Сам понимаешь, время такое...

Всеволод нахмурился:

– Вообще-то серебро я бы предпочел оставить при себе. Именно потому, что такое время.

Бранко неодобрительно покачал головой:

– Не торгуйся, русич, – мой тебе совет. Шекелисы вспыльчивы и воинственны. А тебе и твоим дружинникам не нужны бессмысленные стычки в чужих горах.

Волох взмахнул плетью, подгоняя вороную лошадку, въехал в открытые ворота первым. Следом на территорию заставы вступил конь Конрада. Всеволод, помедлив немного, тоже тронул лошадь. Жестом приказал дружинникам: проезжаем.