Текст книги "Пути Господни (СИ)"
Автор книги: Руслан Шабельник
Жанры:
Космическая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Учитель, я хочу служить тебе!
Неофит был молод, очень молод. Рыжая борода пробивалась на румяных щеках редкой порослью. Голубые глаза под пшеничными бровями смотрели осмысленно, разве с небольшой примесью восхищения.
Он боялся его, их – фанатичного блеска, обожания, готовности возложить на алтарь нового учения жизни. Свою и чужие.
– Учитель, я…
Поморщился. Вроде обычное, более того – привычное слово. Отчего же словно корявый бур входит в тело, наматывая на кромки слогов нервы и сухожилия.
Поначалу боролся, даже злился, кричал.
– Не называйте Учителем!
– Как называть? – вопрос оставался без ответа.
В конце-концов «учитель» – всего лишь слово. Не хуже прочих.
Смирился.
– Я не учу борьбе, или как изменить мир. Если желаете свержения власти, существующего строя – нам не по пути. Ненависти – не по пути. Ищите выгоду – не по пути. Мое учение – учение человеколюбия, учение покорности. Желаешь изменений в мире – изменись сам!
– Ненавижу церковников, поубивал бы их всех! Гады!
На миг, короткий миг восхищение неба глаз затянуло тучами ненависти.
Учу человеколюбию – а вот. Скудная влага слов уходит в песок. Песок, которого не может быть, не должно быть на Ковчеге.
Не допускаю ли ошибку? Не даст ли нива человеколюбия всходы новой, более жестокой власти?..
***
Идет священник по коридору, кричит, в ладоши хлопает.
Навстречу техник.
– Святой отец, что вы делаете?
– Еретиков отгоняю.
– Так ведь нет же их.
– Потому и нет, что отгоняю.
Из сборника «Устное народное творчество»
Их было двенадцать.
Было, есть и будет.
Двенадцать месяцев в году.
Двенадцать цехов.
Двенадцать членов Совета Церкви.
Поначалу – по количеству цехов – по представителю от каждого.
Теперь – в силу традиции от времени ставшей незыблемей закона, важней устава, строже статьи.
Авраам Никитченко обвел взглядом присутствующих: улыбчатого Левицкого, вечно хмурого Бенаторе, круглолицего с маленькими колючими глазками Миллгейта, нервного Лейба… ближайшие соратники, главные враги.
Каждый, даже страшащийся собственной тени Лейб, метил на его место. Не раз и не два, в мечтах или радужных снах видя себя здесь, на возвышении, в кресле Великого Пастыря.
Провозглашая здравицы, они молили Учителя о болезни, желая долгих лет, высчитывали дату ухода. И он, будучи на их месте, молил, считал…
Власть – это плащ, который мы находим слишком широким на чужих плечах и слишком тесным на наших. *(П.Декурсель)
За все надо платить.
Осознаешь правоту мудрецов, только испытав на себе.
Пожив достаточно, или в случайном озарении, изрекаешь мудрости сам.
Ничто так не объединяет, как общие враги.
Перед лицом общего недруга недоброжелателя объединяются в союзы. Союзники становятся друзьями.
Если опасности нет, ее следует выдумать, тем более что поводов в избытке.
Великий Пастырь смотрел на присутствующих. Недоброжелателей. Потенциальных друзей.
– Техники в последнее время позволяют себе чрезмерно много вольностей.
Зерно упало в благодатную почву.
Власть априори не терпит ограничений.
– Ведут себя, будто особенные!
– Опаздывают на проповеди!
– Требуют привилегий!
– Не выказывают должного почтения!
– Открыто насмехаются над служителями Матери Церкви.
Ничто так не объединяет, как общие враги.
– Этому следует положить конец! – Левицкий, верный Левицкий фразы научился повторять дословно. К памяти бы еще чутье произносить вовремя…
– Терпеть больше нельзя! Их место и назначение – обслуга, и на это место следует указать… или возвратить, – вторым голосом вступил Стеценко. Вот у кого чутье, но хромает память.
Увы – совершенен только Учитель.
– Но-о-о… давно не было процессов…
Все понимали, куда клонил Никитченко.
– Тем более – паства расслабилась, почувствовала свободу. Верных последователей – укрепим, колеблющимся – укажем путь истинный!
– Техников не так просто… зацепить. Необходим повод.
– Сказано в Заветах: «Не жди случая, создавай его сам».
– А если что, устроим провокацию! – Левицкий, прямой, как коридор.
Присутствующие, в том числе и Великий Пастырь, позволили себе нахмуриться. Некоторые вещи, даже если они очевидны, не стоит произносить вслух.
– Техники, они… они могут… обидеться… – голос разума – голос труса. Голос Лейба.
– Прощать, карать и обижаться, особенно обижаться – наша, исключительно наша привилегия. Я имею в виду служителей Матери Церкви. Привилегия, она же обязанность прочих – служить Матери Церкви, в нашем лице. Кого-то еще интересуют чувства слуг?
Редкое, почти невозможное единодушие – головы качались почти в унисон.
– Таким образом, по данному вопросу, насколько я могу судить, мы достигли взаимопонимания.
– Осталось воплотить в жизнь.
– И да поможет нам Учитель!
***
Выход из строя основного реактора.
Переход на вспомогательный.
До устранения неисправности рекомендуется сократить численность человеко-особей до первой минимальной массы.
Да уверенности в себе – побольше.
Да кошель и суму – потолще.
Может жить хоть на малость дольше.
Да фигуру еще стройней.
Старший Хозяин растянул губы.
– М-м-да.
Хорунди нравился Старший Хозяин. Он добрый. Он никогда не бил Хорунди. Только кричал. Но Хорунди сам виноват. Не стоило вытирать пыль с бумаг на столе Хозяина, не стоило их брать в руки и перекладывать. Но пыль, проклятая пыль. Хорунди хотел, как лучше.
Да желудок и нервы крепче,
А загривок и шкуру – толще.
Нрав, характер немного круче.
Чтоб кулак мог войти сильней.
А еще красок жизни – ярче.
Да неведомых чувств пожарче.
Да язык поострей в отдаче,
Чтобы жалить в ответ больней.
Хлопнула дверь, в кабинет влетела Старшая Хозяйка. Рыжие волосы, сложно сплетенные, колыхались над маленькой головой. Старшая Хозяйка всегда поднимала их, и они не падали. Несколько рабынь-ткачих, многоруких уродливых ткачих, каждое утро плели сложную паутину из волос Хозяйки. Модницы, давно, далеко, дома у Хорунди тоже поднимали волосы. Но Хорунди их не боялся. Хорунди нравилось.
Как всегда, когда мысли возвращались к дому, Хорунди заплакал. Раствориться в сладостном саможалении мешал голос Старшей Хозяйки. Противный, очень похожий на визг.
– Фловиус Балхи должен прийти, не отпирайся, я слышала!
Старший Хозяин скривился. Губы Хозяина Гопко больше не растягивались. Они сжались. Стали тонкими, как ниточка.
– Да, Балхи сейчас будет. Он – старшина медиков, я – главный техник, рядовая встреча…
– Я же просила, просила предупредить меня, когда явится этот бездельник!
Хорунди поморщился. Голос Старшей Хозяйки поднялся до визга. Поморщился и Старший Хозяин.
– Если так нужно, ты могла бы сама спуститься…
– Вот еще! – дернула головой Хозяйка. Плетение из волос сильно закачалось. Хорунди испугался – вдруг оно упадет. Хозяйка начнет искать виноватого. В комнате, кроме него – Хорунди, рабов больше нет…
– Я – жена старшины техников, а не какая-нибудь… плебейка, вроде этой твоей…
– Ну хватит! – старший Хозяин крикнул так, что вздрогнул не только Хорунди, даже Старшая Хо… – Чего ты хочешь?
– Напомни своему любимчику Фловиусу, он еще в прошлом месяце обещал сделать крем, от морщин, и чтобы помогал, а не это дерьмо, которое его цех подсунул мне на Праздник Освобождения.
На пороге кабинета возник рослый Мендез – секретарь Хозяина.
– Старшина медиков к вам, дожидается…
Даже Хозяин Мендез – большой, сильный, свободный Мендез боялся Старшую Хозяйку. Ее все боялись, кроме Старшего Хозяина. Старший Хозяин смелый. Старший Хозяин отважный…
– Пусть войдет! Дорогая, у нас с Фловиусом дела. Дела Ковчега. Если у тебя все…
– Подумаешь!
Старшая Хозяйка фыркнула. Рыжая копна, гордо колыхаясь, удалилась из комнаты.
Или Хорунди показалось, или облегченно выдохнул не только он.
Почти в тот же миг, на пороге возник Хозяин Балхи – маленький, толстый, горбоносый. Хорунди давно научился отличать Хозяев. Поначалу, они казались одинаковыми. Он их сравнивал с животными. Животными родины. Хозяин Гопко представлялся гуаром. Опасным, кровожадным, острозубым, но неизменно прекрасным гуаром. Символом силы и мужественности. Хозяйка Марта… во всем животном мире Хорунди не находилось подобий Хозяйки Марты… Хорунди ее просто боялся.
Если Старший Хозяин виделся Хорунди гуаром, то Хозяин Балхи был ланицем. Таким же маленьким, пухлым, с большими глазами на круглой щекастой мордочке ланицем – грозы молодых побегов бука и крупных насекомых.
– Мы уже близки, почти нашли способ, конечно, требуются кое-какие исследования, все-таки слишком разные виды. Обмен веществ, физиология, анатомия…
Хозяин Балхи имел привычку говорить с порога и, не останавливаясь. Впрочем, слова Хозяина Балхи мало волновали Хорунди. Он больше беспокоился о… сандалиях.
– Ты о чем? – задал вопрос Хозяин Гопко.
– Как это, о чем? О стерилизации, конечно! Говорю же, почти нащупали…
– Сначала ты носился с идеей хирургического вмешательства. Я еле переубедил тебя – сама операция, реабилитационный период – дорого, неэкономично, теперь…
– Хирургия пройденный этап, – Хозяин Балхи помахал в воздухе пухлой ручкой. – Химия! Медикаментозная коррекция, вот – будущее! Подумай сам – какие перспективы. Привозят партию рабов, мы им по пилюле, или, скажем, уколу, и – все – никаких проблем с незаконной рождаемостью, незапланированным ростом…
– Говорил раньше, говорю сейчас – зачем? Проще в Утилизатор – и готово. Рабы они и есть рабы. В любой момент доставим новых. Молодых, здоровых…
– И опять их всему обучай. Заново. Нет, Юра, ты не прав…
Сандалии Хозяина Балхи. Хорунди не знал, где ходил Хозяин Балхи до этого. Но всегда, всегда, когда он посещал Хозяина Гопко, сандалии Хозяина Балхи были грязные. В пыли, и еще в чем-то темном, липком. Там, где прошелся Хозяин Балхи, оставались трудно вытираемые следы. А хозяин Балхи любил ходить, он почти никогда не садился. Иногда Хорунди подозревал, Хозяин Балхи нарочно пачкает обувь и ходит. Чтобы помучить его – Хорунди.
Хозяева говорили, спорили, махали руками, а следы – к ужасу Хорунди – множились.
– К вам начальник Внутренней Службы.
Вздрогнул не только Хорунди, как по команде замолчали оба хозяина. Каплан – Хозяин Внутренней Службы напоминал Хорунди ядовитую шешу. Тихую, неприметную, маленькую шешу.
Она пряталась в кустах, у обочины, могла сидеть день, два, не двигаясь. Стоило появиться жертве, шеша выпрыгивала – стремительная, гибкая – чтобы впиться в несчастную зубами. Укус шеши обездвиживал жертву. Потом она ее съедала. Еще живую.
– Только что доложили, – было в появлении Хозяина Внутренней Службы и хорошее – следы не множились, – некая Гольдеман из аграриев, родила ребенка.
Внешне Хозяин Каплан совсем не походил на шешу. Маленький, с бегающими глазками. Он скорее походил на колика. Вечно испуганного, вечно настороже колика.
– Разрешение есть?
Хозяин Гопко говорил так, что даже Хорунди сделалось страшно, хоть и обращался Хозяин совсем не к Хорунди.
– Нет, естественно, иначе я бы не докладывал.
– Вы знаете, что делать.
Или Хорунди показалось, или Хозяин Каплан потер маленькие ручки.
***
Жило еще на Земле два крестьянина. И бил на меже их полей родник, с которого они брали воду.
А в дальнем конце полей текла река.
Второй крестьянин день и ночь трудился, прорывая каналы от реки к своим угодьям. А первый насмехался над ним.
«Зачем надрываешь себя, – говорил он, – ведь есть родник, воды хватит всем».
Однажды утром пришел первый в поле и увидел, что родник высох.
Вскоре у него погиб весь урожай.
Учитель говорит: МИР НЕ СТОИТ НА МЕСТЕ.
Заветы. Глава 5, стих 1.
– Вот, – Руслан Шабровски стоял посреди обширного помещения. Ультрамодным барельефом стены усеивали всевозможные экраны, шкалы, переключатели и датчики. – Сердце Ковчега – центр технического управления, говоря проще, хоть и не совсем верно – рубка.
Руслана, как инженера, как создателя распирало от гордости. Эммануил понимал его, понимал, но не разделял чувств. Вид механизмов, пусть и сверхсовременных, навевал на него скуку. Сколько себя помнил, его занимали люди, их мысли, мотивы, чувства, устремления.
– Подойди сюда, – Шабровски поманил его к одному из подмигивающих блоков в дальнем конце комнаты. – Ну подойди, подойди, он не кусается.
Эммануил послушно двинулся к Руслану.
– Гляди, – палец инженера указывал на тройку расположенных вряд лампочек. Первая из них весело подмигивала зеленым глазом. – Знаешь, что это?
Эммануил промолчал, так как вопрос относился к разряду риторических.
– Система жизнеобеспечения! – словно величайшую тайну, поведал инженер. – Ковчег рассчитан на пятнадцать тысяч пассажиров.
Эммануил поморщился – он предпочитал наименование – обитателей.
– С Земли на нем вылет пять тысяч человек. То есть, запас есть и запас достаточный. Как говорится – плодитесь и размножайтесь. Но с оглядкой. При достижении первой критической величины, человек за пятьсот до пятнадцати тысяч – назвать точную цифру не могу – дети, старики – различие обменных процессов – загорится оранжевый сигнализатор. – Палец переместился к соседней лампочке. Это сигнал – будьте на чеку. Но это еще не самое страшное. Вот когда засветится красный…
– Что будет?
– Я ж говорю – система рассчитана на пятнадцать тысяч человек, понятно – плюс-минус. По достижении критической массы… она начнет отказывать. Трудно сказать, что выйдет из строя в первую очередь: подача и регенирирование кислорода, перерабатывающие станции, батареи… одним словом, следите.
– Зачем ты мне это рассказываешь? Техникам говори.
– Им тоже, а как же. Однако я хочу, чтобы и ты знал.
***
И поднялся Лейб – муж известный умом и рассудительностью своею. И сказал: «Доколе будем препираться и спорить? Доколе будем бродить, как овцы по лугу, лишенные пастыря? Доколе Мать Церковь останется без главы, как сирота без родителей! Хватит, братья! Мы сделаем то, зачем пришли! И пусть Учитель наставит верных сынов своих!»
Летопись Исхода
Глава 2. часть 7.
Сердик Лейб был обычным текстильщиком. Нити белых, как материнское молоко, чистых, как мысли младенца, длинных, как время ожидания бинтов составляли смысл жизни уважаемого Сердика. Ибо, как нетрудно догадаться, Лейб работал в цеху производящем бинты.
Был обычным текстильщиком. Был не потому что, упаси Учитель, Сердика не стало, он не ушел в лучший мир через люк утилизатора, в компании не подлежащих переработке отходов. С этого дня Сердик стал необычным… текстильщиком.
Нет, он так же продолжал трудиться на благородной ниве наматывания бинтов на бобины. И лечебная ткань отнюдь не стала белее, или гуще…
В комнате Сердика собрался… сбор. Потому и сбор, что собрался.
– Они посмели сойтись, – густым, как звук тромбона из оркестра Кинга, и таким же зычным басом вещал глава аграриев Пол Никитченко, – сойтись и принять свое решение.
– Отвратное решение!
– Преступное решение!
– Оно противоречит словам Учителя, самой сути!
Увитые лысинами головы качались в след мудрым словам.
– Не имели права!
– Не правомочны!
– Да как они вообще могли! – преисполненный праведного гнева взвизгнул Никий Гвана, и кружевные манжеты, притороченные к серой робе, колыхались белыми флагами победы.
Сердик Лейб тихо, как корабельная мышь – безбилетный пассажир Ковчега – сидел в своем углу и качал курчавой головой.
Какие важные люди.
Какие речи.
– Их, так называемый, сбор, а я назову – сборище не имеет законной силы!
Сердик продолжал кивать.
– Нет ему!
– Нет!
Лишь сделав несколько кивков, Сердик заметил, что большинство мотает головами из стороны в сторону, словно отгоняя утренний кошмар.
– Я на прошлой неделе столкнулась с Кекуле, – и без того пунцовое лицо Мотренко пошло багровыми пятнами, – нос к носу. Так он даже не поздоровался!
– Стыд!
– Стыд!
Теперь Сердик внимательно следил за происходящим. Лишь после того, как большинство производило головодвижения, он повторял.
– Друзья мои, братья! – к трибуне, образованной из двух поставленных рядом табуретов, подошел Александр Сонаролла. – Волнения, нездоровые споры охватывают сектора. О сущности Учителя уже дискутируют на кухнях и в игральных комнатах. А сущность одна – человеко-бог! Надеюсь, здесь нет отступников, думающих иначе?
– Нет!
– Нет!
Сердик начал кивать, но вовремя спохватился и замотал.
– На нас – нас с вами, братья, возложена великая миссия, огромная ответственность. Возложена самим Учителем, который со своего звездного дома смотрит на происходящее, и сердце, не ведающее зла, обливается кровью в горести и обиде за поступки неразумных детей его!
– Обливается!
– Обливается!
Сердик был весьма доволен, кивок неожиданно совпал с общим настроениями. Кажется, он начинал разбираться.
– Огромная ответственность – раз и навсегда, положить конец распрям!
– Конец!
– Конец!
И снова Сердик угадал с кивком.
Ему начинало нравиться.
– Мы изберем главу, человека, на которого будет возложена непосильная ноша. Да, да, я не оговорился – непосильная ноша. Решать споры, сглаживать разногласия, в полном смысле, не жалея себя, служить обществу, делу Учителя!
Кивая, Сердик чувствовал себя частью чего-то рождающегося, чего-то большего.
– Это большое доверие, но и огромная ответственность. Ответственность брать на себя решения. Решения, возможно, непопулярные; решения, которые могут встречать некоторый отпор, но – решения которые будут обязательны и необсуждаемы для всех членов общины!
– Пастырь!
– Пастырь!
– Мы назовем его Пастырь, как Учитель был духовным пастырем для нас.
– На мой взгляд, и взгляд моих коллег – это единственный выход, способ разрядить накаляющуюся обстановку. Однако к выбору необходимо отнестись со всей тщательностью, сознавая важность и самое главное – ответственность такого решения. Избираемый должен быть индивидуумов высоких моральных качеств, с опытом руководства, стоять на позициях…
– Сонароллу в Пастыри!
Крикнул кто-то с галерки.
– Александра! – поддержали с другого конца комнаты.
Как эпидемия охватывает сектора – в прошлом месяце на каюты химиков напала дизентерия – имя главы цеха текстильщиков разнеслось по каюте.
Вскоре почти все, разве за исключением Мотренко, которая возможно видела на этом месте кого-то иного, скандировали:
– Со-на-рол-ла!
– Со-на-рол-ла!
– Па-стырь!
– Па-стырь!
Сердик кричал, вместе со всеми и был весьма доволен этим.
– Братья, друзья, не ожидал, спасибо, – Александр промокнул рукавом блестящие глаза.
– Голосуем!
Сердику показалось, кричал тот же голос, что предложил текстильщика в Пастыри.
Когда поднялся лес рук, он спешно вытянул свою, мало что понимая, но весьма довольный, что и на этот раз со всеми.
***
Уважаемый Высокий Трибунал, в восьмой раз довожу до вашего сведения о ереси моего соседа – пластмасника Рустама Кекуле. На все предыдущие письма не получено ответа, и мой сосед по прежнему не арестован. Мало того, он продолжает ходить по ночам. А недавно, когда все спали, у него в комнате слышались голоса. Я более двух часов простоял ухом к стене, раскрывая заговор. А ведь у меня радикулит и утром на работу. То, что это – заговор, я убедился из того, что не расслышал ни одного слова. Честные люди говорили бы громко, так, чтобы соседи не мучались и все слышали.
С уважением Леопольд Нульсен – преданный, верный сын Матери Церкви и Высокого Трибунала.
– Ступай, мальчик, неси влагу истины страждущим, утоляй жажду нуждающихся.
– Благодарю, Учитель.
– Не взращивай греховное и не осуждай заблудших. Мир в тебе самом важнее учения.
– Понимаю, Учитель.
– Ступай, сын мой.
– Иду, Учитель.
И пошел.
Они приходят, он учит. Уходят. Приходят снова. Приходят новые.
Этого назвал – мальчик, хотя сам немногим старше его.
Еще – сын мой. Дети. Для него – дети. Молодые и старые, мужчины и женщины. Его дети.
Устал. Он слишком устал.
Груз прожитых лет давит свинцовой ношей.
Он слишком много прожил.
Когда-то наивно полагал – жизни не бывает слишком.
Пусть в креокамере, но клетки, суть, возможно – душа, помнят. Годы, столетия прижимают к земле, заставляют горбиться спину и самое главное – путают мысли, перекраивают взгляды, заставляя его – сорокалетнего мужчину стариковски морщить почти безморщинистое чело.
И снова возвращаются изгои-сомнения.
Может, оставить – как есть? Не делает ли он хуже? Не растит ли здесь, в проповедях человеколюбия жестоких борцов.
За человеколюбие.
Такое уже было.
Оставить.
История, эволюция, изменчивая, как увлечения юности и постоянная, как поздняя любовь сама расставит на положенные места.
Вынесет на новый виток…
***
Учитель один, да молельщики не одинаковы.
Из сборника «Устное народное творчество»
Ой кричит святой отец:
Бой распутству, наконец!
Приходи, милок-дружок,
Отпусти скорей грешок.
Дружный гогот уплотнил воздух до осязаемой массы.
Двум десяткам потных тел сделалось тесно в небольшой комнатке жилого сектора.
Но они не уходили, и не жаловались, более того – были довольны и требовали продолжения.
– Сказанул, так сказанул – «отпусти грешок»!
– Представляю, что он там наотпускает.
– И как!
О да, мужская компания – дружеские похлопывания, однозначные недосказывания, сальные шутки.
– Юр, давай дальше, чего там припас!
– Да, Гопко, не молчи!
Юрий Гопко вдохнул воздух – застоявшийся, плотный воздух мужского собрания. Он тоже мужчина – ему нравилось.
Я сидела на диете,
Ела фрукты те и эти.
Ой живот ты мой изменник,
Помоги скорей, священник!
– Вот, вот, эти церковники!..
Соседи тут же зацыкали на неосмотрительного смутьяна, им оказался хозяин комнаты – рыжеволосый Селиг.
– А чего, а чего, неправда, что ль? – парень часто моргал, разрежая воздух пшеничными ресницами. – Все ж свои кругом!
Синие одежды – штаны, куртки, рубахи засевали стулья, кровать, тумбочки и даже пол комнаты. Естественно, в одеждах пребывали их обладатели.
Я упал, а мне – не больно!
Церковь Мать была б довольна!
– Ха, ха, ха, ну молодец!
– Вот, а я че говорю, ему можно, а мне… – между хохотом протиснулся обиженный голос Селига.
– Можно! Юрка – поэт! А ты…
– Шестеренка рыжая!
– Ха, ха, ха!
– Ой, не могу, шестеренка…
– Сказанул, так сказанул!
– Да пошли вы!..
Хозяин комнаты возмущенно встал и начал пробиваться к выходу.
С десяток рук тут же потянулось к товарищу.
– Ты чего, Сел?
– Обиделся?
– Пошли вы!..
– Юр, читай еще, видишь, хозяин скучают!
В пальчике сидит заноза,
Нет печальнее прогноза.
Ой, душе бы не пропасти,
Помоги скорее, Пастырь!
Гогот снова уплотнил воздух.
– Видишь, у человека горе – заноза.
– А тут ты со своей обидчивостью.
Юрий Гопко стоял у стены, лицом к остальным, и видел то, чего не могли видеть другие.
В противоположном конце комнаты, в едва досягаемой взору глубине, за полуотсунутой занавеской, блестели глаза. Большие, в окружении угольных ресниц, непривычно контрастирующих с пышной копной рыжих волос.
Глаза, не моргая, смотрели на него, на Юрия.
Ох уж эти женщины…
***
Рекомендуемое количество к утилизации – 150 особей.
Выявлено:
Детенышей – 27 шт.
Стариков, неработоспособных – 58 особей.
Разница – 65.
Вывод: в соответствии с ст. 1.7. – повторный рейд.
Руки, плечи, туловища, головы.
Тьма плеч.
Лес туловищ.
Поляна голов.
Они стояли друг возле друга. Рядом, совсем рядом, не толкаясь. Почти не двигаясь. Легкие колыхания, перенесение веса тела с одной уставшей ноги на другую – не в счет.
«Великая Мать…»
Рхат Лун тоже старался стоять, не двигаться, подстраиваясь под общий каменный строй… работа, хуже фабричной. Отчаянно хотелось пройтись, присесть, размять затекшие конечности. Ко всему, тело начало зудеть, причем одновременно, сразу в нескольких, большей частью труднодоступных местах.
«Великая Мать, помоги… вынести… вытерпеть… сдержаться…»
Проклятая голова вертелась волчком – есть такая игрушка у маленькой Хозяйки Лизы, – хозяева, хозяева, хозяева. В зарослях голов редко, как ягоды улины в зарослях колючего жовника проскакивали ушастые (лысые, волосатые, плоские, вытянутые, заостренные, вогнутые) головы рабов. Очень редко.
Место называлось: Майда. Рхат Лун впервые здесь.
Всегда жидко плетеные ворота были закрыты. Всегда их охраняли воины.
– Куда? Рабам нельзя!
– Этот со мной, – вступился Хозяин Брайен.
– С тобой?.. Ладно, проходите.
Рхат Лун чувствовал: что-то происходит… должно произойти. Каждой волосинкой, кончиками усов, ногтями на пальцах ног… Живя на родине, он научился чувствовать опасность, когда шерсть, помимо воли, поднимается, превращая податливый мех в некое подобие игл. Он научился чувствовать взгляды, особенно в спину, будто горячую головню вытянули из костра и приложили между лопаток… Здесь тоже что-то происходило, но что… опасность, веселье… ожидание, как листья гудки впитывают влагу, меняя цвет, набухая, так ожидание пропитало этих Хозяев, эти стены, потолок с далекими солнцами.
«Великая Мать, что-то будет, что-то случиться, скоро… Защити, Великая Мать!»
Небольшой жизненный опыт учил – изменения не всегда к лучшему.
Неожиданно, возбуждение пробежало далекими рядами. Нет, внешне Хозяева не изменились, и даже не стали больше двигаться. Их взоры, их мысли, интерес из рассеянных потянулись к одной точке. К концу, или началу – как посмотреть – Майда.
Там, над помостом из тонких, как лианы, но твердых, как камень бревен чернел нарост Утилиза.
«Великая Мать, защити!»
Рабы других Хозяев, в разговоре, случайно упоминая Утилиза, в ужасе закрывали рот ладонями. Рхат Лун сам видел – Буртос, громила Буртос – раб Хозяина Лань У побелел и едва не свалился, когда коротышка Ганки завел разговор о Майда и его украшении.
Рхат Лун боялся Утилиза. До колик, до дрожи в коленках, до беспамятства… Почему? Не знал сам.
Все боялись.
Шеи зрителей вытянулись.
Повинуясь стадному чувству, вытянулся и даже встал на цыпочки Рхат.
На помост, прямо к Утилиза поднимались люди, Хозяева.
Впереди два техника в синих одеждах.
За ними – солдаты.
Солдаты окружали женщину, молодую. Видимо, Хозяйка была сильно слаба, после болезни – двое солдат поддерживали ее под руки, ноги она переставляла с трудом. К груди женщина что-то прижимала.
Рхат стоял едва не на кончиках пальцев – ему было любопытно – что?
Развернулись техники.
Развернулись солдаты.
Женщина.
Сверток в худых руках зашевелился.
Ребенок!
Человеческий, хозяйский ребенок!
Получается, он – Рхат Лун – присутствует на чем-то вроде праздника Рождения, или Обрезания.
У них в деревне тоже, когда рождался ребенок, устраивали праздник. Особенно, если новорожденный – мальчик – будущий охотник, кормилец племени.
«Великая Мать, спасибо!»
Рхат Лун почувствовал гордость. Хозяин Брайен оказал ему честь. Ему – никому другому! Взял с собой на хозяйский праздник. То-то здесь так мало рабов.
Когда вернется, расскажет, прочие – обзавидуются. Особенно зазнайка Ганки. Раздуваясь от важности, он всем заливал, что три раза ел с Хозяевами. За одним столом! Есть он может хоть пять раз, а вот на празднике ни разу не был. Иначе бы давно лопнул от самодовольства.
Заговорил один из техников. Громко, читая с крупного листка.
Рхат Лун не очень понимал – слишком много слов. Часто повторялось два: «Закон о населении».
Женщина окончательно повисла на руках солдат.
Солдаты, не моргая, пристально вглядывались в толпу.
– Сандра Гольдеман не замужем, – процедил один из Хозяев сбоку Рхата.
– Отца высматривают. Отца ребенка.
– Чтоб, значит, обоих…
Странно, ни в одном из голосов не было ни на волосок радости.
Хозяева – странные боги, странные обычаи.
Отец ребенка, вместо того, чтобы радоваться наверху, со всеми, прячется в толпе…
Техник прекратил читать.
Рхат Лун впервые увидел, как толпа заволновалась. Вроде, никто не сдвинулся с места, но словно ветер невидимый, небывалый здесь ветер прошелестел задранными головами.
Те же солдаты, подхватив женщину под руки, потянули ее к Утилиза.
Рхат Лун не заметил, когда черная крышка успела отойти, обнажив угольную нору.
Женщина, внезапно обретя силы, начала кричать, биться в сильных руках.
Во время праздника Рождения, в деревне Рхата, матери не бились, даже не плясали в общем кругу. Они лежали, на почетном месте, рядом с ребенком, в беседке из пальмовых листьев…
Хозяева – непонятные боги, чудные обычаи.
Женщина продолжала биться, словно ей грозила опасность. Даже больше – о ужас – она выпустила ребенка. Сердце Рхата сжалось. К счастью, один из солдат ловко поймал маленький сверток.
Чудные обычаи.
Женщину нести туда, к норе.
Отчего-то Рхату сделалось страшно. Рождение – праздник, но ни на одном, включая зрителей, солдат, техников и мать лице, даже тени веселья.
Солдаты, наконец, дотянули несчастную.
Оторвав от помоста, они ловко втолкнули ее в Утилиза.
Крик прекратился.
Следом полетел ребенок.
Крышка начала медленно закрываться.
Люди, Хозяева, зрители, наконец, зашевелились.
Молча, потупив взгляды, они начали расходиться.
А где же веселье? Пляски? Угощения?
И куда отправилась мать?
Рхат Лун взглянул на Хозяина.
Таким Хозяина Брайена он еще никогда не видел. Лицо, обычно румяное лицо сделалось серым. Словно под кожу натолкали камней, стали четко видны кости и вены.
– Рхат Лун, – произнес Хозяин Брайен, произнес с трудом ворочая камни челюстей. – Ты пойдешь со мной!
***
Я – Вознесена Стахова, находясь в трезвом уме и твердой памяти, огрела своего мужа Вениамина Стахова табуретом, так как видела, как он перемигивался в столовой с этой сучкой Клавкой Лейб. Ей я обещала, что повыдергиваю все ее жиденькие волосенки, и не только на голове. Что и могу сделать.
С уважением Вознесена Стахова – цех обслуги.
– Мам, я боюсь!
– Кого, сынок?
– Учителя!
– Почему ты его боишься?
– Я взял без просу зверюшек Кэнона, проиграться. Я очень, очень аккуратно, а у коровки отбилась нога. Я поставил на место и никому ничего не сказал. Я плохой мальчик?
– Верно, так поступать нехорошо.
– Теперь Учитель придет и заберет меня!
– С чего ты взял?
– Как же, Отец Щур говорил: непослушных детей Учитель забирает и наказывает!
– Не стоит бояться Учителя.
– Но Отец Щур …
– Учитель учил совсем не этому. Он любил детей.
– Отец Щур заставляет нас зубрить Заветы, у Нолана плохо получается, Отец Щур говорит, что того ждет люк Утилизатора. А потом – Учитель так завещал. Учитель не очень добрый.
– Нет, Учитель добрый, он делал людям добро, и завещал делать только добро.
– Тогда, Отец Щур обманывает?
– … нет, Отец Щур не обманывает.
– Если Отец Щур не обманывает, значит – Учитель злой.
– Не злой.
– А Люк? Я не хочу в Люк, и Нолан не хочет в Люк. Люк для нас зло.
– Спи! Разошелся под вечер! Вставать рано!
– Завтра договорим, да?
– … нет, завтра не договорим.
– А когда?..
***
Тогда увидел богатырь Еретика.
Надо сказать, вид он имел ужасный: кожа желтая, вся покрыта волдырями, глаза горят, а из красного рта валит зловонный дым.
Но не испугался Александр, только крепче сжал палицу.
– Что привело тебя? – спросил Еретик громовым голосом. – Разве не знаешь, все, кто приходят в мои сектора, умирают в мучениях страшных.
