Текст книги "Утешить Пейтера"

Автор книги: Русе Лагеркранц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

И наступил канун Иванова дня

И наступил канун Иванова дня. На лугу установили столб, украшенный цветами и лентами, и вечером вокруг столба начались танцы. Заводила Калле играл на гармошке, и людей собралось видимо-невидимо. Анна сидела и представляла себе, что она тоже танцует. Будто на ней красная жилетка и зеленая юбка, и волосы длинные, до колен, и она танцует лучше всех, так танцует, что все завидуют, глядя на нее! В это время откуда-то притопал Пейтер и уселся рядом с ней. Только сел и сразу начал талдычить, что ему скоро надо домой возвращаться, но Анна его не слушала.

– Посмотри назад! – прошептала она.

И они стали незаметно оглядываться. По чести говоря, они смотрели больше назад, чем вперед, потому сзади них сидела особа в неслыханно короткой юбочке. Пейтер успел посмотреть три раза, Анна – целых пять. Особа была нездешняя, из первых в году туристов. Она обняла за плечи другого туриста, потом они встали и ушли. Такая воображала, даже не взглянула на Анну и Пейтера, идет и смеется, хоть бы постыдилась.

А потом смотреть на народные танцы стало уже не так интересно, да что там – просто опасно. Анне поминутно приходилось нагибаться, потому что Мариетт носилась как полоумная по всему лугу. Не дай бог, увидит Анну рядом с Пейтером! Кое-кто из собравшихся на праздник взрослых просил Мариетт угомониться и не мешать выступлениям танцоров. Они не знали, что это за человек! Мариетт гонялась за Сусси, а когда поймала бедняжку, стала с дикими воплями скакать вместе с ней так безобразно, что один взрослый вынужден был подойти и сказать ей, чтобы она убиралась вон. Мариетт на минуту опешила, потом заорала во всю глотку:

– Не твое собачье дело, старый хрыч!

Правда, Сусси в это время сумела улизнуть, и Мариетт так разозлилась, что ее пышные локоны стали похожи на ежовые иголки. Только она снова высмотрела Сусси и хотела броситься за ней, как появился сторож и схватил нарушительницу порядка за шиворот. Казалось, наконец-то они избавятся от Мариетт, но тут она увидела Анну, хотя та согнулась в три погибели за спинами соседей по скамейке. Увидела и на миг остановилась, потом и Пейтера заметила, и совсем застыла на месте, сколько сторож ни тянул и ни дергал ее. Стоит и таращится, медленно открывая свой широкий зубастый рот. И надо же было Пейтеру в эту самую минуту дернуть Анну за рукав:

– Мне пора уходить, Анна! Мне надо домой!

Сторож тянул Мариетт изо всех сил, но она будто в землю вросла, только рот открывался все шире и взгляд явственно говорил: «Так-так! Ты здесь вместе с Пейтером!»

– Анна! – твердил Пейтер. – Слышишь, мне надо идти!

И тут!.. Хохот, все тело Мариетт затряслось от отвратительнейшего злого хохота, так что ноги отказывались ее держать, и она вынуждена была опереться о сторожа. И что хуже всего – хохот был беззвучный, ничего не слышно, только видно, что этому смеху не будет конца. Анна сидела, будто оглушенная. В конце концов сторож все-таки увел Мариетт, но как ему это удалось, Анна уже не видела. Она не смела смотреть в ту сторону. А тут еще Пейтер встал со скамейки:

– Анна! Я пошел! Меня ждут!

Но Анна даже ухом не повела. И Пейтер ушел.

Немного погодя Анна тоже встала. Побрела, как в дурмане, вслед за Пейтером и догнала его около кафе Бэкстрёмов, но рядом идти не пожелала, плелась за ним в двух-трех шагах.

И когда они дошли до калитки Пейтера, она не стала входить, а велела ему следовать за ней на пляж.

Вряд ли Пейтер уразумел, почему она так злится на него, и все же он подчинился, хоть и ворчал всю дорогу. До тех пор ворчал, пока Анна не зажала уши, а когда он стал что-то кричать, она еще крепче прижала ладони к ушам. Пожалуй, не столько из-за Пейтеровой болтовни, сколько для того, чтобы не слышать хохот Мариетт, этот беззвучный хохот, который так гулко отдавался в голове, что невозможно было от него избавиться. В конце концов Анна отпустила свою горемычную голову, повернулась к Пейтеру и закричала:

– Ты опять про свою проклятую маму талдычишь или на тебя еще что-нибудь накатило?

И сразу на берег легла тишина. Нельзя сказать, чтобы перед тем было особенно шумно – только Пейтер что-то говорил да раскатывался гулкий хохот, но это в Анниной голове. А так-то на пляже было тихо. Теперь и вовсе настала мертвая тишина, только волны негромко плескались. Пейтер засунул руки в карманы своих дурацких брюк, подошел к самой воде и остановился там спиной к Анне. Потом вынул руки из карманов, повернулся и посмотрел на Анну сквозь очки. Как будто хотел сказать что-то и не мог найти нужные слова.

– Ну, я пошел, – произнес он наконец.

Анна и не подумала ответить, хотя Пейтер явно ждал, что она скажет. Так настойчиво ждал, что пришлось пойти ему навстречу.

– Конечно, конечно, – сказала она.

Пейтер снова засунул руки в карманы и побрел к своему дому, но Анна не тронулась с места. Когда он скрылся из виду, она подняла плоский камень и бросила изо всех сил, считая «блины». За первым камнем полетели еще, все дальше и дальше! Один камень развил немыслимую скорость и залетел в такую даль, что даже не было слышно, как он ушел под воду. Вот бы Пейтер видел это, невольно подумала Анна.

Потом она, как и он перед тем, подошла к воде. Волны лизали ей пальцы ног, и Анна вспомнила, что она русалочка. Эти волны не один десяток километров катили по морю ради того, чтобы поцеловать ее ноги! Вот бы Пейтер и это видел!

И вдруг она так по нему соскучилась, что не выдержала, сорвалась с места и побежала. Она бежала всю дорогу, промчалась через калитку и вверх по ступенькам крыльца, остановилась перед дверью и отчаянно нажала на звонок. Дверь долго не открывалась, тогда Анна заглянула через окно на кухню, но там никого не было.

Куда он запропастился? Может быть, пораньше лег спать, несмотря на праздник? Но тут за дверью послышались шаги, и в следующую минуту Анна едва не скатилась кубарем по ступенькам и не бросилась бежать обратно через калитку и дальше, куда угодно, только подальше от этого дома. Ей пришлось покрепче взяться за перила, чтобы устоять на ногах.

Потому что в дверях стоял не папа Пейтера и не сам Пейтер, а стояла девочка, почти вылитая Пейтер и одного роста с Анной – Анной, которая до боли в суставах цеплялась за перила, чтобы устоять перед взглядом той, что крепко держала ручку входной двери Пейтерова дома. Они стояли, уставясь друг на друга, – Анна и чужая девочка с темными кудрями и розовыми щеками, в точности похожая на Пейтера, но без очков, с круглыми карими глазами, такими бархатными, такими красивыми, такими ласковыми! Анна всю жизнь мечтала, чтобы у нее были такие глаза!

Внезапно ей стало холодно, хотя давно наступило лето. Конечно, она знала, что Эмилая должна приехать, но всегда старалась не думать об этом.

– Что угодно? – осведомилась Эмилая.

Анна улыбнулась. Господи, зачем улыбнулась, идиотка!

– А… а Пейтер дома? – промямлила она, улыбаясь.

– Дома, – сказала Эмилая. Подумала и как бы нехотя добавила: – Он в моей комнате.

Дома, в ее комнате. И все. Не пригласила Анну войти, не посторонилась, только крепче стиснула дверную ручку. Стоит и смотрит своими карими глазами, отнюдь не собираясь впустить Анну. А главное, хоть бы ответила на ее улыбку.

Анна отчаянно старалась припомнить какое-нибудь из любимых словечек Матсика, но на ум ничего не приходило. Наконец она выпустила перила, скатилась вниз по ступенькам и ринулась по траве к калитке. На бегу обернулась один раз и крикнула:

– Вот уж никогда не стала бы жить в таком доме! С такими паршивыми розами, с полной комнатой клопов!

И кузина Пейтера затворила дверь.

Точно, лучше всего Каштан!
Но ведь его нет на самом деле

Когда Анна пришла домой, там творилось что-то несусветное. Земля провалилась в тартарары, потому что кому-то взбрело на ум укладывать Матсика в постель, хотя был канун Иванова дня и вообще Матсик всегда сам решает, когда ему ложиться спать. Кто уж там первый на Матсика насел – то ли Аннина сестра-воображала, то ли папа, не так важно! Главное, что Матсик начал дерзить, а когда его одернули, еще хуже стал огрызаться. И уж совсем разъярился он после того, как папина рука прошлась по его затылку. Видно, Матсику было очень больно, потому что он не пищал по-мышиному, а орал так, что Анна тоже не выдержала.

– Вы думаете, таким способом можно поладить с Матсиком? – закричала она. – Думаете, поможет?

Но папа рявкнул на нее, чтобы замолчала.

– Не то и тебе тоже влетит, очень уж ты напрашиваешься! – кричал он.

Это было просто возмутительно!

– Бей! – крикнула Анна. – Давай, бей!

Мама попробовала вмешаться, но отлетела в сторону от толчка, и Матсик поперхнулся ревом, когда папа схватил Анну за руку с такой силой, что она взвизгнула.

– Ты всегда злишься на Матсика! – визжала она, хотя это было не так, папа злился на Матсика только на рождество, на пасху, на троицу и в канун Иванова дня, если же иногда изменял этому порядку, то по причине своего нездоровья… Ты такой злой, что от этого Матсик скоро сам станет злым! – говорила Анна, но это было немного погодя, когда она уже не кричала, а только плакала.

Как тут не плакать, когда бьют такого братика, как Матсик!

К тому времени Матсик залез под кухонный стол, а мама лежала и всхлипывала в спальне и отказывалась идти на вечер к Карлессонам, куда они собирались. И где уже сидели бы сейчас, если бы Матсик послушался и лег спать.

К тому времени Аннина сестра уже давно выскочила на лестницу, хлопнула дверью и простучала по ступенькам своими сабо. Анна скорчилась и плакала на полу недалеко от Матсика, и, наверно, все бы на этом кончилось, если бы папа не сказал Анне:

– Пора уже отвыкнуть от этого тона, когда разговариваешь со мной!

И если бы Анна в ответ не закричала на манер Матсика:

– Как хочу, так и говорю!

Тут он ее ударил. Так же, как Матсика. Влепил хорошую оплеуху.

Сначала было не очень больно. Но потом! Когда Анна лежала в кровати! Потому что она легла рано, хотя был канун Иванова дня и стояли белые ночи. Лежала в кровати, когда все веселились на лугу, и ей стало дурно. Может быть, это от ненависти? Ведь ненависть, совсем как тошнота, начинается под ложечкой, потом наполняет грудь и наконец доходит до горла. Чтобы уснуть, надо было как-то избавиться от этого чувства. Анна попробовала жалеть папу, потому что он выпил лишнего, но это не помогло. Не стало легче даже тогда, когда Матсик подошел к ее кровати и пробурчал:

– Подвинься, чучело! Я лягу рядом!

– Пошел прочь! – огрызнулась она.

Но когда он все равно пристроился на ее руке, она успокоилась. Они лежали и смотрели в потолок, и Анне было так жаль Матсика, что она взяла его за руку, но он вырвался.

– Когда ты только поумнеешь, Анна! – сказал он, отодвинулся и мгновенно уснул.

– Матсик! – прошипела Анна. – Не засыпай, Матсик! Все что хочешь, дрянной мальчишка, только не засыпай!

Но Матсик уже спал как убитый. И осталась она одна на свете. Хоть бы кто-нибудь был. Не такой, как папа, – он слишком злой, когда болеет. И не такой, как мама, – она чересчур добрая, и ее никогда нет дома. Не такие, как Миа и Карин, потому что они считают Анну дурочкой. И не такой, как Матсик, ему бы только спать. Вот бы ей сестру не крокодилицу, а настоящую сестру. А еще лучше кого-нибудь вроде капитана Каштана. Точно, лучше всего Каштан! Но ведь его нет на самом деле. Ну, и что если нет! И Анна загадала, что он все равно когда-нибудь приплывет и найдет ее! Когда?.. И какой он?

Анна попыталась представить себе, как он должен выглядеть, но что-то не получалось. Один раз в мыслях промелькнуло лицо молодого торговца камбалой. Дальше на ум пришел Пейтер, хотя Анна старалась не думать о нем. Но тут она вспомнила его кузину и перестала думать о Пейтере.

«…я поймала жемчужину!»

А на другой день она нашла на пляже настоящее драгоценное украшение, то самое, которое все время искала. Она сразу его опознала, чуть ли не раньше, чем нашла. Не какие-нибудь дурацкие шарики из красного пластика, а огромную твердую жемчужину. Не для того, чтобы на палец надевать – такие украшения ничего не стоит потерять или выбросить. Нет, эта огромная жемчужина была каменная, и ее можно было просверлить насквозь. Может быть, год, может быть, два надо сверлить, зато потом продел через веревочку и вешай себе на пояс, например. Очень красивая жемчужина!

Анна искала Пейтера на всех пляжах, и в городе, и в кафе Бэкстрёмов, но нигде не обнаружила. Оставалось одно – идти туда. Через калитку, по ступенькам крыльца, до двери, которую, возможно, опять откроет она и будет крепко держать дверную ручку. Может быть, она, а может быть, и не она…

Шмыгнув в сад, Анна увидела под дубом силуэт папы Пейтера; он сидел спиной к ней и читал. Газета зашуршала, и Анне показалось, что он сейчас повернется к ней. Она стрелой взлетела на крыльцо, нажала кнопку звонка и оглянулась на дуб, но папа Пейтера ничего не заметил, просто он перевернул страницу. А в следующую секунду ее сердце оборвалось и упало. Потому что дверь отворила Эмилая. Как она и рассчитывала. И не рассчитывала. Пришлось опять ухватиться за перила, чтобы выговорить без запинки:

– Мне надо видеть Пейтера!

Выговорила и сделала попытку посмотреть в глаза Эмилой, но из этого ничего не получилось, Аннин взгляд скользнул вверх и остановился на волосах. Волосы были украшены венком. И Анна вспомнила, что сегодня Иванов день.

– Как ты сказала? – спросила Эмилая.

– Где Пейтер? – промямлила Анна, цепляясь за перила.

Эмилая молча смотрела на нее из-под венка.

– Где он? – взмолилась Анна.

Но Эмилая не собиралась говорить, где Пейтер. Она потянула дверь к себе, осталась маленькая щелочка, из которой выглядывал только кончик носа Эмилой. Еще немного, и дверь совсем захлопнется…

– У меня подарок для Пейтера! – прошептала Анна в последнюю секунду и снова увидела весь нос, а также карие глаза, в которых появилось что-то вроде любопытства.

Затем в дверную щель протиснулся голос Эмилой:

– Давай сюда подарок! Я могу передать ему!

Анна не поверила своим ушам.

– Спасибо! – отрезала она.

И сбежала стремглав по ступенькам. А когда у калитки обернулась, то увидела, что дверь распахнута настежь и Эмилая стоит на крыльце, облокотись на перила.

– Ты можешь сказать, где Пейтер? – крикнула Анна.

– Не могу, потому что ему не до тебя! – крикнула в ответ Эмилая.

Неужели это правда, подумалось Анне, что Пейтеру не до нее?

– Скажи ему, что я поймала жемчужину! – крикнула она.

– Я могу передать ее! – повторила Эмилая, но Анна была уже далеко и не желала ее больше слушать.

Она не стала слушать и того, о чем Эмилая крикнула ей вдогонку: Пейтер говорит по телефону, ясно, что ему сейчас не до нее!

Анна решительно ничего не желала слушать. Она мчалась со всех ног на берег, где человек мог побыть в покое. Жемчужину она швырнула туда, где лежали флейты и кольца. И ведь жемчужина была каменная. Таких кругом миллион валяется.

Больше в тот Иванов день ничего особенного не произошло. Если не считать, что Анна столкнулась лицом к лицу с Мариетт около площадки, где выбивают ковры. Сама виновата, зачем туда сунулась! Обычно Анна ходила туда только с мамой, потому что одной там лучше не появляться. Там одни лишь кошки бродят, да еще отдельные ковровладельцы, которые не знают, что такое Мариетт и ее подруга Мария-Луиза. Но ведь Анна знает, так что ей там делать было совершенно нечего, могла бы выбрать для прогулок другое место, земля большая. Не подумала, вот и нарвалась на Мариетт, которая притаилась за кустом шиповника. Повернулась кругом, чтобы бежать, а с этой стороны уже Мария-Луиза тут как тут. С виду красивая, словно ангелочек, а что у нее внутри – попробуй разгляди… Впрочем, сейчас разглядывать было некогда, потому что Мариетт крикнула презрительно:

– Ну, где твой Пейтер?

Нашла о чем горланить на весь свет! Анна хотела податься вправо, но перед ней опять возникла Мариетт. Метнулась влево – снова Мариетт, такая проворная, хоть кого опередит, и уж во всяком случае Анну, которая безуспешно пыталась спастись от нее.

– Выкладывай, где твой Пейтер! – толкнула ее в спину Мария-Луиза.

После чего они с громким хохотом стали наступать на Анну и зажали ее с двух сторон, как в тисках, дышать невозможно.

– Говори, во что вы с ним играете! – прошипела Мариетт.

Анна сделала отчаянную попытку вырваться, но Мария-Луиза схватила ее за одну руку, Мариетт – за другую, и они завернули ей руки за спину!

– Говори! – крикнула Мариетт.

– Не надо кричать! – крикнула ей Мария-Луиза. И сказала Анне ровным голосом: – Лучше говори, не то такую трепку зададим, не скоро забудешь!

Но Анна упорно молчала. Жестокий пинок в голень заставил ее скорчиться, они повалили ее на землю, и Мариетт наступила ей на плечо своим сабо:

– Рассказывай про его затеи! Считаю до трех…

Анна дернулась, но Мариетт угрожающе пощекотала ей затылок носком сабо.

– Раз… – начала Мариетт.

Уже при счете «два» Анна была чуть жива от страха. Какие там у Пейтера затеи?..

– Три! – крикнул Мариетт.

И Анна вымолвила сквозь слезы:

– Откуда мне знать, какие затеи у этого сморкуна? Плевать я на него хотела!

Слезы и злые слова так и сыпались из нее.

– Плевать мне на его дела! – кричала она. – До конца жизни! Клянусь!

Лежа ничком на земле, она снова и снова твердила эти слова. Мариетт уселась на нее верхом, а Мария-Луиза стояла над ее головой, удивленно, подбоченившись. Потом Мариетт потыкала Анну носом в землю, но это занятие ей скоро надоело, она сказала почти ласково: «Деточка!» – и легонько шлепнула Анну ладонью по спине. Мария-Луиза тоже смиловалась.

– Бедненькая ревушка-коровушка! – протянула она.

Могла бы не обзываться!

Тем временем Мариетт слезла с Анны, а Мария-Луиза подняла ее на ноги, прислонила к подставке для ковров и, пока Мариетт зажимала Анне рот, чтобы не ревела, помогла ей отряхнуть землю с джинсов и белой водолазки.

– Где это ты так вывозилась? – журила Мария-Луиза Анну.

Мариетт заткнула рот Анне отвратительнейшим кислым леденцом и объявила, что сейчас они пойдут вместе и разделят добычу на троих. Мария-Луиза возмутилась:

– Делиться? Только не с ней, ревой-коровой!

Далась ей эта корова!

Но Мариетт стояла на своем.

– Очень уж жаль хрюшечку!

Теперь еще и хрюшечка!

– Ладно, пусть участвует в дележке, – согласилась Мария-Луиза. – При условии, что пойдет воровать вместе с нами!

И Анне Корове-Хрюшечке ничего не оставалось, как следовать за любительницами приключений.

Воровать оказалось очень просто. Шагай до подъезда Сусси, входи и спускайся в подвал, где сразу за дверью спрятана сумка. В сумке хранился кошелек с множеством четвертаков – Суссин кошелек с выцветшим изображением утенка. На самом дне сумки лежала коробочка с закладками. Они забрали добычу и прошли в глубь подвала. Куда уж проще!

Мария-Луиза включила свет и разложила монеты на три кучки. Непонятно было, как она считает, потому что одна кучка получилась намного меньше двух других. И Анна презрительно сказала:

– Мне ничего не надо.

Мариетт тупо воззрилась на нее. Потом ухмыльнулась.

– Заставлять не будем! И без закладок, как я понимаю, тоже обойдешься!

С этими словами она взяла коробочку с закладками и принялась делить – одну Марии-Луизе, одну себе, одну Марии-Луизе, одну себе, пока не дошла до картинки, которая изображала русалочку с блестками. Тут Анна сказала, что передумала, хочет участвовать в дележе, но Мариетт заявила, что теперь уже поздно.

– Да ладно, пусть берет! – сказала Мария-Луиза и швырнула Анне русалочку.

После дележа им понадобилось непременно выбираться через окошко, а не через дверь. Монетки в карманах громко звенели, закладки испачкались и помялись, пока они протискивались на волю, но им было наплевать на это.

И на Анну тоже. Она еще долго сидела в подвале, разглядывая свою долю. Красивая закладка, но зачем русалочкам такая полная грудь?

…совсем ерундовый сверточек…

О том, что Пейтеру звонила мама, она узнала не от него, а от Эмилой. Анна не видела Пейтера с самого кануна Иванова дня. Похоже, он никуда не выходил, и она кружила, словно коршун, около его дома и утром, и вечером, но входить в калитку не решалась из-за этой кузины. Несколько раз набиралась храбрости заглянуть в сад через дырочку в изгороди, но видела только Эмилую, которая расставляла чашки и вазы на столике под дубом. А однажды Эмилая повернулась и так сверкнула на нее своими карими, что Анна отскочила от изгороди на пять метров и бросилась наутек. После этого случая она сняла осаду. Ходила на берег и сидела там в одиночестве, рассматривая закладку в виде русалочки.

Именно этим она занималась в тот день, когда на пляж прибежала Эмилая.

– Убирайся отсюда! – закричала Анна, не веря своим глазам. – Это мой пляж, слышишь! Можешь ты оставить человека в покое?

И так как Эмилая сделала вид, что не слышит, Анна прибегла к угрозе, которой научилась у других:

– Берегись, не то такую трепку задам, не скоро забудешь!

Но запыхавшаяся Эмилая уже подбежала к ней и шлепнулась на песок, ничуть не испуганная грозным предупреждением. От такой наглости Анна совсем опешила, однако тут она увидела сверток, который торчал из кармана Эмилой. Маленький белый сверток, обклеенный липкой лентой и перевязанный веревочкой. И она решила подождать с трепкой, только крикнула на всякий случай:

– Убирайся, не то я убью тебя!

Но Эмилая знай себе лежала и пыхтела, потом увидела лежащую на песке закладку.

– Русалочка! – сказала она. – Ясно!

Подняла закладку и стала ковырять пальцем блестки.

– Это моя закладка! – прошипела Анна. – Отдавай!

– Тебе привет от Петера, – ответила Эмилая, и Анна сразу обмякла.

Она почувствовала вдруг непонятную слабость и пустоту во всем теле. Надо бы что-то ответить, но что? Анна встала и повернулась спиной к Эмилой, не желая ее слушать.

Маленькими-маленькими шажками – их называют муравьиными – она вытоптала на песке сперва восьмерку, потом крест, потом квадрат, не вынимая из карманов крепко сжатые кулаки. Но как ни старалась отвлечься, кое-что из слов Эмилой долетало до ее слуха. Так она услышала, что Пейтеру звонила мама. Ну и что, подумаешь! Анну больше волновала закладка – блестящая закладка, переливающаяся красным, синим, зеленым, желтым и миллионом других оттенков, но больше всего красным. Она боялась, что Эмилая сковырнет все блестки, и если бы не сверточек, который грозил вывалиться из заднего кармана Эмилой, если бы не этот сверточек, Анна, конечно, сразу прогнала бы с пляжа Пейтерову кузину.

– Как это ужасно, что она бросила Бенгта! – говорила Эмилая.

Анна скинула сабо. Насыпала в один из них песку. Что, если взять да метнуть этот песок в глаза Эмилой, которая сидит и ковыряет ее закладку?

– Как это ужасно! – твердила Эмилая.

– Что ужасно? – спросила Анна и прицелилась башмаком, но Эмилая ничего не замечала, знай себе продолжала ковырять Аннину закладку.

– Неужели не можешь сообразить! – ответила Эмилая. – Она бросила Бенгта навсегда. Думаешь, легко это нам с Петером?!

– Кто она? – спросила Анна и снова прицелилась.

– Мама Петера! – сказала Эмилая.

– А, она-то! – протянула Анна.

И выпустила башмак.

Закладка – вот что ее сейчас больше всего волновало. Конечно, можно попросту вырвать ее из рук Эмилой. А если не отпустит? Тогда закладка разорвется. Так что оставалось только выжидать, хотя Анну так и подмывало устроить хорошую потасовку. Если бы не этот сверточек! Она опять попробовала отвлечься и принялась засыпать песком свои ступни. Закопать их совсем и загадать, чтобы превратились в русалочий хвост! Правда, пожелать изо всех сил и задержать дыхание на пять минут – вдруг сбудется? Анна начала задерживать дыхание, однако почти сразу выдохнула, потому что Эмилая сказала:

– Но теперь-то у Петера появился выбор.

Когда мама позвонила, он сказал, что хочет жить у нее. Сегодня и уедет на шестичасовом катере.

Попробуй тут задержи дыхание. Анна поднялась и снова стала спиной к Эмилой. Лучше уж постоять и посмотреть в морскую даль. Она думала, где же все-таки корабль «Каштановый лист», думала еще о всякой всячине, но мысль о том, что ей наплела эта Эмилая, все равно просочилась в голову, и Анна не выдержала. Повернулась к Эмилой и закричала.

– И-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и! – кричала она во все горло. – Вон с моего пляжа! Слышишь?! Убирайся! Зачем ты пришла, почему Пейтер не пришел?

– Ему некогда! – отбилась Эмилая, вертя в руках таинственный сверток. – Ему не до тебя!

– Врешь! – крикнула Анна. – Ты вся до того ложью набита, скоро не только изо рта, из ушей полезет!

– Нет, не вру! – сказала Эмилая. – Петеру некогда приходить и растабарывать тут с тобой, мокроштанной… русалочкой! Ха-ха! Думаешь, я не знаю! Неужели думаешь, у Петера теперь есть время слушать твои русалочьи бредни, когда он к маме собирается!

Предатель!

– Он… он уезжает на шестичасовом катере? – промямлила она, когда Эмилая кончила упражняться в ехидстве. – На шестичасовом?

– Да-да, на шестичасовом. Ты что, глухая? Купи себе слуховой рожок!

– Куда уезжает? – спросила Анна, ругая себя в душе за глупые вопросы.

– Ну и бестолочь! – торжествовала Эмилая. – Ты что, совсем не соображаешь? К матери он едет, к своей матери!

Да, Анна туго соображала. Словно ум ее не хотел мириться с тем, что Пейтер все рассказал Эмилой, как она его утешала. И с тем, что он уезжает. На шестичасовом катере. Уезжает за море к маме, звонка которой он столько ждал понапрасну и все-таки дождался. В таких случаях даже лучше туго соображать. Анна так и настроилась, но тут вдруг в уме все совершенно прояснилось. А уж когда что-то уразумел, пусть даже не зная – каким образом, потом так и будет торчать гвоздем в мозгах.

Анна схватила камень и приготовилась метнуть его в голову Эмилой, но в последнюю секунду остановилась, чтобы она могла вскочить и спастись бегством. Ведь не так-то это просто – в самом деле убить человека.

И Эмилая побежала. Она бежала во все лопатки и на бегу внезапно уронила что-то на песок. Держа наготове камень, Анна мигом схватила сверточек. Увидела, что Эмилая остановилась, намереваясь вернуться, и снова замахнулась.

– Ни с места!

Потом перевела глаза на сверток.

– Это тебе! – крикнула Эмилая. – Хоть ты того и не стоишь! Тебе от Петера.

Анна выпустила камень. Она не желала никаких подарков от предателей, но этот ерундовый сверточек был такой маленький, что вполне можно сунуть в карман. Она так и сделала. Тем временем Эмилая приблизилась, трусихой ее нельзя было назвать – вдруг Анна опять взялась бы за камень!

– Что же ты не развернешь? – произнес голос за спиной Анны.

– И не подумаю, – сказала Анна.

– Нет, разверни! – не унималась Эмилая. – Я хочу видеть, что там!

И Анна все же вытащила сверточек из кармана. Она нарочно повернулась спиной к кузине – незачем той видеть, что Анна снова плачет. Плачет только потому, что Пейтер поедет на катере, на шестичасовом катере, а вот Анне нельзя поехать ни на этом, ни на утреннем, ни на каком-либо другом катере. Но сверточек она все-таки развернула.

– Ну, что там внутри? – боязливо канючила Эмилая, сгорая от любопытства.

Анна долго копалась. Медленно-медленно освободила от обертки то, что в ней лежало. Драгоценное украшение! Русалочья брошь! Чтобы носить на груди. Брошь в виде бабочки. Как будто бабочка, порхая крылышками, опустилась вам на грудь, чтобы посидеть и опять вспорхнуть. Эмилая придвинулась совсем близко, чуть ли не повисла на плече у Анны. Пришлось повернуться и оттолкнуть эту кузину, так что она шлепнулась на песок. И пусть видит, что у Анны глаза заплаканные, не все ли равно. Она глянула искоса на Эмилую. Ух ты, что это кузина такая красная?!

– Эту бабочку он не смеет дарить! – кипятилась Эмилая. – Она не его! Она его мамы! Бенгт подарил ее маме Петера, когда они познакомились! А раньше она принадлежала моей бабушке, она много тысяч стоит!

– Чего тысяч? – спросила Анна. Так обычно спрашивала их учительница на уроке математики. – Тысяч коров, метров или грошей?

– Крон! – крикнула Эмилая и еще сильнее покраснела.

И хотя Анна давно все уразумела, она спросила еще раз:

– Так ты говоришь, он уедет на шестичасовом катере?

Повернулась и бросила драгоценное украшение. Метнула его далеко в море, бросок ведь у нее был сильный, не первый раз она вещи вот так бросала. Раздалось знакомое «буль!», и брошь исчезла. Эмилая ахнула и побежала домой рассказывать своей маме.

«Кажется, это украшение тоже понравилось мне слишком сильно, а значит, все правильно», – подумала Анна. И еще она подумала: «Зачем вообще человеку украшения?»

Словом, она явно была сыта по горло драгоценностями.

Потом ей подумалось, что не мешало бы проводить шестичасовой катер и посмотреть, правда ли Пейтер уезжает, как говорила Эмилая. Тут же она напомнила себе, что и так все ясно. Конечно, правда. У нее сразу пропало всякое желание видеть этот катер, и, сорвавшись с места, она побежала. С берега в город и дальше, мимо дома Пейтера, мимо кафе Бэкстрёмов, через шоссе и в ноле. Бежала так быстро, что сама не видела толком, куда ее несет. Бежала, пока не кончилось поле, и она очутилась на дороге, о которой раньше совсем не подозревала. Только здесь Анна перестала бежать. Отсюда нельзя было увидеть ни моря, ни шестичасового катера.

Теперь если бы Пейтер все же надумал сбегать на берег, чтобы попрощаться, уже было поздно, потому что Анна шла по неизвестной дороге далеко-далеко от всех знакомых мест, сердито пиная пыльную землю в этот предвечерний час.