Текст книги "Утешить Пейтера"

Автор книги: Русе Лагеркранц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

…если у вас никто не исчезал, иной раз даже хочется, чтобы кто-нибудь исчез…

Вот ведь как странно бывает: если у вас никто не исчезал, иной раз даже хочется, чтобы кто-нибудь исчез. Во всяком случае, если вы ни с кем не водитесь, кроме человека, который, вроде Пейтера, только и думает о своей исчезнувшей маме. Как бы Анне хотелось сказать ему:

– А у меня тоже исчез близкий человек. Правда, не мама… но… (вот именно, кто?)… ну да, мой любимый братик!

Но вот однажды Матсик и впрямь исчез. Правда, ненадолго, но все равно, когда он вернулся, то перед этим исчезал.

День начинался, как обычно, Анна и Матсик стояли на балконе, провожая взглядом фру Карлессон, которая направлялась в домовую прачечную.

– Добрый день! – крикнули они, потому что вежливые дети всегда здороваются первыми.

Однако фру Карлессон, вместо того чтобы ответить, только косо глянула на них, тогда Матсик не удержался и крикнул свое любимое:

– Добрый день, ведьма кривобокая!

Ничего особенного, он чуть ли не каждый день так кричал. Да только на этот раз его услышал папа и пригрозил взбучкой, если Матсик не выкинет из головы эту нехорошую кличку и не изменит свое поведение. Все равно дело кончилось взбучкой, потому что Матсик изменил свое поведение и вместо «ведьма кривобокая» крикнул:

– Черт кривобокий!

Это папе-то! Потом он сидел в кухне под столом и попискивал по-мышиному, и Анна страшно возмущалась папой, который дал волю рукам, так что щека Матсика сперва побелела, потом порозовела. Мама плакала на кухне, папа отправился проведать товарищей по работе, вслед за ним сестра Крокодилица хлопнула дверью, крикнув, что такую семью невозможно терпеть. Вот так начинался злополучный день, когда исчез Матсик.

Между тем на свете есть добряки, которые не подозревают, что Матсик не сахар, с ним одно горе. Не такие люди, как школьная учительница или фру Карлессон, а такие, которые, кроме Матсика, почти никого и не видели, а потому им невдомек, что он за птица. Им все нипочем, и они полагают, что с ним легче легкого поладить.

Взять того же Камбалу. Однажды, когда Матсик споткнулся и упал на базаре, он подарил ему целую крону только за то, что Матсик держался молодцом и не заплакал, хотя разбил коленку в кровь. После того случая Матсик то и дело спотыкался у прилавка, где сын рыбака торговал камбалой, пойманной его отцом. И добрый рыботорговец не скупился на кроны, он явно считал Матсика молодцом и храбрецом каждый раз, когда тот падал и не плакал. Мало-помалу Матсик и впрямь стал храбрецом потому, что Камбала считал его таким. Как бы сильно ни ударился, ни за что не заплачет, даже не ругается.

С того времени их часто можно было видеть вместе. Длинноногого верзилу, который вышагивал впереди, и коротышку, который катился кубарем следом за ним. Иногда они садились рядом на скамейке и уписывали предназначенную для продажи камбалу, после чего вместе читали газету. И до чего же странно было видеть, что Матсик сидит и читает, ведь в школе он упорно отказывался различать буквы и цифры, говорил, что ему противно на них глядеть. И так же странно было видеть Камбалу в обществе Матсика, потому что обычно его окружала пустота. Он никогда ни с кем не разговаривал и всегда сидел сам по себе, если не считать кафе, где фру Бэкстрём прижимала его голову к своей груди. Отсчитывая сдачу тем, кто покупал у него камбалу, он смотрел куда-то в сторону и молчал. И вот к этому человеку всегда тянуло Матсика.

И к этому человеку направилась Анна в поисках младшего брата в тот день, когда Матсику досталась на завтрак взбучка от папы, после чего он сидел под столом и попискивал, а потом куда-то ушел из дома. Но в этот день Матсика не оказалось на базаре.

Камбала сидел один-одинешенек за своим прилавком. И Анна впервые догадалась, что Матсик исчез! Совсем как Пейтерова мама!

Вернувшись домой, она пристала к Ивон и к своей маме, ходила за ними и канючила:

– Где Матсик? Куда он делся?

Но только во второй половине дня, когда они втроем – Анна, Ивон и мама – направились во двор выбивать ковры и встретили на лестнице фру Карлессон, только тогда Анна окончательно укрепилась в своей догадке.

– Фру Карлессон, вы не видели нашего Матсика? – спросила она очень-очень вежливо.

Но фру Карлессон покачала головой, и тут сомнениям пришел конец. Потому что когда Матсик был дома, он постоянно торчал на лестнице и не давал покоя Карлессонам, звоня или стуча в их дверь.

– Нет, не видела, – ответила фру Карлессон. – Только утром на балконе. – И добавила свое обычное: – С этим дитятком вы еще намаетесь. Попомните мои слова!

Ведь не первый раз они такое слышали, а все равно тяжко.

Анну всю передернуло, мама смущенно вздохнула, а сестра Крокодилица сразу прибавила шагу. Но потом, когда они уже принялись выколачивать ковры, Анна все же сказала:

– А что они, собственно, знают о нашем Матсике, что берутся его судить?

Как бы то ни было, в этот день он словно сквозь землю провалился. День, как нарочно, выдался жаркий и душный, и они, по чести говоря, сами не могли похвастаться, что знают все про Матсика. Скажем, куда он мог запропаститься. Правда, поначалу они не очень над этим задумывались, знай себе не спеша выколачивали ковры. Какой смысл пускаться всерьез на поиски, пока не стало очевидно, что человек по-настоящему исчез.

Но в шестом часу вечера, когда на столе появились блины, а Матсик все не показывался, уже всем стало ясно, что Матсик начисто пропал. Анна еще подождала, съела полблина, затем отправилась рассказывать о пропаже. Сперва рассказала Карин, потом Миа, потом побежала к Пейтеру.

Рассказывает, а сама видит, что им непонятны ее переживания. Человек исчез, а им хоть бы что! Уж казалось бы, Пейтер должен ее понять, но ему было не до Анны, он сидел и читал какую-то книгу про птиц, ему было совершенно некогда.

Пришлось Анне одной ходить и искать по всем закоулкам и думать о том, что будет, если Матсик вовсе не вернется домой. Она ходила и вспоминала то, что ей в нем больше всего нравилось. Как он вечером ни за что не хотел ложиться спать, пока не ляжет Анна. Иногда она разрешала ему забраться к ней в постель и полежать на ее руке. Только чтобы лежал спокойно и не брыкался. Иногда было только одно средство успокоить его – что-нибудь рассказать. И Анна должна была рассказывать, как она бывает русалочкой, пока Матсик не засыпал.

Вот с какими мыслями Анна ходила и искала Матсика в день его исчезновения. И с грустью вспоминала вечера, когда Матсик никак не хотел ложиться спать. И утра, когда он не желал вставать. Когда Анне приходилось чуть не силком вливать в него какао, потом сажать его на багажник своего велосипеда и везти до самой школы, чтобы он не опоздал на занятия. А Матсик все клевал носом и просыпался только при виде Сусси. Тут он сразу оживал! Бросался вдогонку за Сусси, и она бежала от него сломя голову. Утром и днем Матсик только и делал, что гонялся за Сусси. А все потому, что она такая симпатичная. Симпатичнее всех на свете со своими светлыми-светлыми волосами и тоненьким голоском. Симпатичнее, чем маленькая пиранья. Догнав Сусси, Матсик непременно дергал ее за юбочку, из-под которой выглядывали белоснежные кружева.

Но в день исчезновения Матсика никто не гонялся за Сусси и никто не падал на базаре. А если и падал, то, во всяком случае, не Матсик с красной от оплеухи щекой.

Время шло, в десятом часу вечера Анна совсем извелась от тревоги, и теперь уже все начали беспокоиться и искать. Сперва мама, потом соседи и наконец даже Пейтер, после того как Анна несколько раз приходила к окну и звала его. Кто-то позвонил домой старому рыбаку и его сыну и спросил, не у них ли случайно Матсик, однако там его не было. Кто-то другой сказал, что Матсик, может быть, утонул, поэтому поиски велись в основном вокруг пристани. Даже Сусси подошла и спросила, что случилось. Услышав слово «утонул», она подумала, что Матсик больше никогда не будет за ней гоняться, села на камень и разревелась, вместо того чтобы помогать искать. Но Анна знала, что Матсик плавает как рыба, она понимала, что он не мог утонуть, к тому же в такую страшную участь никак не возможно было поверить.

В конце концов она ушла с берега. Пошла искать в поле. Вечера стояли светлые, видно далеко, и Анна долго ходила и звала младшего братика.

– Матсик! – кричала она. – Ты где? Матсик!

Внезапно ее осенило: все ясно, Матсика похитили! Похитил какой-нибудь добряк, который не подозревал, что Матсик не сахар. Подумал, что он послушный и храбрый, а этот глупыш и впрямь расхрабрился! Может быть, Матсик стоял у пристани со своей красной щекой. И может быть, встретил там такого добряка. Может быть, сообразил упасть разок-другой и получил что-нибудь за храбрость вроде электрической железной дороги или подписки на детский журнал с картинками. После чего Матсик и тот добряк уехали вместе на шестичасовом катере, уехали навсегда. В таком случае, больше нет смысла искать. В таком случае, Анне остается только сесть на землю и выплакать всю душу, ведь это так ужасно, когда кто-то из твоих близких исчезает навсегда.

Анна так и поступила. Села посреди поля и заплакала навзрыд, и закричала в голос. И как только могла она загадывать такое! Она промокла от росы, руки вымазала землей. Здесь и застал ее Пейтер, когда прибежал за ней. Анна слышала, как он ее зовет, но продолжала рыдать, потом сглотнула слезы и закричала:

– Я здесь, Пейтер! Как же мне тяжело! Сил моих больше нет!

Но Пейтера совсем не трогало, что их поразила одна и та же беда. Он стоял и толковал про маленькую пиранью, говорил, что она тоже исчезла. И аквариум исчез. Вместе с водой.

Слушая эти странные вести, Анна вдруг перестала плакать и подумала, что если так и будет продолжаться, если люди и животные и дальше будут исчезать необъяснимым образом, весь остров скоро опустеет. Останутся в конце концов только они с Пейтером.

Но самое непостижимое было впереди!

– Кто-то похитил пиранью, ясное дело, – сказал Пейтер. – Кто-то украл ее! Вьюсь об заклад!

С этими словами он зашагал обратно в город.

Оставалось только высморкаться в джемпер, встать и последовать за Пейтером вниз до кафе Бэкстрёма, где народ стоял и гадал, кто мог совершить кражу. Бэкстрём был вне себя от ярости и прогонял всех ребятишек, но стоило ему выставить одного за дверь, как тут же другой просачивался внутрь и глазел на пустую витрину, хотя с таким же успехом мог глазеть с улицы, оттуда было даже лучше видно. Внезапно послышался чей-то тоненький голосок:

– Это Матсик! Это он похитил маленькую пиранью!

Это говорила Сусси. Она была очень расстроена и сразу принялась опять плакать.

– Или Матсик умер, или это он похитил пиранью! – сказала она, всхлипывая.

От таких слов Анна вышла из себя.

– Если ты еще раз повторишь, что Матсик ворует, я тебе голову оторву! – предупредила она и выгнала Сусси из кафе.

Она гнала ее почти до самого берега, хотела поколотить эту писклю, но рука не поднялась, очень уж Сусси была симпатичная. Лучше снова пойти в поле и еще поплакать там без помех, горюя, что рядом с тобой совсем недавно был человек и вдруг его нет.

Так она сидела и горевала, когда опять явился Пейтер и сказал, что Матсик нашелся. Сам пришел домой как раз тогда, когда все искали его. Когда папа Анны, Матсика и Ивон, увлекшись пивом в кафе Бэкстрёма, надолго осел там.

– Матсик дома! – сказал Пейтер.

– А папа? – спросила Анна.

Она так ждала, что именно Пейтер придет с доброй вестью.

– Твой папа сидит в кафе, – сказал Пейтер. – Он пьяный!

– Ты тоже думаешь, что это Матсик унес пиранью? – спросила Анна, поднявшись на ноги, чтобы идти домой.

Но Пейтер только пожал плечами. Тогда Анна потянула его за рукав.

– До чего это ужасно, Пейтер, когда человек исчезает!

Но Пейтер промолчал. У него был усталый вид. Из-за поисков Матсика ему пришлось оставить телефон, и он, похоже, нисколько не радовался.

Анна бежала всю дорогу до дома, а там на кухне сидел ее младший братик, весь в сметане до самых ушей, и уплетал блины среди ночи. Она остановилась на пороге и смотрела на него. Никак не могла насмотреться. Матсик поднял глаза и поглядел на нее.

– Чего уставилась? – сказал он. – Никогда раньше людей не видала?

Он слизнул сметану с ножа, и мама погладила его по щеке. Но когда Анна спросила Матсика, куда он дел кровожадную пиранью Бэкстрёмов, Матсик сделал невинное и сердитое лицо. Потом показал на маму ножом и заявил:

– Дай еще чего поесть!

Тут на лестнице послышались шаги, и Матсик живо нырнул в постель. Притаился и сделал вид, что крепко спит. И когда пана вошел в квартиру, мама сказала шепотом:

– Не буди его! Он так сладко спит!

Но когда все в доме уснули, Матсик прошлепал по полу к Анне, чтобы полежать у нее на руке. И Анна подумала, как это чудесно, когда пропавшие люди опять находятся! Пусть даже они исчезали всего на один день.

В последующие дни Матсик то и дело исчезал, но каждый раз возвращался, так что она привыкла. А потом он и вовсе перестал исчезать, все больше торчал на базаре и разбирал камбалу, раскладывал плоских рыбин красивыми рядками и поглаживал их. Но Анна радовалась каждый раз, когда он приходил домой, хотя бы Матсик отлучался всего на десять минут!

А вот мама Пейтера по-прежнему не появлялась, и Анне все время приходилось думать о том, как его утешить.

…но тут Пейтер не стал больше слушать
Сказал, что терпеть не может небылицы про русалок

Правда, иногда Анне надоедало утешать и заниматься поисками пропавших людей.

Иногда ей хотелось побыть одной. Тогда она бежала к церкви и садилась на узенькой боковой лесенке, которой почти не пользовались, той самой, что напротив старого дома. Сядет на верхней ступеньке и высыхает на солнце, когда захочется побыть одной после купания. Тихо-тихо сидит, словно статуя, и почти голая, как все статуи, только купальник на ней. Люди проходили мимо внизу и не замечали ее.

Однажды ее тут застал дождь. Сидя на церковной лесенке, она видела, как море и небо окутались в серую пелену и пелена эта стала надвигаться все ближе и ближе. Прохожие внизу заторопились домой, чтобы не промокнуть, когда хлынет дождь, только Анна сидела на месте, потому что ей ведь нравилось быть мокрой.

Сверху ей было видно каждого человека, который пробегал по улице. Вот пронеслась галопом Сусси, побледневшая от страха при первом же раскате грома. А вот мчится некто кудрявый и краснощекий и не подозревает, что Анна сидит здесь наверху. Она хотела окликнуть Пейтера, но вовремя зажала себе рот рукой – разве статуи могут кричать! Протопал Калле, любитель изводить девчонок. Пробежали Миа и Карин, и другие, совсем незнакомые люди. Все отчаянно торопились, а следом за ними явился дождь, гулкий и сильный дождь, и окатил все, что оставалось на улицах, площадях и лестницах.

И на улице перед малой церковной лестницей, где только что тарахтели сабо и шлепали сандалии, сразу стало тихо, только ливень шумел.

В первую минуту Анна даже не заметила пану Пейтера. Он медленно шел по тротуару, глядя себе под ноги. Как будто ему тоже дождь был нипочем. Внезапно он поднял голову и увидел Анну на лестнице. Он сразу узнал ее, но она продолжала сидеть недвижимо, точно окаменела.

– Что же ты сидишь под дождем совсем голая? – спросил он.

До этого дня он никогда с ней не заговаривал.

Тут же он скрылся, и Анна опять осталась одна. Она смотрела на море и думала о корабле «Каштановый лист»: а вдруг на самом деле есть корабль с таким названием?

В это время на пустынной улице, где только лужи да ручейки поблескивали, опять показался кто-то – длинноногий, в выцветших синих брюках. Странный человек, этот сын рыбака: все убежали с берега в город, а он устремился на берег!

Сперва она смотрела ему вслед, потом ей стало невмоготу сидеть неподвижно. Сколько можно изображать статую, к тому же она здорово замерзла! И, скатившись вниз по лестнице, Анна ринулась догонять обладателя синих джинсов, который одним махом перешагивал дождевые озера, тогда как она с упоением шлепала по воде и так увлеклась этим занятием, что несколько раз теряла его из виду, но тут же снова настигала, срезая путь переулками.

Камбала направлялся не к большому пляжу, куда ходили Матсик и все остальные, а к маленькому, куда Анна водила Пейтера. Подойдя к воде, он остановился под дождем и уставился на море, сунув руки в карманы. Затем последовало нечто непонятное, он столкнул на воду одну из вытащенных на камни лодок и влез в нее. «В такую погоду? – удивилась Анна. – Уж не спятил ли он?» Не может быть, ерунда какая-то, курам на смех! Да только какой тут смех – море белело барашками и волны так и норовили опрокинуть лодку. Видно, парень в самом деле помешался, потому что внезапно он встал и – уж не во сне ли ей это привиделось? – ухнул прямо за борт.

Как это понимать? И как тут надо действовать? Впрочем, сейчас было важнее действовать, чем раздумывать, к тому же Анна не знала, каким образом люди думают. Может быть, он верит в русалочек? И на какой-то миг Анна вообразила себя русалочкой, которой любые волны нипочем и которая спасает тонущих людей от гибели в морской пучине.

А через секунду она была всего лишь обыкновенной девчонкой-сморкуньей, которая давилась и фыркала морской водой где-то поблизости от качающейся на волнах то пропадающей, то вновь возникающей головы одинокого страдальца. Девчонка эта была такая маленькая и хлипкая, что сама едва держалась на поверхности, где уж тут других спасать. Она потеряла его из виду, наглоталась воды и отчаянно забила руками. И тут они внезапно увидели друг друга как раз в тот миг, когда Анна закричала дурным голосом, потому что начала сама тонуть по-настоящему.

После она часто пробовала как-то разобраться в том, что произошло. Иной раз спрашивала себя: бросилась бы она в воду за Камбалой, если бы не была русалочкой? А вот дальше вспоминать уже не хотелось, потому что не она вынесла его на берег на руках. Анна кричала во все горло, пока сын рыбака не схватил ее и не ударил по губам, чтобы не орала; она успела совсем обезуметь от страха, когда он добрался до нее. Он тянул ее и барахтался в воде, и Анна тоже тянула и барахталась, и когда было похоже, что сейчас они оба пойдут ко дну, она вдруг ощутила твердую опору под ногами, и он выпустил ее. Анна выкарабкалась на берег чуть живая и побежала прочь от воды. Около башни она обернулась. Камбала сидел в воде у берега. Дождь хлестал его, и он потерял очки. Больше Анна ничего не успела приметить, потому что ей опять стало страшно, и она побежала к дому Пейтера.

И вот она уже стучит в дверь к Пейтеру, вся лиловая от холода, и Пейтер, когда открыл, так удивился, что не сразу сообразил впустить ее, ведь она никогда не приходила к нему днем. Стоит в дверях и таращится. От ног Анны вниз по ступенькам крыльца бежали ручьи, и она не знала, что ему сказать.

– Я спа-сла человека! – вымолвила она наконец, стуча зубами. – Там оди-дин в во-воду упал.

Но Пейтер ей не поверил, похоже было, что ее слова вообще не доходят до него. Тогда она заплакала, заплакала против своей воли, но дождь выручил, поди разбери, что это катится по ее щекам – то ли горячие слезы, то ли холодные дождевые капли.

В конце концов Пейтер все же впустил ее. Она прошла через коридор и кухню в его комнату, оставляя ручеек на полу. Стоя на коврике Пейтера, вытерлась старым и несвежим полотенцем, потом сидела на кровати Пейтера и грызла полученную от него шоколадку. Потом он сказал:

– Сняла бы купальник! А то ведь всю подушку мне намочишь!

И он дал ей свой большой желтый свитер и вышел на кухню, пока она переодевалась. А с кухни Пейтер вернулся совсем добрый и спросил:

– Что же такое с тобой приключилось?

И Анна попыталась втолковать ему, что сперва она была статуей, но потом стала русалочкой и бросилась в море спасать сына рыбака. Она рассказала все, как ей самой представлялось: что сын рыбака, наверно, утонул бы, не будь она русалочкой и не приди к нему на помощь, так что ему пришлось перестать тонуть и спасать ее, потому что она тоже начала тонуть… Но тут Пейтер не стал больше слушать, сказал, что терпеть не может небылицы про русалок. Анна даже не обиделась. Она уже не плакала, и страх почти совсем прошел.

Она показывала на одинокое облачко и говорила, что это и есть корабль «Каштановый лист»

С того раза они все чаще бывали дома у Пейтера, хотя Анне приходилось себя пересиливать. Она очень боялась папы Пейтера, к тому же в доме у них было совсем неуютно. В комнатах царила темень, потому что маленькие старинные окна почти не пропускали света, да и шторы почти всегда были задернуты. И так как мама Пейтера исчезла уже давно, везде накопилась жуткая грязь. На полу были разбросаны газеты, одежда и всякий хлам; двери шкафов были распахнуты настежь; всюду под ногами валялись мешки с мусором и ботинки. На подоконниках и столах стояли переполненные пепельницы, немытые чашки, грязные тарелки, лежали сырные корки и плесневелый хлеб. И все покрывал толстый слой пыли. Пейтер ходил и чертил пальцем рожицы на пыли, и посреди всего этого разгрома сидел босой папа Пейтера и читал газету.

Правда, если под вечер приходила Анна, он отрывался от газеты, и она, набравшись храбрости, здоровалась, но он никогда не отвечал. Только удивленно смотрел на Анну, особенно если у нее вырывался испуганный смешок. В конце концов Анна перестала здороваться, проходила мимо папы Пейтера прямо в комнату Пейтера.

Пейтер уверял, что папа всегда такой молчун, не надо обращать внимания.

– А до того, как мама уехала, он тоже был такой? – спросила Анна.

– И до того тоже, – ответил Пейтер. – Но теперь он стал еще молчаливее.

Может ли молчун стать еще молчаливее? Однажды Анна шепнула Пейтеру, чтобы он попросил папу сказать хоть что-нибудь, но Пейтер отказался.

– Ну, пожалуйста! – упрашивала она, очень уж ей хотелось услышать, какой у папы Пейтера голос.

Они вышли в гостиную, где сидел папа.

– Папа! – сказал Пейтер. – Скажи что-нибудь!

Папа оторвал глаза от газеты и уставился сперва на Пейтера, потом на Анну, так что ей даже жутко стало.

– Можешь ты хоть «а» сказать! – настаивал Пейтер.

Как он только решился!

И случилась странная вещь: папа Пейтера сказал «а»!

Анна с Пейтером так оробели, что лишились языка, а папа знай продолжал читать газету как ни в чем не бывало. И запустение в доме продолжалось.

Правда, иногда Пейтер пытался навести порядок. Приберет немного и подметет в каком-нибудь углу, да только не очень заметно, чтобы от этого стало чище. Иной раз до того усердствовал, что ему было не до Анны, и приходилось ей ждать, сидя на крыльце, когда он кончит уборку и позовёт:

– Вот теперь можешь зайти и посмотреть!

А что смотреть: переставил немытую чашку из одного угла в другой, перенес кипу газет с дивана на кресло, а ворох грязных рубах с кровати на диван, где прежде газеты валялись.

Но в один прекрасный день вся немытая посуда вдруг исчезла. Все чистое белье лежало в шкафах, все грязное в стиральной машине. Мешки с мусором словно испарились, и газеты тоже. Пейтер объяснил, что папа нанял уборщицу, потому что теперь в доме опять должна быть чистота.

– А зачем это понадобилось наводить чистоту? – спросила Анна.

«Наконец-то его мама позвонила! – подумала она. – Наконец-то она возвращается к Пейтеру!»

– Моя тетка приезжает! – ответил Пейтер.

– Когда? – спросила Анна.

– И моя кузина, – добавил Пейтер.

У Анны сразу пропала охота узнавать – когда, ей вообще не хотелось думать об этом. Но потом она все-таки не удержалась и задала один вопрос:

– Зачем они приезжают? Что им здесь надо?

– Они приедут, чтобы заботиться о нас, – сказал Пейтер.

– С какой стати? – воскликнула Анна.

– Не знаю. – ответил Пейтер. Он явно сам был несколько озадачен. – Наверно, потому, что мама о нас не заботится.

Тогда Анна еще раз не удержалась:

– А как звать твою кузину?

Спросила просто так, ведь ей это было ни капельки не интересно.

– Эмилая, – произнес Пейтер негромко, но при этом в голосе его прозвучала такая радость, что невыносимо слушать!

– Она хоть милая? – через силу вымолвила Анна. Ее трясло.

– Э-э, – промычал Пейтер.

– Вот именно! – злобно передразнила его Анна. – Э-э! Милая!

– Эмилая! – повторил за ней Пейтер; он явно решил, что это ах как смешно.

Он и раньше мог вдруг рассмеяться из-за пустяка, мог и всплакнуть, но сейчас, когда речь зашла об Эмилой, он громко хохотал, и за толстыми стеклами очков как будто снова мелькали озорные искорки, которых не было видно с той поры, как исчезла его мама.

– И когда же она приедет, твоя Эмилая? – спросила все же Анна под конец.

– Не знаю. Когда-нибудь приедет.

– Ну да, и будет заботиться о вас? – процедила Анна с досадой на себя, ведь только что он говорил об этом.

Сколько можно талдычить об одном и том же. Но Пейтер только опять рассмеялся.

– Ага, заботиться обо мне и о папе!

Уборщица трудилась не покладая рук. День за днем наводила чистоту так, что пыль стояла столбом и все комнаты пропахли стиральными порошками, потом и кофе. Пришлось им, чтобы не мешаться, уходить на пляж, хотя Пейтер больше всего желал сидеть у телефона.

В конце концов Анне удалось забыть новость о предстоящем приезде кузины Пейтера. День-два эта мысль преследовала ее, но потом все стало по-прежнему. Вечерами они сидели на пляже и чертили пальцами ног на песке. Море вело себя смирно, и небо совсем не сулило дождя. Разве что изредка на северо-западе покажется облачко, но и то ненадолго. Пейтер то малость оживал, то немного грустил. Словом, все было, как прежде, и Анне иногда приходило в голову, что его надо утешать. Она показывала на одинокое облачко и говорила, что это и есть корабль «Каштановый лист». Но Пейтер отвечал, что все это басни, и не желал ее слушать. И Анна уже не знала, как с ним быть, потому что Пейтеру могло вдруг взбрести на ум, что нечего ему сидеть на пляже, нужно быть дома у телефона и мешаться уборщице, хотя он отлично знал, что все равно будет выметен за дверь ее неугомонными руками, как только покажется.

Уборщица каждый вечер приходила наводить порядок. Отсидит свои служебные часы на почте, где она принимала письма, – и сразу к ним. Прежде чем приступить к уборке, она варила папе Пейтера кофе и пекла бисквиты, но папа к этим бисквитам не прикасался, так что они доставались Пейтеру и Анне. Однажды уборщица застала их, когда они уписывали бисквиты и крошили на пол. Пришлось Пейтеру живо убираться на пляж вместе с Анной, хотя безмолвный телефон в коридоре всем своим видом уговаривал Пейтера остаться.

Не успели они спуститься к морю и сесть на песок, как Пейтер встал и сказал:

– Я пошел!

В тот вечер с ним не было никакого сладу.

– Нет, ты останешься! – сказала Анна. – Садись и слушай!

Она в жизни не видела такого непоседы.

Так или иначе Пейтер снова сел и уперся лбом в коленки с таким видом, будто чего-то ждал.

– Ну, что еще я должен слушать? – спросил он угрюмо.

Анна, как назло, не знала, что придумать.

– Хочешь, расскажу про корабль «Каштановый лист»?

– Слышали уже! – пробурчал Пейтер.

– Про корабль слышал, а про капитана нет! Его звали Каштан!

– Чушь какая-то! – сказал Пейтер. – Глупее ничего не придумала? Ну и что я должен слушать про него?

– Он… он… – растерянно пробормотала Анна.

В самом деле, что с ним было?

– Ну, что – он? – сердился Пейтер.

– Однажды он чуть не утонул… – шепотом начала Анна.

– В самом деле? – сказал Пейтер.

– Но тут я подоспела и спасла его.

– Берегись! – ехидно произнес Пейтер, – Теперь он будет повсюду тебя разыскивать. Так делают все спасенные русалочками.

– Это почему же?

– «Почему, почему»! – ответил Пейтер. – Любовь, разумеется! Или ты не знаешь, что такое любовь?

Анна смутилась и покраснела.

– Нет, а ты знаешь?

Но тут она сообразила, что Пейтер просто дразнит ее, потому что у него плохое настроение. А что такое любовь, она знала; как не знать, если у тебя есть сестра Крокодилица, которая только и делает, что влюбляется. Какие уж тут секреты, все известно.

Оставалось только примолкнуть и думать о корабле «Каштановый лист». Она представляла его себе парусником. Правда, парус был совсем истрепан ветром, но хозяин корабля, Каштан, все равно выходил на нем в море. Тут мысли ее снова перескочили на сына рыбака, по прозвищу Камбала.

– Пейтер! – воскликнула она. – А я на самом деле русалочка, ведь я спасла на днях одного дядьку, совсем молодого!

Пейтер вздохнул.

– Ты слишком много болтаешь, – сказал он.

Видно было, что ему надоел голос Анны. Пейтеру хотелось домой, к телефону, просто наваждение какое-то с этим аппаратом.

А когда они вернулись домой к Пейтеру, уборщица сказала, что кто-то звонил. Пейтер стал белый как простыня.

– Кто именно?

В самом деле, этот телефон не так уж часто оживал.

– Не знаю, – ответила уборщица. – Она не назвалась.

– Как вы сказали – она?! – закричал Пейтер.

Уборщица кивнула. Она сидела на кухне и пила кофе с белым хлебом, потому что бисквитов не осталось. Кухня вся так и сверкала чистотой.

– Почему же вы не спросили, кто звонил? – тихо взмолился Пейтер.

Кричать он уже не мог, говорил и то с трудом. Да только что теперь сокрушаться, когда поздно!

– Она не спросила меня? – промолвил он.

Уборщица задумалась, припоминая, как все было.

– Она спросила, есть ли кто в доме, кроме меня. Тогда я сказала, что папа мальчика сидит в саду и читает газету, могу сходить за ним, но она, видно, спешила, потому что сразу положила трубку.

– Она не спросила меня? – жалобно повторил Пейтер, повернулся кругом и бросился в свою комнату.

Анна метнулась было за ним, но он захлопнул дверь у нее перед носом и не впускал ее, сколько она ни стучала и ни барабанила. А ведь она хотела только утешить его!