Текст книги "Цветок лотоса"

Автор книги: Рудоль Итс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Карабинеры постоянно сопровождали пастухов с отарами, имея приказ хозяина стрелять в каждого туземца без предупреждения.

Когда патер предложил мне поехать к нему, я быстро собрался, не думая тогда о слухах, помня лишь одно, что там больные.

Ферма находилась сравнительно близко от миссии.

Через несколько часов я вместе с сопровождающим приехал на ферму. Угрюмое двухэтажное бревенчатое здание располагалось за высоким забором. От него отходили разные подсобные пристройки. В толстом заборе были прорезаны отверстия наподобие бойниц. Двор меня поразил сходством с военным лагерем. По нему расхаживали вооруженные люди, в противоположных углах горели костры, ружья стояли в козлах.

Сопровождающий провел меня наверх, в комнату, где я увидел человека, лежащего в постели. Грудь его была небрежно забинтована. Навстречу мне поднялся высокий с пышными усами черноволосый мужчина. Римский нос выдавал в нем итальянца, в то же время в нем чувствовалась какая то примесь германских черт… Голосом, привыкшим отдавать команду, он произнес:

– Доктор, Джулио Поппер, будем знакомы! Мой брат ранен стрелой туземца. Прошло три дня, рана гноится. Мы беспокоимся, не отравлены ли стрелы?

Я не подал ему руки, кивнул головой и начал осмотр. Как я и думал, отравления не было, просто грязная тряпка, служившая бинтом, способствовала загноению раны. Окончив перевязку, я с усмешкой задал вопрос хозяину:

– Господин Поппер, почему у вас такая военная охрана?

Хозяин оживился.

– А как же, доктор! Мы живем как на вулкане. Туземцы каждый день готовы напасть на нас. Вот и третьего дня. Мои люди пасли овец, а они открыли по ним стрельбу из луков. Недаром я дал приказ моим парням стрелять без предупреждения. Вы человек новый, но что ни говорите, а правительство правильно поступает, разрешая отстрел этих туземцев!

Да, я не ошибся, он так и употребил этот термин охотников «отстрел». Меня передернуло.

– А вы знаете, что у этого народа, кроме луков и стрел, которые они редко пускают в ход в битвах между собой, нет никакого другого оружия. Ни ямана, ни алакалуф не изобрели его. Им оно не нужно. У них есть только охотничьи предметы!.

– Тем лучше! – Джулио обратился к брату: – Я тебе говорил, какие дикари эти туземцы! Тем лучше для нас.

Он самодовольно улыбнулся. Я тут же хотел сказать что-то резкое, но крик, донесшийся со двора, со стороны сарая, отвлек меня.

– Что это?

– Не волнуйтесь, доктор! Там умирает чернокожий от тифа. Джулио встал, вероятно, рассчитывая пригласить меня к столу, который накрывали в соседней комнате. Но я уже бежал по лестнице вниз. Я врач. К сожалению, я уже был не нужен. Его крик был последним криком.

Наступила ночь, и мне пришлось остаться здесь. Я плохо спал. Мне не верилось, что индейцы напали сами. Они никогда этого не делали. Вероятно, они пошли охотиться. Что же им делать, если гуанако разогнаны, а есть нечего. Они стреляли овец, думая, что это гуанако, не спрашивая у их хозяев, хорошо это или нет, ведь никто не спросил индейцев, когда их земли продавали или отдавали колонистам.

Утром я встал с желанием высказать все, что я думал, хозяину фермы. Но мне пришлось сказать больше. Я вошел в комнату в момент разговора хозяина с братом.

– Доброе утро, доктор! Рассудите нас с братом, – сказал Джулио. – Он утверждает, что прежде чем человек, зараженный сыпным тифом, сможет заразить других, пройдет пять дней, а я говорю неделя.

Ни о чем не догадываясь, я спросил:

– А в чем дело?

– Да очень просто, доктор! Мой брат тоже немного медик, он ветеринар. Нам в день его ранения пришла медицинская идея. – Джулио засмеялся. – А мои храбрые карабинеры осуществили ее. Они поскакали по направлению к Рио-Гранде, вблизи какого-то туземного селения поймали дикаренка лет шести. Помните, я говорил вам вчера о больном чернокожем? Так мой брат устроил заражение дикаренка тифом, и мы отпустили его. Он придет в свое селение, там его отец, мать, братья, сестры обрадуются: нашелся! А через неделю они трупы! И пуль не надо, и место освободилось.

– Ловко придумано, доктор? А? Но что с вами?

Вероятно, я побледнел, но не от слабости, а от гнева. Искрой мелькнула мысль выхватить кольт и размозжить ему голову. Но дальше что? Его подручные убьют меня. Здесь его власть, а кто спасет индейцев от тифа, если их еще можно спасти? Я стиснул кулаки и сказал почти шепотом:

– Я слушал вас и не мог понять, кто вы, господин Поппер? Я не мог понять, кто вы – маньяк или бандит? Вы и то и другое, но главное – вы подлец! Я сожалею, что не могу сейчас пустить пулю вам в лоб. У меня нет времени, я должен бороться с посеянным вами злом!

Вы думаете, что Поппер набросился на меня с кулаками? Отнюдь нет. Он, правда, чуть-чуть изменился в лице, но его рот скривила улыбка:

– Без сентиментальностей, доктор! Я не буду обижаться на ваши эпитеты, они не изменят меня. Я делаю свое дело, и церемониться здесь нечего! Для меня одна моя тонкорунная овца дороже всего полуживотного населения, которое живет– еще на этом острове. Надеюсь, скоро здесь их не останется, и вы бессильны помешать нам. До скорой встречи!

Он поднялся и предупредительно открыл дверь передо мной. У выхода наши глаза встретились.

– Мы еще встретимся с вами, господин Поппер! – вызывающе бросил я и спустился вниз.

Моя лошадь стояла оседланной, я вскочил на нее и выехал за ворота фермы.

В какую сторону ушел зараженный мальчик, мне никто не сказал. Я знал только одно, что он из долины Рио-Гранде. Надо было спешить туда, ведь упущено четыре дня. И я спешил. В некоторых поселениях индейцы встречали меня приветливо, в некоторых – с опаской. Я заметил, что какие-то люди почти одновременно со мной уходили из одного селения в другое, что-то передавая. Позже я узнал, что они передавали предупреждение Нана. Но мальчика я нигде пока не встретил.

Прошла неделя-другая в поисках. Когда я наконец увидел впереди большой черный камень и около него островерхие хижины, меня удивила призрачная тишина в селении. Сердце сжалось. Вскоре я понял, что опоздал.

Здесь, в селении Нана, жило почти 30 человек, из них только один Нана казался здоровым. Это произошло потому, что он неделю ходил в поисках пищи и пришел домой уже тогда, когда вернувшийся сын метался в жару. Он не подходил к нему и стал ночь проводить в раздумье у камня. Куанип бредил, и страшное подозрение родилось в уме Нана: «Пришельцы послали смерть на селение!»

Погасли костры уже в четырех хижинах, остались еще три, и среди них одна его, где умирала жена, дочери и метался в агонии сын.

Да, Куанип оказался тем зараженным мальчиком, которого искал я. По селению бегали собаки, голодные, воющие над трупами. Картина поистине ужасная.

Я сделал все, что мог. Не помню, сколько дней или недель, мотаясь между миссией и хижиной Нана, я боролся за жизнь Куанипа. Когда он стал поправляться, я смог отдохнуть. Почему поправился Куанип? Для меня до сих пор осталось загадкой.

Вскоре я уехал, строго-настрого наказав Нана сжечь не только трупы, как это в обычаях огнеземельцев, но и все вещи, принадлежавшие им.

Через неделю мне удалось вновь приехать к большому камню. Нана выполнил все как надо. Я заглянул в его хижину, она была пуста, но тлеющие головешки показывали, что хозяева только что ушли. Я проскакал вперед от камня по течению. Никого! Повернул лошадь назад, и скоро мне представилась незабываемая картина.

Огибая кусты, впереди по тропе шел Нана. Шкура, наброшенная на левое плечо, была длинной и доходила до щиколоток. Правое плечо и руки оголены. Левая рука придерживала оба конца шкуры и крепко сжимала знаменитый лук и стрелы. На нем белая меховая шапка и большие сандалии с белым верхом. Он шел не спеша. За ним шел Куанип, одетый как и его отец в шкуру, только наброшенную на оба плеча. Он обеими руками придерживал концы шкуры, но также сжимал в левой ручонке маленький лук и стрелы. Голова его была открыта, он шел босиком. Он еще, конечно, слаб после болезни, но раз его отец покинул прежнее жилье, значит так было нужно. Я сошел с коня. Нана увидел меня и, не дожидаясь вопроса, сказал:

– Мы ушли за реку к большой воде, на юг. Мы будем стрелять только своих гуанако. Но пусть все знают, что эта земля наша! Я оставил хижину, и я могу вернуться!

Он снова зашагал вперед. Куанип посмотрел на меня и улыбнулся приветливо. Они долго еще были видны, пока их не скрыли кустарники.

К западу от побережья залива Сан-Себастьян вдоль невысоких холмов пролегал один из оживленных путей передвижения одного рода она к другому. Здесь, в одной из лощин, они собирались на общеродовые праздники и чаще всего сооружали большие ритуальные хижины, в которых юноши проходили обряд посвящения. Под наблюдением старейшин и шаманов юноши посвящались в законы племени и рода, учились охотничьим приемам, состязаниям, слушали рассказы о легендарных героях. Когда юноша, исполнивший все требования обряда, покидал хижину, его считали уже взрослым.

Дорогой мимо этих холмов нередко пользовался и я в своих поездках по восточному побережью острова.

Уже стояла осень. Из многих селений юноши и их отцы шли по дороге к месту празднеств. Я обогнал отдельные группы и приближался к холму, называемому на языке она «Шорт» – что означает «дух белого камня». На холме на самом деле лежало несколько белых камней, которым поклонялись. Вдруг раздался залп. Дымок взвился над холмом. Идущие впереди с криком ужаса упали на землю. Моя лошадь вздыбилась. Пока я соображал в чем дело, снова раздались выстрелы. «За что? – мелькнуло в голове, – ведь здесь нет еще ферм, она не охотятся на овец – белых гуанако?» Я пришпорил коня и взлетел на холм, где была устроена засада. Мое появление ошеломило бандитов, притаившихся за камнями. Некоторые повскакали с мест, но начальник резко окликнул их удивительно знакомым голосом:

– Приготовились, пли!

– Стойте, Джулио Поппер! Вот мы и встретились! – успел выкрикнуть я, прежде чем прогремел новый выстрел.

– А, это вы, доктор? Проезжайте своей дорогой, не мешайте моим парням целиться!

Поппер подскочил ко мне и схватил лошадь под уздцы.

– Остановитесь, негодяй! В чем провинились эти люди? – крикнул я Джулио.

Он, как и в прошлый раз, скривил губы:

– Это не ваше дело, вы не помешаете мне! Убирайтесь к черту, пока у меня есть терпение!

– Поберегитесь, Поппер!

Я задыхался от гнева и вынул кольт.

– Я не дам отпущения грехов. Или вы сейчас же со своей сворой покинете этот холм, или… – я угрожающе поднял оружие.

– Доктор, я вам уже сказал, убирайтесь и не пугайте меня! Ну, ребята, пли!

Я выстрелил. Увидев только, как упал Джулио, я пришпорил коня и понесся с холма в долину. Пули, пущенные мне вслед, не достигли цели…

Прошло двенадцать лет, прежде чем я покинул застенки тюрьмы в Буэнос-Айресе и с помощью патера смог вернуться опять на Огненную Землю. Чего же я добился? Место Поппера занял другой. За двенадцать лет он и ему подобные успели сделать многое. Я проезжал по старым местам – вдоль берега залива, в долине реки – и не встречал островерхих хижин она. Говорили, что они еще есть где-то на юге.

Алакалуф и ямана вымирали от туберкулеза, который пришел на их острова вместе с одеждой из бумажной ткани, навязанной огнеземельцам миссионерами. Это платье никогда не просыхало, и индейцы были вечно простуженными.

Покончив с она, захватив их земли, колонисты стали проникать на острова и там также загремели залпы. Еще не начинался последний акт трагедии, но все было близко к тому.

Вскоре после новогодних торжеств, которыми в миссии отметили наступление нового века, я отправился в островной мир к ямана. Моим стремлением стало собирать предметы культуры и быта огнеземельцев, чтобы спасти в будущем хоть память о них.

Когда я прибыл на один из южных островов, уже подходило к концу время ловли выдры, шкурки которой шли на изготовление одежды. Выдру ловили при помощи собак. Подъехав незаметно к высунувшемуся из воды зверьку, огнеземелец бросал в него копье, и если зверь был только ранен, в воду бросали собаку, которая настигала раненое животное. Копье, употреблявшееся на охоте за выдрой, за рыбой или птицей, делалось из более легких пород дерева, чем гарпуны, с помощью которых охотились на тюленей. Наконечник копья, сделанный, как и гарпун, из костей тюленя или кита, имел зубцы только с одной стороны, а гарпун с двух сторон.

Охота на выдру окончилась, и наступила пора поисков лежбищ тюленей или мест, богатых моллюсками.

Жилище у ямана временное. Ведь, на самом деле, нельзя рассчитывать на долгий и достаточный сбор раковин в одном месте или удачную рыбную ловлю. Более или менее продолжительными остановки делали только в районе гнездовья бакланов, которые ютились в крутых береговых скалах.

Бакланов ловили ночью. Индеец обвязывался тюленьими ремнями и, поддерживаемый товарищами, переходил с камня на камень, полз по утесу. Достигнув гнезда, он хватал птицу, прокусывал ей голову и затем собирал яйца. Такое предприятие можно осуществить только в сравнительно тихую погоду, в противном случае ветер помешал бы смельчаку. Во время подобных промысловых остановок ямана сооружали хижину, похожую на стог сена, покрывая остов, сделанный из жердей, шкурами тюленя. Шкуры были такие тяжелые, что ямана, отправляясь снова в путь по проливам, разделяли их на два-три куска и погружали на отдельные лодки.

Я прибыл на один остров, когда к нему от соседних островов устремились флотилии лодок. Это было необычно. В одном районе из-за скудных запасов пищи редко промышляло сразу две или три лодки, а тут устремлялось к острову несколько десятков.

Я поспешил туда, куда, огибая береговой выступ, спешили ямана. Правда, я шел берегом и, чтобы обогнуть мыс, мне нужно было подняться вверх. С вершины я увидел всю флотилию лодок. Они сгрудились у берега, а охотники сошли на него и сейчас окружали какую-то огромную черную сигарообразную массу. На первый взгляд индейцев было больше двухсот человек.

Испытывая желание узнать, в чем дело, я стал спускаться и чем ближе, тем отчетливее мог разглядеть, что эта масса – кит, которого выбросило море на берег.

Ямана, как и другие племена, не делали запасов. Чтобы столь большое количество мяса и жира не испортилось и не пропало зря, семья, нашедшая тушу мертвого кита на берегу, извещала другие семьи. Собиралось человек двести; они проводили здесь несколько дней, пока не съедали все. Такие дни обильной пищи превращались в своеобразные праздники. Видно, и сейчас ямана собирались на свое пиршество.

Я приблизился к ним и в толпе мужчин, разделывающих тушу, обратил внимание на молодого человека, выделявшегося своим высоким ростом среди низкорослых ямана. Ноги его были хорошо развиты. У ямана в результате их длительного пребывания в лодке ноги остаются недоразвитыми и уродуют все тело; особенно это заметно у женщин, у которых от постоянной работы веслами хорошо развиты только руки и верхняя часть тела.

Молодой человек повернул ко мне свое лицо. Я громко вскрикнул «Нана!», так велико было мое изумление при виде знакомых черт, сохраненных памятью за двенадцать лет тюрьмы. Молодой человек, пристально глядя на меня, приблизился. Что-то вспоминая, он наморщил лоб и тихо сказал:

– Не произносите его имени, он ушел от нас.

– Но кто ты, кто родил тебя? – задал я ему обычный вопрос, который задают индейцы при встрече с незнакомцем.

– Я Куанип, сын камня, – ответил молодой человек, и улыбка, почти такая, как в детстве, когда я видел его последний раз, прошла по его лицу.

Встреча оказалась столь же неожиданна и радостна для меня, сколь и грустна. Спасаясь от преследований колонистов, он и его отец ушли на эти острова. Отец научил его делать лодки, ведь Нана был великим вождем. Когда Куанип остался один и стал взрослым, он женился на женщине ямана. Сделал свою лодку и уже несколько лет живет с этим народом, приютившим его. В память о прошлом у него остался только лук отца, но он его не пускал в дело. Тюлени неповоротливые животные, они не гуанако, и их незачем стрелять из луков. Узнав, что я собираюсь долго пробыть здесь, Куанип пригласил меня на охоту за тюленями, которая должна состояться после того, как они покончат с китом.

Потом я не раз видел, как охотятся на тюленей с лодки, когда животное подманивали к ней похлопыванием весла, а ранив гарпуном, вытаскивали тушу на берег. Во время облавной охоты на берегу ямана незаметно подкрадывались к тюленям, отделяли часть животных от стада, и затем глушили их дубинками или убивали копьями.

Тюлени, киты, дельфины, моллюски и крабы, морские ежи и звезды – источник питания ямана и алакалуф – водились в океане. Лодки бороздили океан вдоль берегов. Океан поистине богат пищей, но чтобы ее достать, нужны люди. Где они?

Завезенные на острова европейцами болезни, строительство промышленных баз по отбою китов и тюленей, истребление ямана и алакалуф вслед за она сокращало число тех, кого веками питал океан. С горечью Куанип говорил мне, что те ямана, которых я видел в первый день новой встречи у туши кита – это почти все население племени.

Что предпринять, чтобы спасти оставшихся в живых огнеземельцев? Я знаю, мой патер предложил создать зоны островов, куда не смел бы заходить европеец, оградив их колючей проволокой, предоставив ямана жить так, как они жили раньше. Но чем отличается такой заповедник от зверинца? Людей нельзя сажать в клетки зоосада, им надо помочь, дать им возможность сказать свое слово о самих себе, а они могут сказать его.

Я смотрю на сделанные их руками гарпуны и стрелы, лук Нана, подаренный мне Куанипом, плетеные корзины и силки, даже на простые витые раковины, служившие им сосудами, и меня восхищает не только талант их рук, по и ум.

Когда я видел, как индеец, вооруженный костяным гарпуном, на утлой лодчонке из коры подъезжал к массивной туше тюленя и бросал в него гарпун, меня восхищало это зрелище. Этот человек казался детенышем перед морским животным, но он побеждал, он был сильнее. В его руках были орудия, созданные человеком.

Трагедия Огненной Земли еще не пришла к своему концу. Я тридцать лет боролся и оказался бессилен остановить злую волю людей. Сейчас меня утешает только то, что предметы огнеземельцев, хранящиеся в музеях Буэнос-Айреса, Берлина, Лондона, Петербурга и некоторых других городов, сохранят память об этом народе и его культуре, о которых я написал только правду…»

*

Чуть посеревшая от времени изогнутая в лук ветвь, связанная тетивой из тюленьих сухожилий – таким хранится в музее лук Нана. Я бережно вынимаю его из витрины, где он лежал вместе с небольшой коллекцией, представляющей все стороны деятельности и жизни обитателей Терра дель Фуего.

Я смотрю на лук, на нем уже время оставило легкие трещины, точно морщины на лице человека. Мне очень хочется, чтобы все знали правду событий и фактов, которые произошли на Огненной Земле много лет назад. Нет! Такого письма не было, но дела и люди, о которых я рассказал, были, были в письмах и книгах, отчетах и заметках исследователей страны, где давно погасли костры ее древних обитателей. Я ничего не добавил от себя, я только свел воедино все факты тех лет. Мне казалось, что так я должен был и имел право сделать.

Коллекция Кунсткамеры сохраняет память об этом народе, который после завезенной в 1920 году эпидемии оспы исчезал с лица земли. Из многотысячного населения Огненной Земли осталось несколько человек. Они не любят вспоминать о кровавых годах прошлого, суровая жизнь приучила их к молчанию, но они ничего не забыли. Когда посмотришь в их полные глубокой печали глаза, кажется, что они спрашивают: «А знает ли мир о нас?»

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Уничтоженные самобытные культуры, истребленные народы – таков путь колонизаторов во всех частях света. Особенно бесчинствовали они на островах великих океанов, в Африке и в обеих Америках. Колонизаторы направляли удар не только против сравнительно небольших народов, как огнеземельцы или жители Гавайских островов, но и против миллионных племен Северной и Южной Америки.

Действуя иными методами, чем на Огненной Земле, захватчики уничтожали национальную культуру крупнейшего народа Чили – арауканов, превращая в колонии империалистов новые и новые земли.

Настало другое время, о котором мечтали лучшие люди нашей планеты, ради которого они шли на бой, жертвуя своей жизнью.

С новым веком, веком коммунизма, идущим по странам Земли, сильнее стали люди, которые ничего не хотят ни забывать, ни прощать, которые ведут священную борьбу за мир и-свет, против войны и мрака.

*

По залам музея, стоящего на берегу Невы, ходил высокий смуглый человек. Его суровое жесткое лицо с крупным орлиным носом, большими глазами и гладко зачесанными назад черными волосами было очень знакомым, особенно когда он подносил трубку ко рту. Он был тем, чье имя в его стране с ненавистью повторяли правители и с любовью произносили трудящиеся. Объявленный вне закона, скрывающийся от полицейских ищеек, он не стал вечным изгнанником. Наперекор всем суровым постановлениям он шел по своей стране, оберегаемый ее трудовым народом, находил приют в каждой убогой хижине горняка, рыбака, дровосека или крестьянина. Его имя открывало их двери в любое время.

Он смотрел на музейные собрания, и показалось, что на его глазах навернулись слезы, когда он немного дольше задержался у коллекции вещей арауканов Чили. А потом, уходя, он склонился над чистым листом книги почетных посетителей и размашистым почерком написал:

«Прекрасный музей! Почувствовал особое волнение при виде вещей арауканов – уничтожаемой и преследуемой расы. Вещей, сбереженных и сохраненных для советской науки.

Приношу сердечный привет и почтение.

Пабло Неруда.

29.12.54 г.»