Текст книги "В канун Рождества"

Автор книги: Розамунда Пилчер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

После ланча – суп и немного стилтона, купленного в супермаркете, – Элфрида взяла блокнот и стала составлять список.

– Надо все продумать как следует, – сказала она с важным видом, – чтобы ничего не упустить. Они приедут в пятницу. Как ты думаешь, Люси понадобится туалетный столик?

Оскар, который уже углубился в кроссворд из «Таймс», благородно отложил газету в сторону и снял очки, словно без них ему думалось лучше.

– Понятия не имею.

– Но кровать, конечно, потребуется.

Сделав некоторое мыслительное усилие, Оскар внес свой вклад в обсуждение проблемы.

– Наверное, и гардероб?

– Нам ни за что не втиснуть его под такую покатую крышу. Сойдут и крючки на стене. И вешалки.

И Элфрида сделала пометку в блокноте.

Оскар откинулся на спинку кресла и с интересом наблюдал за выражением лица Элфриды: он еще никогда не видел ее такой сосредоточенной и собранной. На мгновение она даже напомнила ему Глорию, которая всегда что-то планировала, что-то устраивала и всегда получала то, что хотела.

– А когда придет миссис Кеннеди?

– Она обещала в половине третьего быть у нас. Я хочу взять твою машину, Оскар. Тебе она не понадобится, нет?

– Нет.

– Если почувствуешь бешеный прилив энергии, то можешь прогуляться с Горацио.

– Там посмотрим, – уклончиво ответил Оскар и вернулся к кроссворду.

Когда Табита пришла, Элфрида как раз снимала мокрое белье с веревки в дальнем конце сада, белье, которое в такую погоду не стоило и вывешивать. Дверь открыл Оскар.

Гостья была в сапогах и плаще, но без шапки, и ее темные волосы развевал ветер.

– Здравствуйте, я Табита.

– Да-да, входите, на дворе сыро. Элфрида сейчас придет, она снимает белье. Я – Оскар Бланделл.

– А я знаю. – У нее была прелестная улыбка. – Как поживаете? – Они обменялись рукопожатием. – Надеюсь, я пришла не слишком рано?

– Вовсе нет. Поднимайтесь наверх. Там будет удобнее ждать, чем здесь.

Он пошел вперед, и она последовала за ним, непринужденно болтая:

– Ну разве это не безобразие? Стояла такая прекрасная морозная погода, а теперь пошел дождь!

Огонь в гостиной горел ярко, и гиацинты из лавки Артура Снида наполняли воздух благоуханием.

– Ой, какой божественный запах! Они действительно пахнут весной, правда? Я сказала Элфриде, что мы должны поехать на вашей машине, но Питер сегодня домовничает, поэтому я приехала на нашей. Он на все готов, только бы не ездить со мной за покупками.

– Я его понимаю. Спасибо, что согласились помочь Элфриде.

– А я люблю это дело. Обожаю тратить чужие деньги. Мы, наверное, вернемся довольно поздно. Ведь рынок будет открыт до пяти, а потом мы выпьем по чашечке чая.

Внизу хлопнула дверь, и Элфрида быстро взбежала по лестнице.

– Табита, извините, вы давно ждете? В такие дни я мечтаю об электросушке для белья. Я сейчас, только возьму сумку, список и ключи от машины.

– Ключи не понадобятся, я с машиной.

Наконец, в несколько возбужденном состоянии, они отбыли, напоминая Оскару двух молодых девиц, решивших поразвлечься. Он стоял у окна и смотрел, как они идут по двору, садятся в потрепанный «семейный» автомобиль, пристегивают ремни, едут через площадь, исчезают из виду…

Он остался один. Горацио спал у огня. Оскар сделал еще одну попытку закончить кроссворд, но, поразмыслив, признал свое поражение и отложил газету. Ему было чем заняться, и он это знал. Он с трудом поднялся из кресла, подошел к массивному дубовому столу у стены и взялся за письма, которые надо было написать давным-давно. Одно было адресовано Гектору Маклеллану, с благодарностью. Оскар старался, чтобы тон письма получился бодрым. Второе предназначалось миссис Масвелл, которую он так внезапно лишил своего общества. Воспоминание о том, как она стояла, плача, у дверей Грейнджа, когда они с Элфридой уезжали, все это время мучило Оскара, и теперь он заверял добрую женщину, что с ним все в порядке, благодарил ее за верную службу и выражал надежду, что она найдет хорошую работу. Он пожелал ей всего самого лучшего и подписался.

Вложив письма в конверты и надписав их, Оскар наклеил марки. Оставалось только отправить.

Питер сегодня дома.

Что ж, время настало.

Оскар вышел из комнаты и направился на площадку лестницы, к телефону. Найдя справочник, он отыскал нужный номер, затвердил его в уме и нажал кнопки. Трубку сняли после первого же гудка.

– Дом священника в Кригане, – раздался знакомый теплый голос. – Питер Кеннеди слушает.

В половине шестого Оскар, тепло одевшись, в твидовой шляпе, вышел из дома и направился по крутой дорожке на холм. Элфрида и Табита еще не вернулись, и он оставил свет в прихожей и записку для Элфриды на кухонном столе: «Вышел прогуляться. Вернусь не поздно». Горацио он с собой не взял, исполнив, однако, свой долг, выведя собаку на прогулку и покормив галетами и фрикасе из ягнячьих сердец. Фрикасе для Горацио было лучшим угощением в мире. Он с жадностью проглотил содержимое миски и залег в свою корзину.

Оскар шагал между высокими садовыми стенами, за которыми росли деревья. Было уже очень темно, но ветер унялся и дождь превратился в изморось. В конце переулка, где начинался крутой подъем, Оскар приостановился, набрал в легкие воздуха и продолжил путь по тропинке к холму. Городок лежал внизу: его сады, крыши, линии улиц, прочерченные фонарями. На церковной башне часовой циферблат сиял, как полная луна.

Немного дальше – глаза Оскара уже привыкли к темноте – он разглядел дальний берег, простирающийся в море, как рука, держащая в пальцах мигающий огонек маяка. Звезд не было.

Тропинка вывела его на широкую дорогу, застроенную каменными особняками в викторианском стиле, с большими садами. Первым был дом священника. Оскар запомнил его местоположение еще шестьдесят лет назад, бабушка иногда приводила его сюда выпить чаю и поиграть с детьми. Он помнил и дом, и семью священника, здесь обитавшую тогда, но забыл имена детей.

Над дверью горел свет. Оскар открыл калитку, закрыл ее за собой и пошел по дорожке. Под ногами скрипел гравий. Входная дверь была выкрашена в ярко-голубой цвет. Оскар нажал кнопку звонка.

Внезапно его пробрала дрожь. Наверное, от холода и сырости, подумал он. Слышно было, как открылась другая, внутренняя дверь, а затем распахнулась ярко-голубая входная, и Оскара ослепил свет. На пороге стоял Питер Кеннеди, приветливо, тепло улыбающийся. На нем был толстый свитер «поло» и потертые вельветовые брюки. Вид у него был приятно домашний.

– Оскар! Входите! – И он взглянул через плечо Оскара в сад. – Вы не на машине?

– Нет, пешком.

– Вы храбрый человек.

Оскар вошел в холл. Турецкий ковер, вешалка из темного дуба, старинный сундук, на котором лежит аккуратная пачка церковно-приходских журналов. На столбик лестничного марша нахлобучено кепи для верховой езды, около ступенек – пара футбольных бутсов. Тут же – стопка выстиранного белья, оставленного в надежде, что кто-то услужливо отнесет его наверх…

– Снимайте пальто. Детей нет дома, так что он весь в нашем распоряжении. У меня в кабинете затоплен камин. Я полдня там провел – писал давно обещанную статью для «Сазерленд таймс».

Оскар снял перчатки, куртку и шляпу, и Питер Кеннеди положил их на старинное кресло.

– Давайте пройдем туда.

И Питер направился в кабинет, комнату с закругленным вверху окном, центральную по фасаду. Наверное, когда-то она служила столовой. Тяжелые шторы были задернуты, горели три лампы: одна на огромном, заваленном бумагами письменном столе и две – по обе стороны камина, у которого стояли два старинных кожаных кресла. На стенах висели книжные полки, и после пустой Усадьбы, в которой гуляли сквозняки, здесь возникало ощущение спасительного тесноватого полумрака и тепла. Как если бы ты снова оказался в материнской утробе.

А кроме того, здесь чудесно пахло мхом. Запах исходил от аккуратно сложенных брикетов торфа. И он сказал:

– Торфяной огонь. Давно забыл этот запах. Только здесь, в Кригане, выводя собаку по вечерам, я иногда ощущаю его. Надо раздобыть себе торф.

– Мне очень повезло. У одного из моих прихожан есть торфяной участок, и он постоянно меня снабжает. А теперь идите сюда, усаживайтесь поудобнее. Не хотите ли чашечку кофе?

Оскар ответил не сразу, и Питер взглянул на свои наручные часы.

– Без четверти шесть. Мы успеем опрокинуть по стаканчику лафрога. Я его держу в доме исключительно для особых случаев.

Ячменный виски. По-шотландски – лафрог. Устоять было невозможно.

– Сейчас я бы предпочел его всему остальному, – признался Оскар.

– Так я и думал, поэтому все приготовил.

Оскар посмотрел на стол. Рядом с компьютером, стопкой книг, довольно беспорядочным нагромождением бумаг и телефоном стоял маленький чистенький поднос с бутылкой лафрога, двумя бокалами и кувшином воды. Какой уж тут кофе! Оскар был тронут.

– Девушки наши еще не вернулись?

– Нет.

Оскар опустился в одно из кресел. Оно оказалось удивительно мягким и удобным. Вверху, посреди каминной полки, стояли часы, наподобие тех, что дарят уходящим на покой священникам или учителям после сорока лет беспорочной службы. У часов было мягкое, четкое и приятное тиканье, как у тщательно заведенного метронома.

– Они после покупок собирались угоститься чайком.

– Ну разумеется. Надеюсь, они останутся довольны.

Питер наполнил бокалы, подал один Оскару и устроился напротив.

– Слэнте!

– Доброго здоровья!

Лафрог был как нектар, чистый, чудесный, обжигающий.

Питер продолжал.

– В Бакли сейчас не слишком весело. Большая часть рабочих не у дел. Ткацкая фабрика остановилась, а для тамошних искусных ткачей и вязальщиков найти другую работу сложно.

Оскар нахмурился.

– Ткацкая фабрика? Не Мактаггерта ли?

– Именно она.

– Она разорилась? Понятия не имел. Это удивительно. Все равно как если бы рухнули Геркулесовы столбы. А что случилось?

– После смерти старика его сыновья к бизнесу интереса не проявили. Рабочие получили небольшую финансовую поддержку, и сами стали заниматься производством. Все было в порядке, а потом случилось наводнение. Река вышла из берегов и затопила всю местность. Почти все оборудование погибло. Разорение полное.

– Неужели фабрике конец? – ужаснулся Оскар.

– Говорят, ее перекупил один из лондонских текстильных магнатов, «Старрок и Суинфилд», но пока ничего существенного не происходит, и люди в Бакли начинают опасаться худшего.

– Какая трагедия, – нахмурился Оскар. – Я об этом ничего не слышал. Хотя я сейчас не слишком внимательно читаю газеты, особенно городские известия. А здесь покупаю только «Таймс» и «Телеграф», где нет местных новостей. И, кроме миссис Снид, ни с кем не разговариваю. Вот почему я здесь. Я пришел извиниться. Должен был раньше прийти, но не собрался.

– Пожалуйста, не беспокойтесь. Я понял, что тогда застиг вас врасплох. Надо было выбрать более подходящий момент для знакомства. Надеюсь, вы не слишком расстроились?

– Сам не знаю, что на меня нашло. Это просто смешно.

– Пожалуйста, не думайте больше об этом. Ничего страшного не случилось. Но в следующий раз вы обязательно должны выпить со мной чашку чая или чего покрепче, на ваше усмотрение. И вообще, вам надо бы вступить в клуб. Когда погода наладится, мы бы могли с вами сыграть гейм. Вы играете в гольф?

– Когда-то, мальчиком, играл с бабушкой, но даже тогда особой ловкостью не отличался.

– И все же я с удовольствием сыграл бы с вами.

– Но у меня нет клюшек.

– Можно взять в клубе. Невозможно жить здесь и не играть в гольф. Ваша бабушка играла хорошо. Я слышал о том, какая она была ловкая – два года подряд становилась чемпионом среди женщин. Жаль, что мы не были знакомы. Она умерла до нашего приезда сюда. Но мне рассказывали, что она была женщиной исключительных дарований.

– Да.

– И музыкантшей тоже.

– Да, и отличным садоводом. Она была очень талантливым человеком.

Оскар сделал еще глоток и поставил стакан на столик рядом с собой. В мягком свете лампы виски засиял, как драгоценный камень. Оскар сказал:

– Годфри Билликлиф приглашал меня вступить в гольф-клуб при первой же нашей встрече. Но мы с Элфридой тогда обессилели после долгой дороги. Нам хотелось поскорее получить ключ от дома и бежать. Боюсь, мы этого желания и не скрывали.

– Да, майор может быть надоедлив. Я слышал, вчера утром вы отвезли его в больницу.

– Как вы об этом узнали?

Питер Кеннеди улыбнулся.

– В такой маленькой общине, как наша, секретов мало. Но эту новость я узнал не из досужих разговоров. Мне позвонил доктор Синклер и ввел в курс дела. Вы совершили достойный поступок.

– А вы знали, что майор болен?

– Нет. И думаю, никто не знал. С ним было трудно общаться: с тех пор как умерла его жена, его жизнь пошла под откос. Он страдал от одиночества, но слишком был горд, чтобы это признать. Да еще один из жителей осмелился предложить ему продать дом и переехать в дом престарелых, но…

– Мои приемные сыновья тоже настаивали, чтобы я поселился в таком доме в Гэмпшире, но только потому, что они унаследовали дом матери и хотели продать его, а я был тому помехой. Мне их предложение показалось обидным и жестоким. Словно я тоже должен умереть.

– А как вы догадались, что с майором не все в порядке?

– Я навещал Розу Миллер и, возвращаясь домой, услышал, что собака Билликлифа воет. Поэтому и зашел к нему. Ну, чтобы успокоить совесть, наверное. У нас с Элфридой остался какой-то неприятный осадок после встречи со стариком. На этот раз он лежал в постели, наверху, и, по-видимому, чувствовал себя очень скверно. Боялся лететь в больницу на вертолете и казался ужасно одиноким. Я не мог не предложить отвезти его туда.

– Мне надо ехать в Инвернесс в пятницу, на встречу с главным викарием. Я заскочу в больницу, навещу старика. Посмотрю, как он там.

– Я назвался его ближайшим родственником, так что мое имя и номер телефона значатся в медицинских документах. Думаю, меня известят о его состоянии.

– Тогда держите меня в курсе событий.

– Конечно.

– Ну а теперь расскажите о Гекторе. Как он поживает?

– Он сейчас живет в Лондоне. Приезжал ко мне после… после похорон. На похоронах не был, потому что заболел гриппом и врач, естественно, не разрешил ему выходить из дому. Это Гектор предложил, чтобы я сюда перебрался.

– Я знаю, Оскар. Он написал мне обстоятельное письмо. Я вам очень сочувствую. Мне хотелось сразу же приехать и поговорить с вами, помочь словом и делом… Однако интуиция подсказывала, что какое-то время вам надо побыть одному. Надеюсь, вы не восприняли это как равнодушие?

– Нет, я так не думал.

– Знаете, иногда… о таких вещах легче говорить с малознакомым человеком.

– Да. Это как довериться попутчику, которого больше никогда в жизни не увидишь.

– Ну, не совсем так, – улыбнулся Питер. – Я надеюсь, это не последняя наша встреча.

– Не знаю, с чего начать. Трудно возвращаться в прошлое. Это долгий путь.

– Жизнь вообще долгая дорога.

– Я не думал, что когда-нибудь женюсь. Мне казалось, что так и останусь холостяком. Я работал школьным учителем, давал уроки игры на фортепиано и вел занятия в хоре. Общался с учителями и их женами. Единственной моей страстью была музыка. Преподавал я в школе Гластонбери. Это не очень известный частный пансион, но очень хороший. Я был там счастлив. Годы шли, я старел. Директор пансиона, мой близкий друг, ушел на пенсию, его сменил молодой. И, хотя он был в высшей степени компетентен, любезен и уважал традиции, через год я решил, что настало время перемен. Мне предложили место органиста и регента в Лондоне, в церкви святого Биддульфа. Я подумал и согласился. Хор там был очень хороший, его щедро поддерживал материально один из благодарных прихожан. И я переехал в Лондон. Поселился в удобной, просторной квартире всего в пяти минутах ходьбы от церкви, приходские дамы нашли мне опытную экономку.

То были счастливейшие дни моей жизни. И, пожалуй, вершина моей довольно скромной карьеры. Двое из хористов были профессиональными концертирующими певцами, хор пользовался большим успехом у прихожан, и у нас появилась возможность расширить свой репертуар. В особых случаях мы даже исполняли некоторые трудные хоралы вроде «Salvete Flores Martyrum» Гайдна, шубертовское переложение двадцать третьего псалма и «Реквием» Форе. Замечательные произведения.

Вскоре я познакомился с супругами Беллами. Они жили на широкую ногу, в собственном доме в Элм-Парк-Гарденс, и были очень добры ко мне. Когда Джордж Беллами заболел, я навещал его, и мы играли в карты. А когда он умер, я подобрал музыку для его довольно пышных похорон.

Я думал, что Глория больше не захочет меня видеть, ведь повода для моих посещений больше не существовало. Однако она продолжала приглашать меня на скромные вечера, обеды, воскресные ланчи. Иногда мы вместе ходили в кино, иногда уезжали на целый день гулять в Кью. Я мало задумывался о том, к чему это приведет, но мне было очень приятно ее общество. И вдруг Глория очень деловито сказала, что неплохо бы нам пожениться. Она объяснила, что ей не нравится жить одной, без мужчины, и что, по ее мнению, в мои зрелые годы мне тоже не помешает женская забота. Я очень нежно к ней относился, и, думаю, она испытывала ко мне такое же чувство. Мы оба были не первой молодости и достаточно пожили на свете, чтобы найти счастье в так называемом браке по расчету.

Глория была чудесной женой, ласковой, щедрой, добросердечной. Никогда, с тех самых пор, как мальчиком я приезжал в Корридэйл, я не жил в таком комфорте, так беспечно и легко. У Джорджа и Глории было два взрослых сына, Джайлз и Кроуфорд. Они уже покинули родительское гнездо и завели каждый собственное дело, но Глория была еще сравнительно молода и очень энергична. Когда она сказала мне, что беременна, я даже не сразу в это поверил – никогда не представлял себя отцом. Рождение Франчески было для меня чудом.

Она росла и шалила, как все дети, а я наблюдал за ней и никак не мог поверить, что это моя дочь, что это я дал жизнь этому прелестному миниатюрному существу.

А потом Глория получила в наследство дом в Гэмпшире. Мы переехали из Лондона в Дибтон и начали там новую жизнь. Должен признаться, я скучал по работе в церкви святого Биддульфа, но музыка все равно оставалась частью моей жизни. Я давал уроки и время от времени играл на органе в деревенской церкви за утренней службой.

Здесь Оскар остановился, снова потянулся к бокалу и отпил глоток лафрога. С едва слышным шорохом упал можжевеловый уголек в камине. Тикали часы.

– А Элфрида? Вы давно с ней знакомы? – спросил Питер.

– Нет. Мы никогда не встречались до того, как она приехала в Дибтон. Она была одинока, и Глория с ней подружилась, взяла ее под свое крылышко. Элфрида нам очень понравилась. Франческа постоянно ездила к ней в гости на велосипеде, и им было весело вместе. Элфрида гостила в Корнуолле у своего двоюродного брата, когда случилось несчастье. Она вернулась уже после похорон. Когда Гектор предложил мне поехать в Криган, я понял, что не в состоянии осуществить это в одиночку. Путешествие казалось мне слишком трудным, я страшился одиночества. Поэтому я попросил Элфриду поехать со мной. А у нее такое доброе сердце, что она согласилась. Даже в самые мрачные минуты она умеет заставить меня улыбнуться. Когда мы только познакомились, Элфрида спросила, верю ли я в Бога. Я ответил, что трудно не веровать, когда знаешь наизусть все литургии и с детства следуешь традициям и канонам англиканской церкви. Почти всю жизнь. И еще у меня всегда была потребность быть кому-то благодарным. Потому что мне повезло в жизни. Я был всем доволен: брак по расчету оказался удачным, а из-за Франчески я ни о чем не жалел. Глория была очень сильная, решительная женщина. Временами с ней было нелегко. Она любила общество, гостей, вечеринки и иногда слишком много пила. Часто после вечеринок я сам отвозил ее домой. Ей это не нравилось, и на следующее утро она хмурилась. Но мне трудно было заговорить с ней на эту тему.

В тот день она сказала, что повезет Франческу на праздник сожжения чучела Гая Фокса, и я подумал, что надо бы с ними поехать, но ко мне должен был прийти плотник, договариваться насчет нового забора для конюшни. Я не хотел откладывать это дело на потом. Кроме того, планировался лишь детский праздник, чаепитие и фейерверк. Я думал, часам к семи вечера они уже приедут домой.

Это был детский праздник, но взрослые тоже присутствовали, и в большинстве своем друзья Глории. И после фейерверка, пока дети бегали по саду с бенгальскими огнями, взрослые решили выпить.

Не знаю, сколько выпила Глория. Слава Богу, вскрытия не было. Но ехать было трудно – полил сильный дождь, и дороги превратились в сплошные потоки. Там что-то ремонтировали на дороге, и мигали предупредительные огни. Может быть, они сбили Глорию с толку… Мы этого никогда уже не узнаем. Водитель грузовика говорил, что ее автомобиль летел прямо на него и он резко свернул в сторону. Но уже ничего не мог поделать. Машина Глории мгновенно превратилась в груду металла. Глория и Франческа погибли.

Мне сообщила об этом полиция. Такой приятный молодой сержант. Бедняга. Не могу описать свою реакцию, потому что я тогда ничего не почувствовал. Никаких эмоций. Пустота. И только потом, постепенно, эту пустоту вытеснили ярость и злоба против чего-то или кого-то, допустившего, чтобы такое случилось со мною. До сих пор я жил словно в скорлупе. Я ужасался, глядя по телевизору на разрушенные деревни, детей, умирающих с голоду, стихийные бедствия, но все это происходило с кем-то, где-то… А на этот раз это был я. То была моя жизнь. Моя жена. Мой ребенок. И если я иногда сомневался, что Бог существует, то теперь разуверился окончательно.

Местный священник приехал ко мне. Говорил, что Бог милостив, что он посылает людям столько страданий, сколько они могут вынести. И я закричал, что готов быть слабодушным, только чтобы мой ребенок жил. А потом я его прогнал. Мы часто несправедливы к другим, когда чувствуем себя виноватыми. Я ведь знал слабое место Глории. Я должен был поехать с ними и сам вести машину. Если бы только… Вот это «если бы» стало кошмаром моих дней.

– «Если бы» всегда приходит потом. Это бесполезное, никчемное самоедство. А на самом деле причиной трагедии стало стечение ряда обстоятельств. Ведь вы тоже могли бы погибнуть, и в сердцах тех, кто вас всех любил и знал, осталась бы рана еще глубже… Если честно, то я и сам не нахожу ответа на вопрос, за что людям приходится столько страдать. И считаю объяснения некоторых священнослужителей чем-то на грани кощунства. Надеюсь, никто не пытался утешить вас, говоря, что Богу Франческа нужнее, чем вам. Я бы никогда не мог славить Господа, который вдруг, по собственной прихоти, украл мое дитя. Мне такой Бог казался бы аморальным чудовищем.

Оскар был ошеломлен.

– Неужели вы действительно так думаете?

Питер кивнул.

– Да, я искренне в это верю. Тридцать лет служения церкви научили меня, что нельзя говорить, когда умирает молодой человек: «такова Божья воля». Мы просто недостаточно знаем о Промысле, чтобы говорить такое. И я убежден, что, когда Франческа погибла, сначала было разбито сердце Бога.

– Мне хочется жить, идти вперед. Снова обрести способность все принимать. И отдавать. Мне не нравится только брать. Моей натуре это чуждо.

– Оскар, все наладится. Благодаря вашей профессии церковь всегда была значительной частью вашей жизни, и вы так же хорошо знакомы с великими библейскими постулатами жизни и смерти, как и я. Просто сейчас, из-за боли утраты, они потеряли для вас смысл. И некоторое время вам, очевидно, будут нужны не люди, которые цитируют Библию наизусть, а близкие друзья, готовые выслушать вас, когда вам захочется поговорить о Франческе.

Оскар подумал об Элфриде, и Питер помедлил, словно давая ему возможность возразить. Но Оскар промолчал.

– Жизнь прекрасна, – заговорил опять Питер. – И ее основные ценности остаются с нами. Красота, плоды земные, любовь и понимание. Позднее, ибо вряд ли это возможно сейчас, вам потребуются и другие люди, которые поддержат ваши усилия начать жизнь сызнова. Не отталкивайте их. Отнеситесь к ним доброжелательно. Они помогут вам двинуться вперед, храня и лелея в памяти счастливые моменты прошлого, и противостоять горестям без злобы и раздражения. Как прежде.

Оскар припомнил прошлую ночь, когда мысль о Франческе впервые не вызвала у него горьких слез утраты, но наполнила душу покоем. Может быть, это начало выздоровления? Возможно, и разговор с Питером поможет залечить раны? Неизвестно. Он знал только, что ему стало легче, он чувствовал себя уже не таким беспомощным и одиноким, как прежде. Может быть, все действительно как-то наладится?

– Благодарю вас, – сказал он Питеру.

– Друг мой, жаль, что я не могу сделать для вас большего.

– Не сожалейте. Вы и так уже сделали достаточно.