Текст книги "Урожденный дворянин"

Автор книги: Роман Злотников

Соавторы: Антон Корнилов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 3

Самым страшным было – осознание собственной беспомощности. За последние двое суток отставной прапорщик ППСП Николай Степанович Переверзев столько раз слышал это долженствующее быть успокаивающим: «Все уже случилось, ничего не изменишь, хорошо, что все живы остались», что и на самом деле начинал находить в этой фразе некоторое утешение. Действительно, обошлось ведь без жертв. А могло быть и намного хуже: Николай Степанович мог вовсе лишиться семьи. Но мысль, неожиданно обжегшая его на крыльце родного отделения, снова все перевернула. Эти… недочеловеки ради собственного минутного грязного удовольствия, справленного походя, как бы… в порядке необязательного бонуса, оторвали кусок его будущей жизни. Ту часть, в которой появились бы его, Николая Степановича, родные внуки… Теперь Переверзев почему-то очень ясно представлял этих карапузов, которым уже никогда не суждено появиться на свет – пухлощеких, с прозрачными пузырями на губах, что-то бессмысленно и забавно лопочущих…

И фраза: «Ничего уже не изменишь…» – приобретала теперь иной, зловещий смысл.

Ну, поймают этих гадов рано или поздно. Раскрутят на максимальное количество эпизодов, осудят. На сколько? Если мокрухи за ними не обнаружится, то лет на семь-восемь. Ну, может, больше, но не намного. Они отсидят и выйдут. И по давней традиции, которую сам Переверзев до недавнего времени считал справедливой, будут оскорбляться, когда им начнут тыкать в нос их судимостями. Мол, чего об этом говорить, за это мы уже полностью расплатились… И все. И весь мир, кроме нескольких людей, которых сотворенное этими сволочами зло коснулось, будет считать, что счет покрыт. И они сами, подонки, тоже будут так считать. А какое наказание для них было бы совместимым с содеянным? Тотчас Переверзев нашел ответ на этот вопрос: чтобы злодеи полностьюпоняли и почувствовали, что на самом деле совершили, чтобы так почувствовали – до последней капельки, от начала до конца…

Николай Степанович шел по улице, медленно и прямо, глядя себе под ноги. Люди обходили его, но он их не видел, как не чувствовал и жарящего сверху солнца. Что теперь делать? Как все исправить? Ему хотелось выть, кричать, орать так, чтобы его услышали как можно больше людей. Чтобы вняли этой невыносимости, мучающей его.

Он вдруг остановился, ударенный еще одной мыслью. Очень простой, казалось бы, мыслью.

Совершенное зло всегда больше, чем полагает тот, кто его совершает.

Переверзев снова двинулся по улице. Сунул в рот сигарету, но сразу забыл о ней. Ростислав Елисеев. Да, скорее всего, он не стоит за этим ограблением, погорячился с горя насчет него Николай Степанович. Не станет же такой большой человек размениваться на какого-то прапора, оказавшегося не в то время не в том месте. Но ведь с другой стороны: именно Елисеев в этом ограблении и виноват. Не пристал бы он к девочке – не встретился бы с Переверзевым. Не получил бы по башке. Не уволили бы Николая Степановича из органов, не пришлось бы ему бомбить по ночам. И, значит, в туночь находился бы Николай Степанович дома. И не случилось бы того, что случилось. Того, что невозможно теперь исправить. Да, совершенное зло всегда больше, чем полагает тот, кто его совершает.

И нередко – неизмеримо больше.

И сразу отставному прапорщику стало легче. Немного легче. Впереди замаячила конкретная цель, которую он, если очень захочет и постарается, сумеет хоть как-то, хоть чем-то уязвить. Если он пока не может достать тех двух подонков, то этот-то высокопоставленный сопляк на виду.

Дальше Николай Степанович размышлял лихорадочно.

Проскользнуть, прорваться через охрану, пырнуть припрятанным под одеждой ножом. Или шмальнуть из ствола, ствол-то достать не так трудно. Не до смерти, но чтобы на шкуре своей холеной почувствовал.

Нет, не то, совсем не то. Глупо, очень глупо, по-мальчишески глупо. Кто останется заботиться о Ленке и Тамарке? Да и главное – вряд ли поймет Елисеев, за что ему досталось, вряд ли осознает. А если и осознает, то – только он один, больше никто. Для всех остальных он останется прежним глянцевым юношей, перенесшим нападение какого-то психопата, которого из тюрьмы хрен кто и слушать будет.

Журналисты? Это, пожалуй, да. Они всегда с жаром хватаются за подобные сенсации. Но Николай Степанович только представил, как мальчики и девочки, привыкшие поверхностно и невнимательно сопереживать чужим трагедиям, будут выспрашивать у него подробности, а потом эти подробности старательно приукрашивать… и ему стало противно.

Вот если бы знать такого журналиста, который был бы способен искренне вникнуть в то, что произошло с Николаем Степановичем…

Стоп. Да есть же такой журналист! В памяти Переверзева тут же появился образ сухонького подвижного мужчины с лихой молодежной стрижкой, с неизменными рюкзаком через одно плечо и фотоаппаратом – через другое. Витька Гогин, одноклассник! Только, кажется, он уже оставил работу в прессе, причем довольно давно. Ну да ладно, Витьке Николай Степанович все расскажет, а тот посоветует, к кому обратиться, замолвит словечко… Витька – он человек пронырливый, знакомств у него во всех сферах полно. Да и вроде бы, после областной газеты он куда-то в городскую администрацию устроился. В общем, подскажет, с чего начать. И человек он понимающий, хороший, не отмахнется…

Переверзев резко свернул к автобусной остановке, припоминая адрес одноклассника. А, черт, ему же позвонить можно, уточнить! Отставной прапорщик вытащил телефон.

* * *

Витька Гогин оказался дома. Он шумно обрадовался звонку одноклассника (Николай Степанович не стал по телефону объяснять цель своего визита) и пригласил немедленно заходить, прихватив по дороге бутылочку «чего-нибудь покрепче чая». На вопрос Переверзева, не будет ли против жена, Витька жизнерадостно ответил, что никакой жены у него вот уже второй год как нет.

Дверь Николаю Степановичу открыл бородатый толстяк, на шишкообразном багровом носу которого громоздились массивные очки в тяжелой роговой оправе. По округлым плечам толстяка рассыпались черные, с густой проседью, пряди длинных и явно давно не мытых волос. Футболка с надписью: «Хочешь меня, детка? Улыбнись!» была замызгана настолько, что с первого раза надпись прочитать было трудновато. Помимо футболки на толстяке красовались полосатые «семейные» трусы.

«А говорил, что один дома, – неприязненно подумал Переверзев, ступая в тесную и темную прихожую. – А тут тип какой-то ошивается…»

– Колян! – возрадовался толстяк звенящим и подпрыгивающим голосом Витьки Гогина. – Тебя прямо не узнать! Постарел, брат совсем…

– Гога? – изумился Переверзев. – Это тебя не узнать… Ты на кого похож стал? Это ж… надо же, как тебя расперло! А борода! Патлы!..

– Проходи, проходи! – отступал Витька, смешно переваливаясь на кривых волосатых ногах. – Давай на балкон сразу, а то у меня жарко. Где балкон, помнишь?

Где располагался балкон в квартире Гогина (или просто Гоги, как называли Витьку еще в школе), Николай Степанович, конечно, помнил. Вслед за хозяином он прошел через всю квартиру, мимоходом удивившись обилию дорогой техники на фоне обшарпанных стен и унылой мебели еще советского производства. Особенно странно смотрелась громадная плазменная панель, водруженная просто так, без ножки-подставки, на тумбочку с косо повисшими створками и прислоненная к стене. Чтобы панель не сползала, ее удерживали вколоченные в тумбочку пара гвоздей.

На балконе, полутемном от тени нависших над ним тополиных крон, было действительно прохладно. Гога, пыхтя, уселся на низкий стульчик, стоявший у столика, на котором располагался открытый ноутбук, и указал на такой же стульчик у противоположной стенки.

– Давай сначала бахнем за встречу, – распорядился хозяин, доставая из-под столика мутные фужеры для вина.

– Давай, – согласился Николай Степанович, с непрошедшим еще удивлением оглядывая так разительно изменившегося приятеля.

На крытом разнокалиберными кусками линолеума полу балкона рядом с бутылками и фужерами появилась коробка с несколькими ломтиками подсохшей пиццы. Они выпили по первой, сразу же по второй.

– Слушай, – отдышавшись, начал было Переверзев, – я к тебе не просто так…

– Пото-ом! – уверенно остановил его Гога. – Все разговоры только после третьей. Святая традиция, брат!

После третьей Витька заговорил сам:

– Как служба-то?

– Да уволили меня, – дернул плечом Николай Степанович, – я вот как раз с этого и хотел…

– А, – махнул рукой, жуя пиццу, Гога, – произвол начальства, служебные интриги, подковерные игры… Неинтересно, брат. Давай-ка, знаешь, что? Давай-ка еще…

– Куда ты так гонишь? – проворчал Переверзев. – Нас через полчаса ложкой с пола собирать можно будет.

– Да ладно! – беспечно усмехнулся Витька. – Помнишь, как мы на выпускном поспорили, что я пузырь засосу за пять минут, без закуски, без ничего? Ага! Так и получилось, что у всех был выпускной, а у меня не было. Ни хрена не помню. Только звери какие-то мелькали перед глазами… Олени, зайцы…

Губы отставного прапорщика сами собой растянулись в улыбке. Он даже удивился тому, что, оказывается, еще способен улыбнуться.

– Это потому что мы тебя под сцену актового зала засунули, – сказал он. – Где старые декорации к новогодним утренникам хранились.

– Сволочи! – хохотнул Гога. – Засунуть засунули, а достать забыли. Я утром сторожа до икоты напугал.

Выпив, он выдохнул, сощурился на солнечные проблески в тополиной кроне и сладко проговорил:

– Хорошо…

Переверзев неуверенно кивнул. Он впервые за последние дни ощутил себя не то, чтобы хорошо, а… нормально. И ему вдруг захотелось хотя бы пару часов еще не возвращаться в тот жуткий омут. Хотя бы пару часов представить, что все как всегда, и не случалось еще того… непоправимого. А там уж ухнуть в омут… потому что никуда от него не денешься.

– Так ты чем сейчас занимаешься? – крутя в руках фужер с водкой, спросил он Гогу.

– Угадай! – предложил тот.

Переверзев пожал плечами:

– Не знаю. В попы, что ли, подался?

Гога подергал себя за патлы.

– Мимо, – сказал он. И вдруг, настороженно оглянувшись по сторонам, очень серьезно спросил: – Ты слышал, на Улешах труп нашли?

Николай Степанович вздрогнул:

– Ты чего это? Что случилось-то?

– С трупом? Посуду он грел, паскуда, вот, что! – захохотал Гога. – Пей давай, не тормози.

Переверзев опрокинул в себя содержимое фужера.

* * *

Через пару часов несколько осоловевший Витька Гогин, попирая ногами уже две опорожненных бутылки, увлеченно рассказывал:

– Чего я из газеты ушел? Понимаешь, когда я на журналиста учился, то думал, что меня ждет жизнь такая – кипучая, интересная. Расследования там, разоблачения, и все такое. Думал, это как у врачей или у вас, в полиции – реально людей спасать и негодяев наказывать. Влиять, понимаешь, на окружающую действительность, изменять ее! В лучшую, понимаешь, сторону!..

Переверзев слушал, время от времени кивая отяжелевшей головой. Не надеясь даже вставить слово… да пока не очень-то и желая этого.

– Вот сижу я перед ним, – легко перескочив на другой сюжет, говорил Гога, – задаю вопросы обычные: типа – что вас сподвигло на этот поступок, да было ли вам страшно?.. А сам думаю: какого хрена? Парень лежит на больничной койке, бинтами замотанный с ног до головы, обезболивающим обколотый, а все равно вздрагивает и морщится от каждого слова… И ведь отвечает мне. А я продолжаю интервью. И ни мне, ни ему по сути ничего этого не надо. Как будто играем в какую-то игру… бессмысленную. Ведь и без всяких вопросов все понятно: деревня загорелась – помнишь, в тот год жарень страшная стояла? – и парень на своем тракторе несколько рейсов сделал, считай, почти что всех своих односельчан из огня вывез. Поначалу собирался имущество свое спасать, для того и трактор завел, который на отшибе стоял, вдалеке от домов. Ну, а по дороге сосед до него докричался… Так он несколько ходок сделал, пока движок у трактора не отказал. Спрашиваю его: жалеет ли он о своем поступке? Ну, нормальный такой заключительный вопрос, на который есть только один ответ: ни в коем случае, если бы все вернуть назад, точно так и поступил бы. Он, конечно, мне именно это и сказал. Но я по глазам-то вижу: он сказал, чтобы я отстал поскорее. Больно ему говорить, от легких два лоскутка остались… А самому себе, должно быть, он другое говорит… Подвиг, да. По первому велению сердца, да. Иначе поступить не мог – конечно. Но в итоге-то: добра своего не спас, трактор восстановлению не подлежит, собственное здоровье угробил. Что дальше? Доживать на крохотной пенсии по инвалидности. А парню… лет двадцать, по-моему, было. Не женат еще. И какая за него пойдет, когда у него на лице кожа лохмотьями сползает? А? Вот драма-то, брат Колян! Вот – жизнь! А я, получается, так… мимо проходил, на диктофоне кнопочку нажал-отжал, и всего делов. Я и интервью-то это мог бы сам написать, не встречаясь с героем, потому как насобачился.

– А как же эти… – встрял, воспользовавшись паузой, Переверзев, – горячие репортажи? Когда всяких взяточников на чистую воду выводят? Это ж… нужное дело.

Гога нехорошо рассмеялся.

– Нужное, – подтвердил он. – Это точно. Только – кому? Вот, когда тот, кому нужно, команду дает – выводим на чистую воду. А по собственному почину в журналистике ничего никогда не делается. Почему так? Да потому что каждая газетка, каждая передача, журнальчик каждый – созданы на чьи-то деньги. И редактор с самого начала точно знает, о чем можно писать, о чем нельзя. Он ведь тоже наемный работник, как и его репортеры. Журналисты работают по за-да-ни-ю. Ой, да чего я тебе объясняю? Это ж любой ребенок знает!

– Погоди… Это как?.. Да по ящику то и дело кого-нибудь разоблачают. Как же тогда?..

– Так издания не одним-единственным человеком проплачиваются. Спонсоров много, а среди этих дядей полным-полно конкурентов или просто – личных врагов. Это я про региональную прессу говорю. Да и центральная… там то же самое почти. Только масштабы другие. Понимаешь? А нам это все в ином виде представляют. В каком? Вот точно в таком, как ты мне сейчас и описал. Понимаешь?

– Понимаю, – ответил Николай Степанович с некоторым облегчением. – То есть, чтобы какого-нибудь гада высокопоставленного в прессе обставить, надо его врага найти?

Но Витьке Гогину эта тема уже стала неинтересна.

– А через полгода я в том же районе оказался, в районном центре, – заговорил он. – Зимой дело было. Приехал вместе с областным правительством. Такие визиты – милое дело: сначала официальные мероприятия, концертик какой-нибудь, а потом банкет, после которого журналюг в «газельку» вповал грузят. Так вот, накануне тамошний мэр центральную площадь, на которой высокое начальство обычно выгуливают, в рамках борьбы с гололедицей посыпал таким термоядерным составом, что у нашего губернатора кожа на ботинках полопалась. Понимаешь, у всех делегатов, у журналистов – обувь в порядке, а у губера чуть ли не пальцы наружу торчат. Как он орал тогда, губер! Мои – орет – ботинки, знаешь, сколько стоят?! Больше трехсот тыщ! Ты – на мэра того орет – из своего кармана мне платить будешь! Я еще подумал: сгоряча ляпнул про триста штук, или понтуется просто. Ну что за ботинки такие по цене автомобиля? Ладно бы, у киркорова какого-нибудь, а то губер… в сущности, простой мужик, что называется, от сохи. А потом выяснилось: действительно, где-то в Италии есть такая мастерская – единственная во всем мире! – где изготавливают (вручную, само собой) эксклюзивную обувь. Ну и стоит она соответственно. Почему мастерская – единственная в мире? Потому что реально круто обуваться именно в этой мастерской и ни в какой другой. То есть, люди договариваются за несколько месяцев или даже лет, приезжают специально для того, чтобы с них мерки сняли, потом приезжают еще раз для примерки… Вот, брат Колян, это тоже жизнь. И не поймешь, драма или комедия… Я, например, за все свои сорок с лишним за границу так и не сподобился съездить. И все, что я могу, – это одним глазком в эту жизнь заглянуть. И тут я мимо! Наливай!

Разлив водку по фужерам, Николай Степанович присовокупил к двум опорожненным бутылкам еще одну.

– В общем, побегал я журналистом… сколько?.. больше десяти лет. Надоело, – продолжал Гога. – Получается, люди вокруг заняты своим делом, важным для всех или неважным… или важным для них одних… Кто-то деньги зарабатывает, кто-то людей из огня спасает, кто-то спектакли ставит. А я пристаю к ним со своими тупыми вопросами. Поулыбаюсь, диктофоном пощелкаю, блокнотиком пошеле… это… пошелестю – и бегу к кому-то еще. Так я себе свою жизнь представлял? Предложили в пресс-службу правительства области идти, согласился. Хоть денег заработаю, подумал. Там только год выдержал. Тоска смертная! С девяти до шести в костюме при галстуке, мотаешься вместе с губером и его свитой по городам и весям… И каждый день одно и то же. Тьфу ты! Лучше б действительно на врача поступал. Или в юридический – на следователя. Или в военное училище пошел. Или в пожарники… Уволился на хрен! Несколько лет… чем только не занимался. Торговать пытался. Фильм даже снял… почти. Рекламу делал. Ну, бывало и грузчиком приходилось работать, но это так… Чтобы перебиться какое-то время, когда у меня ничего стоящего под рукой не было. Я, понимаешь, брат Колян… – Витька Гогин качнулся вперед, едва не сверзившись со своего стульчика. – Мне, понимаешь, все это неинтересно было. Потому ничего и не получалось. Я такое дело хотел, чтобы… вот заниматься им и видеть – что я что-то меняю в этой окружающей нас действительности, на самом деле меняю, понимаешь? Чтобы кто-то искренне меня поблагодарить мог за мою работу… Чтобы… как это сказать… не скользить по поверхности, а жить полной жизнью. В самом ее, понимаешь, бурлении. Только… времени, брат Колян, я много упустил… Времени жалко, впустую потраченного…

– Ну а сейчас-то чем занимаешься? – прервал словоизвержения бывшего журналиста бывший прапорщик.

– Сейчас? Наливай еще! А… кончилось… Сейчас я, брат Колян, писатель.

Такого Переверзев не ожидал.

– Ты-ы? – протянул он. – Как это?.. Это что же… Книжки пишешь?

– Ага.

– И их… печатают?

– Издают, да.

– Нет, серьезно, что ли? Ты, Гога, писатель? И… сколько написал уже?

– Двадцать семь книг, – гордо ответил Витька. – За четыре года. Двадцать восьмую пишу.

– Это… – морщась от того, что выпитая водка мешала быстро соображать, подсчитал Переверзев, – получается… по шесть-семь книжек в год. Ни хрена себе собрание сочинений! Через пару лет уже отдельный шкаф покупать придется. А о чем пишешь-то? Детективы, поди?

Гога икнул. Он как-то внезапно начал наливаться опьянением.

– Ос-с-стросюжетная литература называется, – сказал он. – Пр-р… приключенческая. Детективы, ага. Боевики. Фантастика еще. В общем, брат Колян, такие книги, где хорошие парни, если с несправедливостью какой столкнутся, вострят мечи или… заряжают пистолеты. Мом-ментально! И принимаются гвоздить злодеев и в хвост и в гриву. А их женщины честно делят с ними невзгоды и лишения… А не сбегают, – помрачнев, добавил Гога, – с соседями по лестничной клетке в какую-нибудь Ялту… Ну да, ладно, черт с ней… Там все просто и понятно, в книжках моих… вот враги, а вот друзья. Друзья голову за тебя сложат, а не продадут. А злодей – такой злодей, что, когда пишешь, у самого зудит: когда же тебя, гада несчастного, изничтожат! И, конечно, в финале добро, которое вот с такенными кулаками, неизменно побеждает гунявое зло, которое супротив добра оказывается жидковато… Скажешь, банальность и пошлость? А я считаю, что такой мир, где всегда понятно, как следует поступать, где мужчины не забывают, что они мужчины, а женщины не превращаются в один прекрасный момент из верных подруг в меркантильных стерв, получше нашего… болота.

Он снова икнул и договорил:

– В общем, живу полной жизнью, как и мечтал. Только не взаправдашней жизнью, а выдуманной. Сублимация, брат Колян! Ну… так лучше, чем вовсе никак… Чем хомячком в колесе от юности до старости крутиться, пока лапки ревматизмом не поломает. Вот, глянь…

Гога, пыхтя, достал из-под столика несколько новеньких книг карманного формата в красочных мягких обложках:

– Глянь… Это последние: «Смертельный вояж»… «Огненный дождь»… «Последняя обойма»… «Выстрел в темноту»… «В преисподнюю и обратно»… Хочешь, подпишу тебе какую-нибудь? А то и сразу все. Один хрен, мне их девать некуда.

– Давай, – согласился Николай Степанович.

– Потом, – решил Витька, – а то сейчас руки что-то того… плохо слушаются. Пойдем-ка в магазин еще сходим, а?

Дальнейшие несколько часов проскакали в каком-то горячечном тумане. Очнувшись поздним вечером на продавленном диване все в той же квартире Гогина, Переверзев долго лежал, пялясь в потолок, затянутый сумерками, и матерясь про себя от стыда и тошноты.

Он смутно припоминал, как, нагрузившись по самые бельма, он, запинаясь, начал рассказывать однокласснику о случившейся с ним беде. Как потом его прорвало до того, что он аж на короткое время протрезвел от боли и злости. Как слушал его Гога, выпучивая глаза и сжимая пухлые кулаки на толстых голых коленках. Вспомнил и то, что вместо того, чтобы давать деловые советы, Витька вдруг вскочил с места, стал размахивать руками и орать, брызжа слюной – призывать вот прямо сейчас собраться и поехать разбираться с обидчиками… Гога даже принялся одеваться, но, едва справившись с молнией на джинсах, бросился, колыхая пузом, рыться в шкафу, разыскивая подаренный кем-то сувенирный японский меч – катану.

«Совсем с катушек съехал со своими книжками… – подумал, приподнимаясь на диване, Николай Степанович. – Разумный же человек был… Зря я, наверное, к нему пришел…»

Он огляделся. В квартире было пусто и полутемно.

«Неужто на самом деле рванул куда-то с пьяных глаз?» – испугался бывший прапорщик и тут вдруг услышал, как в ванной шумит вода.

Вскоре, щелкнув выключателем, в комнате появился Витька – в одних трусах и с полотенцем на голове.

– Проспался? – неожиданно бодро осведомился он. – Сейчас чайник поставлю. Да… дали мы сегодня жару, брат Колян. Или, может, лучше… вместе по двести? Там еще осталось…

Переверзев болезненно скривился и замотал головой.

– И правильно, – согласился Гога. – Водочки хватит уже. Расслабляться потом будем. Когда дело наше закончим.

– Какое дело? – осторожно спросил Николай Степанович.

– Ты чего? – присаживаясь рядом на диван, спросил Гога. – Забыл, что ли, все?

– Забыл, – честно признался Переверзев после паузы, в течение которой пытался распутать вялую мешанину собственных мыслей.

– О, как… – удивился Гога. – А я, между прочим, уже кое-кому позвонил, как и обещал…

– Вить! – взмолился Николай Степанович. – Давай по порядку, ладно? Кому ты обещал? Кому ты звонил-то? И когда успел?

– Пока ты дрых. Я-то раньше на пару часов проснулся. Профессиональная привычка – еще с эпохи журналистики. На банкете нарежешься, в редакции добавишь, потом дома… А наутро – будь любезен статью в номер сдать. Бывало, что неделями киряешь, а спишь всего по паре часов в сутки. И работаешь при этом.

– Понял, понял. Так кому ты звонил?

– Мужичку одному, – пояснил Гога. – Полезный такой мужичок, все про всех знает в области. Журналюга. Правда, то, что он расскажет, натрое делить надо, но… все равно я с ним связи не прерываю. Знаешь, какие он мне сюжеты подкидывает! Значит, мы Елисеева потопить хотим, ага? Так вот, про твоего Елисеева он мне кое-что нашептал. Ну, о том, чей он сын, говорить не нужно, да? И так это всем известно.

– Да, честно говоря… мне неизвестно.

– Темный ты, Колян, – поцокал языком Витька. – Юлий Александрович Елисеев – тебе это имя ничего не говорит, что ли?

– Постой… Прокурор области бывший!

– Точно. В позапрошлом году на повышение пошел – в Москву. При таком папаше чего Ростиславу Юлиевичу предпринимателем-то не стать? Тут тебе и стартовый капитал, и зеленый свет где угодно. Поэтому какую-либо инфу о нечистоплотности в делах Елисеева-младшего искать бесполезно. Если что и было когда – все надежно прикрыто и следов не осталось. Тут надо с другой стороны заходить. Нашептал мне мой мужичок, что есть такой слух, будто Ростислав Юлиевич очень даже неравнодушен к девочкам-школьницам. Вот и твой рассказ этот слух подтверждает. Понимаешь, что к чему?

– Ну… – протянул Николай Степанович, – извращенец, сука. А дальше что? Ты статью-то про него напишешь?

– Да погоди ты со статьей! А дальше вот что. Чем Ростислав Юлиевич в нынешнее время занимается? Отстраивает и расширяет свое родовое гнездо, так? Понавозводил реабилитационных центров, церквей, сельхозпредприятий на выкупленной территории. Прямо государство в государстве получилось… Это ж какие бабки нужно за строительство выкладывать? Куда как дешевле нелегалов нанять, все так и делают. Только не афишируют, конечно. А что это значит?

– При чем здесь нелегалы? – не понимал Переверзев. – Вот про то, что он, тварь, педофил – вот про это писать надо! А потом и про мое дело рассказать! Дались тебе эти нелегалы!

– А это значит, – воздел к потолку указательный палец Гога, – что ничего сложного нет в том, чтобы в поместье Елисеева проникнуть. Ему беспаспортные работяги нужны, так прикинемся работягой. Дошло? Понимаешь?

Переверзев молчал, хлопая глазами.

– Зачем туда проникать? – спросил он наконец.

– Ну, брат Колян, ну ты даешь! – хлопнул себя по коленкам Гога. – Неужели все забыл? До сорока лет дожил, а пить не умеешь. Нельзя так. Чаще тренироваться надо!

– Да не трепись ты! Дело говори!

– Говорю дело: я начинаю первое в своей жизни действительно независимое расследование. Еду в Елисеевку, устраиваюсь там на работу и принимаюсь выспрашивать и вынюхивать. А уж пото-ом!.. – Витька рывком поднялся и в возбуждении прошелся по комнате. Глаза его блестели.

– Вот она – настоящая жизнь, брат Колян! – проговорил он, рубанув воздух рукой. – Вот она!

– Ты что, серьезно все это? – спросил Николай Степанович.

– Да ведь мы с тобой все уже обговорили! – удивился в свою очередь и Витька. – Ты сам говорил, что именно так и следует поступить.

– Я?.. – растерянно проговорил бывший прапорщик.

Да, что-то такое он теперь и впрямь начал припоминать. Но идея, в пьяном бессознании казавшаяся очень удачной, теперь смотрелась глупо. И… даже почему-то несколько оскорбительно для Николая Степановича.

Или…

Почему бы, собственно, и нет?

– А попроще как-то нельзя? – спросил Переверзев, понимая, впрочем, что ни за что теперь не уговорит Гогу отступить. Не уговорит, потому что предстоящая авантюра была нужна в первую очередь самому Витьке – это было прекрасно видно. – Как-то это все… несерьезно… Какая-то… забава получается, – нашел он слова, чтобы выразить то, что чувствовал.

– Чего попроще? – замахал руками Гога. – Почему несерьезно? Какая забава? Факты нам нужны! Факты, брат Колян! А я тебе эти факты предоставлю.

– Вить, – растирая обеими ладонями лысину, сказал еще Николай Степанович. – Ты все-таки подумай. Ты же не герой этих своих… смертельных вояжей… Ты как-то… не совсем в форме.

Гога шлепнул себя ладонью по выпуклому животу.

– Я, может быть, к такому делу всю жизнь шел, – сказал он – то ли серьезно, то ли полушутя. – А ты про какую-то форму… Значит, так, – подводя итог, распорядился Витька. – Ночуешь ты сегодня у меня. Поговорим с тобой более конкретно, я еще позвоню кое-кому. На утро у тебя какие планы?

– К своим пойду, в больницу, – сказал Переверзев. – Или нет, сначала заскочу в отделение, узнаю, может, какие новости есть, а уж потом в больницу. Там только с двух часов пускают.

– Так, ага. В отделение я с тобой тоже схожу. Чтобы личное впечатление составить. Ты не против?

– Н-ну… нет.

– Вот и хорошо. «Девятина» твоя не сгнила еще?

– Нет, бегает. На ходу машина.

– Отлично. Выпишешь доверенность, дашь ключи. Я потом смотаюсь к Елисеевке, покатаюсь там, посмотрю, что к чему. Надо еще удочки надыбать – в случае чего скажу, мол, рыбак. Конспирация не помешает. Мужичок мой нашептал мне, что охрану своих поместий Ростислав Юлиевич на широкую ногу поставил. Вечером встретимся, обсудим, как дальше быть. Думаю, денька два-три на подготовку мне хватит. Ну, может, чуть побольше.

Николай Степанович поскреб жесткий от щетины подбородок.

– Все-таки… – неуверенно проговорил он, – как-то оно все… Прямо как в кино каком-нибудь… про шпионов. А у нас же не кино, Вить, у нас – жизнь.

– Жизнь, понимаешь, она похлеще всякого кино бывает.

– И потом: если уж по справедливости – мне туда это самое… внедряться надо, а не тебе. Мое же дело. А ты…

– А я, значит, опять – мимо проходил? – неожиданно резко вскинулся Гога. – Ну уж – хрен тебе, брат Колян. Это как раз по мне. Это у меня получится – я прямо задницей чую!

– Вот отстрелят тебе твою чувствительную… – невесело усмехнулся Переверзев. – Фу ты… Никак не могу поверить, что ты это все серьезно.

– О! – поднял палец Гога. – А днем еще прекрасно во все верил. И чтобы уверенность в тебе эту возродить, давай-ка за пивком сгоняем? Водку – ну ее, а пиво можно. По паре бутылочек холодненьких, а?

– Давай, – вздохнул Николай Степанович.

* * *

Вчера с соседями Переверзевых работал, Михал Михалыч, – начал свой доклад полковнику Рыкову старший лейтенант Никита Ломов.

– Так, так, – энергично и деловито покивал крутолобой головой полковник. – Результаты?

– Да обычные результаты. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Добротно сработали парни. Без шума и пыли. Только вот, Михал Михалыч… квартира над квартирой Переверзевых…

– Ну? – бодро вклинился в крохотную паузу Рыков. – Что тебе там сообщили?

– В том-то и дело, что ничего. Потому как некому сообщать. Пустая квартира, хозяева в отъезде. И судя по тому, что газеты из почтового ящика переполненного вываливаются – довольно давно в отъезде. А дверь в той квартире хорошая – знаете, такие делают: стальные, мореным деревом обитые, с чугунными ручками. Сигнализация и камера наблюдения стоит.

– Я себе тоже сигнализацию с камерой поставил, – сообщил Рыков. – Жена упросила. Я ей: на хрена это надо? И дорого, и… Короче, сам знаешь, если очень захотеть, можно любую дверь вскрыть и любую сигналку отключить… Ну и что?

– Я потом у соседей поспрашивал, – сказал Никита, – что там за семья над Переверзевыми живет. Состоятельная, оказывается, семья. Строят дом за городом, последние месяцы в этой хрущевке доживают… – Ломов кашлянул и продолжил: – Михал Михалыч, к Степанычу же не гопники-наркоши влезли, правильно? Серьезные люди там побывали, профессионалы. Неужто они не могли по подъезду пройтись, примериться? Уж такого-то лакомого кусочка, как квартира под сигналкой, не упустили бы. Если охраняют, значит, есть что охранять…