Текст книги "Чего вы хотите? (сборник)"

Автор книги: Роман Сенчин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Да, наверное, Анин папа именно уцелевший. И по виду походит: крупный, мускулистый, не очень интеллигентный, с короткой стрижкой, нос как бы боксерский. И живет, будто скрывается или отдыхает от прошлого.

Фагот звучал натужно, клапаны слушались плохо – нужно снова почистить.

Даша сняла его, стала разбирать. Отсоединила эс, верхнюю часть, а со средней и нижней, как всегда, возникли проблемы – очень туго, сил не хватало.

Пошла к папе.

Он всё писал. Вместо песни теперь звучал ехидный мужской голос:

– …Ну что же, порча плаката «Единой России» все-таки пока еще отличается от кражи черепов и превращения их в пепельницы. А может быть, дело в том, что активист Костенко просто переделал нелепый лозунг на плакате – «Вместе победим» – в более соответствующий истине? Согласитесь, «Вместе украдем» звучит куда актуальней.

– О, ты снова на радио перешел, – усмехнулась Даша.

Папа отозвался не слишком радостным междометием и, прикрыв тетрадь, спросил:

– Что случилось?

– Помоги открыть. Только с клапанами осторожней, вот здесь бери.

– Да я знаю, не впервой. – Папа сосредоточился и с мягким усилием разъединил части.

– Спасибо… А вот ты не знаешь… – Решила воспользоваться моментом. – Это нам по географии надо… Не знаешь, сколько сейчас тувинцев в России?

– Да нет. – Вопрос явно озадачил папу. – Тысяч двести, наверно.

– Так мало?

– Ну, это не мало. Но я не знаю точно… Глянь в интернете.

– У Насти компьютер… раскричится. Можно твой?

– Мне он тоже нужен – разные вещи уточняю. Давай здесь.

Папа набрал в «Википедии» «тувинцы». В начале статьи было указано, что общее их число более трехсот тысяч. В Туве живет около двухсот пятидесяти тысяч, в Монголии – от тридцати до тридцати пяти тысяч, в Китае более трех тысяч, в Красноярском крае около полутора тысяч, в Новосибирской области – пятьсот двадцать шесть человек.

– Значит, вообще в России, – быстро подсчитала Даша, – где-то двести пятьдесят две тысячи.

– Прилично.

– А не знаешь, сколько их сто лет назад было?

– Хм, кто их считал… Вот есть кое-что.

В 1970 году тувинцев насчитывалось около 140 тысяч, в 1959-м – около 100 тысяч.

– Быстрый рост, – сказала Даша. – Понятно, почему они в лидерах по рождаемости… А теперь еще чеченцев посмотрим, ладно?

– А что это за тема такая по географии? – подозрительно прищурился папа.

– Про население. Численность, рождаемость, миграция…

Прирост чеченцев оказался еще выше. Сейчас в России их было один миллион четыреста тридцать одна тысяча триста человек. В 1830-е – в районе 120 тысяч, в 1889 году – 186 618, в 1913 году – 245 500, по переписи населения 1939 года – 408 500, по переписи 1959-го – 418 800, по переписи 1979-го – 756 тысяч человек. А теперь вот почти полтора миллиона…

– Потрясающе, – пробурчал папа, – и это несмотря на войны, депортацию.

– Какую депортацию?

– Ну, переселили их в конце войны с Кавказа в Казахстан.

– Всех?

– Кого поймали, того переселили… В общем, всех…

– И за что?

Папа поморщился:

– Что они немцам помогали.

– А они помогали?

– Если посмотреть, то представители очень многих народов с Гитлером были.

– И русские?

– Да… Это очень тяжелая и сложная тема, давай потом как-нибудь поговорим… А лучше почитай.

– Ладно, – Даша заставила себя не думать сейчас еще и об этом, о тех, кто был с немцами, – можно русских глянуть? Численность, прирост.

Нашли русских, правда, такой точности, как у чеченцев, здесь не было.

В мире проживает от 127 до 150 миллионов русских. По переписи населения 2010 года русских в России было немногим больше 111 миллионов – 77,8 процента населения. А в 2002 году процент их составлял 79,8. На два процента меньше за восемь лет…

Два процента. Вроде всего два каких-то процента, но это – минус два процента. Не прирост, а убыль.

– Ну что, удручающие цифры? – видимо, заметив ее реакцию, спросил папа.

– Угу… И вот если так будет, то лет через сто русских совсем мало останется, да?

– Сто не сто, но все к тому идет. Медленно, но, кажется, верно… – Папа поднялся, потянулся. – Что, может, ужинать будем?

Есть Даше не хотелось, и она собралась сказать: «Я не буду пока», но ее будто что-то толкнуло: показалось, что сидение за столом всем вместе, семьей, может как-то спасти или открыть путь к спасению. Дать надежду на то, что через сто, двести лет ее внуки и правнуки будут так же сидеть за столом на кухне, неспешно есть картошку со свининой, разговаривать о каких-нибудь пустяках, подшучивать друг над другом, произносить разное такое: «добавочки», «обжорка-баборка», «кушай-кушай, дочушка», «вкуснятина», «кому добавки?».

– Можно поужинать. А что у нас?

– Рис, сосиски.

– А может, картошки с мясом пожарим? И у нас же горлодер остался?..

Осенью накрутили несколько литров помидоров с чесноком и хреном. Папа с мамой называли это горлодером – лучшим соусом на свете; и Даше он с недавних пор стал нравиться.

– Давай, если поможешь картошку почистить.

– Ага, только фагот почищу быстро…

И когда уже собирала его, услышала папин голос в спальне:

– Сейчас сообщили по «Эхо Москвы» – Удальцова отпускают.

– Да?! Слава богу! – Мама, кажется, готова была заплакать. – И откуда? В интернете нигде никакой информации.

– Отсюда – Нагатинское ОВД. По месту прописки, сказали.

– Слушай, а поехали встретим!

– Мы с Дашей ужин решили готовить…

– Поехали, Ром! Там же никого не будет, а нам три остановки… И для твоей прозы наверняка пригодится…

Папа немного поупирался и сдался. Стали торопливо собираться – квартира наполнилась суетой, захотелось спрятаться в уголке; от того намека на что-то хорошее не осталось и следа.

– Даш, – позвал папа, – я мясо достал. Там, рядом с раковиной… Если хочешь, срезай пластинами… Картошка в корзине рядом с плитой…

– Да ладно, пусть нас дождется, – забеспокоилась мама. – Порежется еще.

Даша уверенно сказала:

– Я сделаю.

– Только не сожги, пожалуйста, ничего. И за Настей присматривай. Не ссорьтесь, мы скоро.

– Пока.

Начистила полкастрюли картошки. Много было подпорченной, с черными пятнами… Порезала на брусочки. С мясом намучилась, но в конце концов превратила кусок в горку кубиков.

Так, теперь надо разогреть сковородку. Масло в горячую лить или сразу?.. Готовила она редко, и не потому, что не возникало желания или времени не было, а как-то мимо, чаще всего, проходил процесс готовки. И родители почти не подключали ее – не доверяли, что ли. Разве что в праздники звали резать салаты… А надо учиться готовить…

Налила в сковородку растилки, но там осталось еще немного воды, и масло стало стрелять… Как назло, прибежала Настя:

– Что делаешь? О, жаришь! Сама?!

– А что здесь такого? – фыркнула Даша, торопливо вываливая на сковородку мясо, которое должно было задавить эти взрывы.

– Дай мне покушать.

– Еще не готово.

– Тогда сделай мне хлеб с маслом и с сахаром.

Помыла руки, достала из холодильника масло.

– Надо подождать, чтоб немного растаяло.

– Я не хочу расталое, я такое хочу.

– А такое не намазывается.

– А папа делает!

Пока возилась с бутербродом, мясо защелкало. Даша бросилась к плите, стала ворошить. С одного края кусочки были почти черными. Растилка куда-то исчезла.

– Блин, Настя, из-за тебя!

Плеснула масла еще, снова перемешала мясо и высыпала в сковородку картофельные бруски. Посомневалась и все же накрыла сковородку крышкой. Вернулась к столу; Настя сама пыталась намазать масло. Ломоть батона порвался, крошки усеивали скатерть.

– Да что ты делаешь?!

– Я хочу есть!

– Когда родители были – не хотела, а сейчас – сразу! Дай сюда. – Забрала нож, с помощью подтаявшего масла соединила обрывки, посыпала сахаром, положила на блюдце. – На, иди в комнату. И так уже мясо сожгла…

То ли из-за того, что жарила под крышкой, то ли из-за частого перемешивания картошка никак не золотилась, зато разваливалась, превращалась почти в пюре. Даша шипела и психовала. Хотелось схватить сковородку и вывалить содержимое в мусорное ведро…

Чтобы чем-то отвлечь себя от мыслей о неудаче, занять хотя бы слух, пока картошка доготавливается (она хоть и распадалась, но в сердцевинке брусков была твердой, неприятно хрустела на зубах), зашла на лоджию, включила радио.

Кто-то, слегка заикаясь, может, от негодования, а может, просто от природы, говорил:

– Нас п-просто достала эта бездарная власть уродов и уп-пырей. Вот и всё. – Как бы смеющийся голос, и он на этом радио у многих такой, какой-то такой тональности. – И в отличие от огромного к-количества людей, которых эта власть тоже достала и которые тоже п-публичные и успешные и тоже прекрасно всё понимают, но п-при этом молчат в тряпочку со страшной силой… н-ну, у нас почему-то силы на молчание н-не хватило…

Везде, повсюду недовольство, стена недовольства, убивающая желание хоть чем-то заниматься, что-то совершать.

Дернула рычажок на панели, голос смолк. Еще раз поворошила лопаткой в сковородке и отставила ее на холодную конфорку. Ладно, уж как получилось.

Правильно, что папа теперь почти не слушает радио, особенно это «Эхо Москвы». Слушаешь, и тебя как бы веревками скручивают – сплошной негатив. Паутина такая… Да и по телевизору тоже. С утра, когда в школу собираешься, обязательно про убийства, про то, как от маньяков защищаться. Да и весь день потом подобное. Криминал. До ночи. И ночью, наверно. Даже юмористы этим смешить пытаются… Как тут чем-то светлым загореться? Каждый человек на улице кажется убийцей, психом, мошенником, идешь словно в каком-то панцире непробиваемом, и наверняка если увидишь сломавшего ногу, рожающую, с сердечным приступом, которые просят о помощи, не остановишься. Ведь это могут просто заманивать.

Не так как-то всё устроено. И ничего удивительного, что мы вымираем. Да. Каждый ожидает от окружающих зла, все друг другу потенциальные враги. И главное, какая-то усталость от людей – изо всех усталость так и прет: оставьте в покое, не лезьте, не тараторьте, дайте побыть одному…

Вот тормошит изнутри желание, почти непреодолимая потребность поговорить с парнем, с Сашей например, с Никитой, побыть рядом, пообщаться. Но с самого начала потребность эта придавлена какой-то усталостью или чем-то таким… Не подобрать даже слова… Что-то такое, что говорит: ничего хорошего не будет, не стоит, зачем… отсиди уроки, отмучайся на репетиции и беги домой, открой «ВКонтакте», там и общайся, а так, вживую, не надо, не стоит, без толку…

Иногда, если есть минут пять и погода не дождливая, на большой перемене или после уроков, Даша сидит на скамейке во дворе школы с Аней и с кем-нибудь из ребят-одноклассников… Именно сидят – почти не разговаривают, и как-то все неловко себя чувствуют. Вроде бы приятно быть рядом с мальчиками, но и тягостно. Не знают, что говорить, ждут слов друг от друга. Каких? Что сказать такого интересного?.. Все домашние, все живут в узких и жестких рамках – школа, кружки или секции, или музыкальная школа, дом, уроки. Выходные в основном на дачах, а у кого нет или далеко, или домик летний – в квартирах… Ни у кого нет много свободного времени, чтобы гулять по Москве, сидеть в кафешках. Так вот побыли рядом возле школы и разбежались…

– Настя, ты есть будешь?

– Не-ет! Я бутербродом наелась.

– Как хочешь… Всё, давай мне компьютер.

Сестра насупилась, готовясь спорить, и вспомнила что-то приятное:

– О! А можно мамин айпад?

– Можно, наверно, если она с собой не взяла.

Настя убежала в спальню, оттуда крикнула:

– Не взяла! Забирай свой ноутбук!

– Ой, спасибо! Какая ты добрая…

Намеревалась найти что-нибудь веселое, может, какую-нибудь комедию посмотреть, но стоило открыть «Яндекс», сразу вспомнилось то, что не давало покоя полдня. Стала изучать в «Википедии» численность разных народов России. Уже не так, как с папой, а подробно, записывая цифры на бумажке.

Так, общее население по переписи две тысячи десятого – 142 905 200 человек. Русских – 111 миллионов, и это составляет почти 81 процент… Странно, когда смотрели с папой, в другой статье, был другой процент, меньший… Ладно… На втором месте – татары, их почти четыре процента. Следом идут украинцы, башкиры, чуваши, чеченцы, армяне. От полутора процентов до одного…

Вроде бы нормальный расклад: русские далеко-далеко впереди. Но если все-таки соединить всех нерусских… нет, лучше всех мусульман… если соединить, то получится уже не так крепко… Их будет процентов… Стоп. А кто по вере чуваши, башкиры?

Оказалось, что чуваши – тюркский народ, основное вероисповедание православное христианство, есть язычники и мусульмане. Башкиры – тюркский народ, традиционная религия – ислам суннитского толка.

А тувинцы?.. Снова тюркский народ, буддисты, но «сохраняются и традиционные культы (шаманизм)»… Гм, а якуты, например? Тюркский народ, православные христиане, опять же сохраняются и традиционные верования… Чеченцы – северокавказский народ, антропологически относится к кавказскому типу европеоидной расы, религия – суфийский ислам… Осетины – народ, живущий на Кавказе, основная религия православие, небольшая часть исповедует ислам суннитского толка… Дагестанцы, оказалось, вообще термин, объединяющий более четырнадцати народов. Девяносто пять процентов жителей Дагестана – мусульмане…

Так, ладно, в любом случае в России нехристиан процентов десять, не больше. Да, немного. Хотя… ну и что? Дело не в христианстве, не в православии… Что, ей станет легче, если узнает, что через триста лет русские исчезнут, зато вместо них будет сто миллионов православных якутов или чувашей? Нет, конечно, не станет. Да и будут ли они православными? Вот только что наткнулась на новость (для себя, по крайней мере, новость), что в восемнадцатом веке чеченцы были православными, а потом стали мусульманами. Теперь осталось две с половиной тысячи православных чеченцев, да и те живут в Грузии…

Да, дело не в религии и, наверное, даже не в культуре, а в крови, что ли. Наверно… И если высчитать, как растет численность чеченцев, тувинцев, татар, чувашей, остальных и как сокращается численность русских, то можно узнать, когда русских станет меньшинство. Не восемьдесят процентов, а сорок пять. А потом – тридцать, двадцать пять, десять… В Москве и сейчас наверняка уже где-то поровну.

Стала разглядывать таблицу национального состава жителей Москвы. И она реально поразила – судя по цифрам, русские составляли в Москве почти девяносто два процента. В районе одного процента – плюс-минус десятые – украинцы, татары, армяне, азербайджанцы, евреи, грузины. Всяких таджиков, дагестанских народов (Даша сверила), киргизов или тувинцев (или кто там эти узкоглазые парни, ходящие стайками?) в таблице не было вообще!

– Хм! – Верить цифрам, причем достаточно свежим, две тысячи десятого года, было невозможно – это как не верить своим глазам: улицы, а особенно метро забиты нерусскими, а судя по таблице, их почти нет… Но потом заметила в самом низу еще одну строчку: «Лица, не указавшие национальность, – 5,8 %, 668 тысяч». Видимо, эти шестьсот шестьдесят восемь тысяч и включали в себя большинство тех, кто делал Москву неуютной, заставлял маму чувствовать себя на оккупированной территории.

Эти проценты тоже были небольшими – как и проценты нерусской части населения всей России, – но они вели себя так, словно являлись большинством, а русские как-то терялись, растворялись рядом с ними, активными, шумными, пружинистыми… Как они через турникеты прыгают хотя бы…

Звонок в прихожей… Родители?.. Хорошо, будет повод переключиться на другое, а то шизануться можно от этих мыслей… Правда, разговоры родителей вряд ли будут о совсем другом.

– Ура-а! – ворвалась мама, свежая и радостная. – Ура, все свободны!

– Мама самого Удальцова затмила, – добавил папа с усмешкой.

Даша нахмурилась:

– В смысле?

– Я вручила ему букет гвоздик!

– И поцеловала под вспышки фотокамер.

– Не целовала я его, не фальсифицируй!

Папа протянул Даше пакет:

– Поставь на стол, только осторожней, там бутылки. Что, получилось картошку пожарить?

– Ну так, более-менее…

Конечно, прибежала Настя:

– Что-нибудь вкусненькое купили?

– А ты на пианино играла? – тем же тоном отозвалась мама.

Настя дернулась и убежала в комнату. Застучала по клавишам. Сквозь кучу ошибок слышалось «На катке»… Мама засмеялась:

– Вот хитрющая девка растет… Ладно, Насть, перестань, завтра серьезно позанимаешься! Давайте есть.

– Ух ты, – воскликнул папа, – еще биатлон успею посмотреть!

Даша вынула из пакета бутылку вина, бутылку водки, сок, банку с маринованными помидорами, упаковку «Растишки». Стала накрывать на стол.

Папа на лоджии включил ноутбук, и из него раздалось:

– Гутен абенд, дорогие друзья! Вас приветствует Оберхоф, где через несколько минут стартует женская эстафетная гонка.

– Прям тика в тику! – продолжал радостно удивляться папа; Даша перебила вопросом:

– Как там, всё удачно?

– С Удальцовым? Да. Выпустили. Мы как раз подъехали, даже мерзнуть не пришлось…

– И народу собралось прилично, – продолжила мама, входя на кухню уже в домашней кофте. – Адвокаты, журналисты, это понятно, а вот как соратников человек двадцать успело…

– Дежурили, наверно. Одни там, другие на Симферопольском, у спецприемника…

– Но одна я – с цветами!.. Настя, иди кушать!

Уселись, открыли напитки, и только папа поднял рюмку, собираясь произнести тост, ноутбук взорвался криком:

– Старт дан! И сейчас самое главное – раскатиться…

– Ой, выключи его, – мама поморщилась, – лучше радио.

– Наверно, – вздохнул папа, поднялся.

Голос комментатора смолк, зато появился другой:

– …Но у нас нет уже центральноазиатских республик.

– Ну, независимые государства, – поправились в радио. – Если там начнется что-то очень серьезное, нам надо думать о том, на каком рубеже мы будем эту волну останавливать. В Таджикистане и в Киргизии это очень неудобно – гористые страны, огромные потери будут, и очень большая вероятность сопротивления местного населения, поддерживающего исламистов. Пожалуй, самое рациональное – это Казахстан…

– Что ж, за лучшее, – послушав это, совсем нерадостно объявил папа. – Если таких Удальцовых будут сотни, причем и среди левых, и среди правых, и прочих, можно надеяться на слом системы.

«А потом?» – захотелось спросить Даше, но она молча ткнула свой стакан с соком в общий чок… Настя добавила папины слова традиционным:

– За Россию!

Родители похвалили Дашу за картошку, но тут же посоветовали не накрывать в следующий раз крышкой.

– Похлебкин, – сказала мама, – вообще советовал ничего крышкой не накрывать.

– Ну, не всё, – заспорил папа. – Рис, например, наоборот…

– Рис, это понятно.

Дашу рассмешила такая фамилия, тем более в связи с едой.

– А кто такой Похлебкин?

– Был такой уникальный человек. Историк, коллекционер, книги о кулинарии писал… Убили его бандиты, отверткой искололи.

– М-да, – папа подлил маме вина, себе водки. – Давайте…

Мама подняла руку:

– Тише!

По радио дикторской скороговоркой говорили:

– Оппозиционер Сергей Удальцов, лидер движения «Левый Фронт», отбыл десять суток в изоляторе временного содержания и вышел на свободу сегодня около девяти часов вечера. Ранее его выписали из больницы, где он находился с 25 декабря по 4 января с язвенной болезнью. Затем оппозиционера отвезли в ОВД «Нагатинский Затон», где освободили после оформления соответствующих бумаг. Сергей Удальцов направился к спецприемнику № 1 на Симферопольском бульваре, где его ожидали друзья, близкие, сторонники и журналисты. Здание спецприемника было оцеплено ОМОНом, часть тротуаров вокруг здания была огорожена. Встречающих собралось около пятидесяти человек…

– А про мой букет? – то ли всерьез, то ли шутя возмутилась мама. – Это был символ русской весны!

– Эх, не верю я в эту весну, – проглотив водку и хрустнув ломтиком огурца, отозвался папа.

– Ничего, всё только начинается…

– Да некому, в принципе, начинать. Так, вспышечки…

– Роман, не начинай пессимизм.

– А почему некому? – сказала Даша. – Я посмотрела – русских в Москве больше девяноста процентов, и в России почти восемьдесят.

– Это откуда такие данные?

– Ну, из интернета, – Даша решила не уточнять, что из «Википедии». – Официальные данные переписи.

Папа отмахнулся:

– А, перепись… – повернулся к маме: – Нас переписывали?

– Нет.

– Ну вот…

– Ну, значит, – Даша неожиданно развеселилась, – значит, русских еще на четыре человека больше!

– Понимаешь, в чем дело. – Папа, как обычно перед тем, как начать что-нибудь обстоятельно объяснять, положил вилку на стол. – Во-первых, перепись очень приблизительна. Особенно в плане определения национальности. Таджик может назваться украинцем, а какой-нибудь удмурт – эльфом, и переписчик обязан так и записать: эльф.

– А, да-да, я слышала про такое!

– Ну вот. А во-вторых, переписчики не ходили по всем этим складам и подвалам, где живут гастарбайтеры…

– Хотя, – вставила мама, – обязаны были ходить.

– Да… и сотни тысяч, а может, и миллион остались непереписанными. И в-третьих… в-третьих… – Даша заметила, что папа слегка запьянел. – В-третьих, у русских почти нет пассионарности.

– А что это такое?

– Это… Ну, это такая энергия в людях… Такая – помогающая преображать свою страну, окружающий мир. Бывают единицы пассионарии, а случается, их становится множество, и происходит пассионарный взрыв. Этот взрыв помог нам избавиться от татаро-монгольского ига или вот идти и идти в Сибирь, обживать ее, даже в Северную Америку перескочить… Но сейчас мы совершенно безвольны, обессилены.

– Ну уж не совершенно, – не согласилась мама.

– Можно я доскажу, а ты потом скажешь свое мнение?

– Но я не хочу, чтобы дети думали, что мы какая-то безвольная масса.

– А что? Такие войны были в двадцатом веке, репрессии, чистки-зачистки. Почти всех активных, свободолюбивых уничтожили. А гены-то передаются по наследству. Герои обычно рождаются от героев, а трусы – от трусов. Вот Удальцов – он не с луны свалился: у него дед или прадед, не помню, был известным революционером. Вот и он… Но я о другом… Сейчас. – Папа быстро проглотил рюмочку. – Я… я о том, что у каждого народа бывают периоды упадка и периоды подъема. Русский народ, к сожалению, переживает период упадка. Вспыхивали чуть-чуть в конце восьмидесятых – начале девяностых, а потом совсем потухли… И в этом мы идем вслед за европейскими народами. Французы, немцы, англичане в упадке, да уже попросту в процессе ассимиляции африканцами и арабами… И мы тоже… Я вот хорошо помню один момент. Это был год восемьдесят восьмой, восемьдесят девятый… В Кызыле… Купили с парнями каким-то образом две бутылки портвейна и пролезли на стадион «Пятилетие Советской Тувы». Забрались на верх трибуны и стали пить. А внизу по дорожкам бегали тувинские пацаны. Сами, без всякого тренера, круги нарезали… И я, помню, подумал: «Вот мы бухаем, а они тренируются». Через пару лет они нам и устроили. Русские, которых в Кызыле было большинство, подавляющее большинство, побежали за Саяны. И приезжие, и коренные, которые еще с девятнадцатого века там… Никто даже не сопротивлялся… Остались сотни, да и те в основном или менты, или фээсбэшники, или уж алкаши конченые…

Папа замолчал, грустно наполнил рюмку… Настя тоже грустила, но непонятно было, поняла ли смысл всего сказанного или грустит потому, что загрустил папа.

– Не совсем, конечно, одни такие остались, – медленно сказала мама, – но близко к тому.

– Но эти периоды ведь проходят? – с надеждой спросила Даша.

– Бывает, проходят, а бывает, и нет.

– И что тогда?

– А тогда – тогда народ исчезает. Как исчезли печенеги, скифы, половцы, римляне… Не так давно исчезли пруссы – не пруссаки, а именно пруссы. Был крупный народ, но его сдавили со всех сторон более сильные народы, и всё. Последних в восемнадцатом веке добили голод и эпидемии. Язык исчез… Если народ не получает вовремя толчок встрепенуться, то он растворяется в других народах. По большому счету ничего прямо страшного нет – побеждают сильнейшие, только вот не хочется, очень обидно оказываться в числе слабых.

– Ох, Роман, ну всё настроение убил, – страдальчески сказала мама. – Так ликовала, когда из отделения ехали, а теперь плакать хочется.

– Ладно-ладно, не переживайте. Уверен, что поднимемся. Бывали хуже времена, но… но, к сожалению, подлей, наверное, не было. Тихой сапой все делается… Раздражать надо людей, стучать им по черепу, чтоб просыпались. «Не спи, замерзнешь», – как говорили в каком-то фильме.

В спальне забулькал скайп.

– Ольга наверняка звонит, – с некоторой досадой сказала мама, быстро глотнула вина и вскочила.

Младшая мамина сестра, тетя Ира, жила в Кызыле, а старшая, тетя Оля, – в Бельгии. Уже давно жила, с начала девяностых годов. Вышла замуж и уехала. У нее была дочка Зое (русские, ясно, назвали ее Зоя), года на три старше Даши, с которой Даша вживую виделась два раза, когда тетя Оля приезжала в Москву, зато частенько общалась по скайпу.

Вообще тетя Оля звонила периодами почти каждый день. Они с мамой сначала обменивались хорошими новостями, потом жаловались друг другу на разные проблемы, и нередко эти жалобы заканчивались ссорами, после которых скайп недели две молчал.

– Вот полюбуйся, – внесла мама ноутбук, повернула экраном к столу.

На экране тетя Оля, улыбающаяся, в праздничном платье, накрашенная; перед тем как звонить, она прихорашивается, словно бы идет в гости.

– Приве-ет! – ее голос звучит, как из стеклянной банки. – Снова праздник?

– Привет.

– Здравствуйте, теть Оль!

– И что за праздник? До сих пор Новый год?

– Сегодня, – мама уселась, поставила ноутбук перед собой, – сегодня, представляешь, наконец-то Сергея Удальцова выпустили!

– Это ваш этот экстремист?

– Почему он экстремист? – радость мамы опять улетучилась.

– Так о нем пишут. Да и ты сама…

– Я никогда не говорила, что он экстремист. Просто он активно борется. И вот больше месяца ни за что просидел в изоляторе… Скоро вообще из дому нельзя будет выходить. Вышел, значит, против режима.

– Да, – согласилась тетя Оля, – гайки закручивают у вас энергично.

– Оль, может, выпьешь с нами? – предложил папа. – Помнишь, как мы по скайпу пили?

Тетя Оля хохотнула:

– Ой, не напоминай! Я потом так болела… Незаметно полбутылки виски… Рейк пришел, а я и двух слов связать не могу… Что я при девочках-то!.. Даша, Настя, не слушайте тетку!

– Хорошо, не слушаем! – с готовностью отозвалась Настя.

– Сестра, – голос тети Оли стал серьезным, – ты мне можешь десять минут уделить? Для конфиденциального разговора… Извините, что прерываю ваше застолье…

Сейчас, наверно, на мужа Рейка будет из-за чего-нибудь жаловаться. Или просто жаловаться, что тоскливо, одиноко…

С уходом мамы и Настя полезла из-за стола. Сказала, что наелась, пошла играть. Папа предупредил:

– Десять минут – и в кровать. Одиннадцатый час. – Шагнул на лоджию, убрал звук радио, зато прибавил своего ноутбука.

– Что ж, нас ждет очень интересный последний этап! – захлебываясь от эмоций, говорил комментатор. – Ольга Вилухина против Магдалены Нойнер!..

– Кто там выигрывает? – спросила Даша.

– Рядом наши и немки. Но Нойнер очень быстрая… Помоги со стола убрать.

Помогла. Хотелось спать. Вроде ничего не делала сегодня – не считать же тяжелым делом жарку картошки, – а чувствовала себя вымотанной, выжатой. Нет, точнее, придавленной. Уставшей от мыслей, цифр, полученной информации. Зачем ей всё это? Хочется легкого и веселого, а тут…

Легла на кровать поверх покрывала; из спальни слышался мамин голос:

– …А у вас что? Этот идиот в Льеже гранатами кидается, недавно в Антверпене какой-то трех человек на улице застрелил, в некоторые районы вообще ночью лучше не заходить… А Брейвик…

– Брейвик не у нас, а в Норвегии.

– Ну какая разница! Европа…

– Но все же не как в России…

– Ладно, Оль, я устала и не хочу перемалывать эти темы в сотый раз… Что толку-то? – Пауза; казалось, мама заговорит о другом или станет прощаться, но она сама же и продолжила тему. – К тому же я жила в Германии, почти всю Европу объездила… Пять лет назад с Романом в Париже были. – «И со мной», – мысленно добавила Даша: папа тогда ездил на какую-то книжную выставку, а они с ним за компанию, за свой счет, конечно, но жили вместе. – Насмотрелась на плюсы и минусы. Минусов намного больше. По существу, нет уже Европы. Арабский мир. Поэтому не надо мне Европу ставить в пример.

– Здесь все-таки, – не сдавалась тетя Оля, – законы, фундамент цивилизованный. Такого, как в России, и представить себе невозможно. Телевизор посмотришь…

– Мало ли что у вас там показывают! Для них до сих пор по Москве медведи бегают…

Так, надо умыться, почистить зубы и – спать… Какое-то кручение внизу живота. Неужели опять месячные… Да, по времени скоро… Значит, три-четыре кошмарных дня – боль, кровь… И такое много-много лет, десятилетий даже, каждый месяц. Кроме беременности и кормления… Надо прокладки найти…

С усилием поднялась, побрела к ванной.

– Четыре промаха у Магдалены Нойнер! – доносилось с папиной лоджии. – Это нокаут для сборной Германии! Да-а… А Вилухиной – Вилухиной нужно убегать от Туры Бергер… Тринадцать секунд преимущества у российской спортсменки. Тринадцать секунд!

Стоя перед зеркалом, Даша представила себя на месте Вилухиной. Вот это она, задыхаясь, слабея, бежит по лыжне к победе. Толчок – правая нога вперед, толчок – левая… И не только к своей победе, а к общей. Ведь это эстафета… Да и вообще она всегда борется не только за себя, а за страну. За Россию. «За Россию!» – как любит выкрикивать Настя, слабо, наверное, еще понимая, что это значит… А что это значит? Хм, может, и ничего по большому счету не значит. Может, если начать копаться, то окажется, бьются не за Россию больше или совсем, а за славу, за призовые… Несколько лет назад Даша очень любила Аршавина. Особенно когда он так классно сыграл на чемпионате Европы. Но потом, после того как один-другой раз сказал о деньгах, стал отчаянно добиваться, чтоб его продали в Англию, любовь как-то угасла, сменилась противоположными чувствами. И теперь его щеки эти розовые, смех вызывают почти ненависть…

Умылась, повозила щеткой по зубам, прополоскала рот. Вытерлась полотенцем. Надо бросить в машинку – уже несвежее.

На лоджии – ликование. Голос комментатора заглушается папиным. Такой дуэт:

– Вот подарок так подарок!.. Молодцы!.. Блестящая гонка, уважаемые друзья!.. Вот так мы их!.. Молодцы, девоньки!..

Даша хотела поддержать. Сдержалась. И так всё ясно. И хорошо.

Настя сидела на кровати в темноте. Тревожно спросила:

– Почему так папа кричит?

– Радуется.

– А что радуется?

– Наши в биатлон победили.

– Ура-а! И сильно?

– Как – сильно?

– С флагом?

– Не знаю… не видела.

Ишь ты, уже разбирается, как можно победить сильно, а как не сильно… Да, иногда биатлонисты финишируют с флагами – это вроде считается особенно престижным.

– Засыпай, – сказала сестре. – Завтра будем на пианино заниматься. – И добавила: – Сильно.