Текст книги "Очи синие, деньги медные"

Автор книги: Роман Солнцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Но музыка, если слушать ее днем и вечером суток трое подряд, утомляет, особенно человека, который не очень любит и знает музыку. Но все же как бы снова между нами с Наташей установились тайные светлые связи.

В буфете консерватории, угощая шаманским, я нашептывал ей о великих музыкантах прошлого. Она впервые услышала знаменитую историю про то, как враги подрезали струны Паганини, и он потеряв первую, вторую, третью... продолжал играть на последней, одной, не теряя темпа. Пальцы в кровь.

– Ты такой же!.. – польстила мне Наташа. – Такой же уверенный...

Твоими бы устами...

Вернувшись из красивого мира, где люди нарядно одеты, разговаривают тихо, и то лишь в перерывах, Наташа будто в первый раз увидела квартиру, где мы живем. И взялась сразу же, среди ночи, наводить порядок. Перемыла всю желтую, в окурках, посуду, протерла полки, подоконники. Подмела и вымыла, наконец, пол, и стал виден ромбический рисунок зеленого линолеума...

Но Тёпу не переделать, гостям от дома не отказать. Через день-два здесь снова царил хаос, на пол сыпались новые окурки, по углам стояли и катались, звеня, пустые бутылки. Дина Наташе не помогала. И у Наташи опустились руки.

А тут явились и вовсе страшные новые женщины, которые матом ругались, но их все так же восторженно обнимал лысый барабанщик.

В ванной текло. В дверь с выломанным не раз замком сквозило.

Постирав свое бельецо, Наташа уходила в отведенную нам малую комнатку и ложилась на диван. Личико у нее становилось обиженным, пухлым, как у ребенка. Наверное, снова вспоминает о райской жизни у Мамина...

Как-то ночью я проснулся – плачет. Шмыгает, трясется... Единственное, чем я могу унять ее слезы, – поцелуями и всем тем, что еще есть у Андрея Сабанова... Юная моя спутница тут же становится другой, расцветают глаза, ей все интересно. А мужик я еще не мертвый, черт побери. Хотя иной раз, отвернувшись к стене, начинаю прикидывать: мне – 36, а ей – 16. Когда ей будет 36 – самый требовательный срок у женщины, мне будет 72... Стану совершенный старик.

Опять скитаться одному во вселенной? Люби меня, красавица. Тело твое – под шелковистой кожей словно ремни натянуты... Не бросай. Я все сделаю для тебя. Прости, что покуда масть не идет, как говорят картежники...

20.

И снова – сон!.. В глуши России, в траве зеленой, при луне лежали женщины нагие... Они мертвы, сказали мне. Я замер в стороне с испугу. И вижу вдруг, что все они похожи на мою подругу! Господь, спаси и сохрани!

Там одинаковые лица... все одинаковы тела... Мне говорят: зачем молиться? Ты воскреси – и все дела.

Которая, скажи – очнется, поднимется – и за тобой... Да как узнать? Наталья, солнце, хоть глаз свой синенький открой.

Но неподвижны в бледном свете... У смерти чтоб свою отнять, тела мне ледяные эти немедля надо все обнять.

Мне помнится у ней наивный духов цветочный аромат... А космы – с золотым отливом... И пальчик на ноге поджат...

Но все доподлинно приметы на них повторены на всех! И даже медные браслеты... Стою и слышу чей-то смех!

Иль это песий лай в дубраве? Зажги сильней свой луч, луна! О, да, свой бал веселый правит, в кустах смеется сатана.

То, что я вижу, это – чёрта меня настигнувшая месть, за то, что улыбался гордо, не отдавал всего, что есть.

За то, что сохранить желаю родных и – хоть какой талант... Но обещал – и пожинаю. Стою среди небесных ламп.

О, где же бабочка из сказки – она кружила бы сейчас над головой моей Наташки, коснулась – мимо унеслась.

Любимая! Ну хоть рукою пошевели... или вздохни... Но белою толпой немою лежат передо мной они.

Я опускаюсь на колени. И слышу страшный, страшный стон... И гаснет лунное свеченье... Но не кончается мой сон...

И я кричу: убейте скрипку... берите музыку мою... Верните лишь ее улыбку... я все навеки отдаю.

Готов стоять в снегу годами, дышать цементом и огнем. Верните с синими глазами любимую – она мой дом,

моя вселенная, забава, загадка света, бытия, и воскрешение, и слава... и если надо – смерть моя.

21. Гляжу на нее, спящую, вспоминаю ее рассказы о больной матери, о жизни в ледяном бараке под облаками цементного завода и думаю: откуда в грязи и бедности такая красота могла засветиться? Наташенька, я что-нибудь придумаю, клянусь. Мы уедем скоро. Я жду счастливого момента. Но что делать, если нет и нет подходящего случая, а жизнь торопит, пугает, томит? Так получилось, Наташа помылась в ванной и забыла на раковине свои золотые украшения. А после нее принимала душ Дина ( опять появилась у нас, жарила принесенную камбалу), так вот она и узрела цепочки, кольца и браслет, вышла, держа их на ладонях: – Какая прелесть!.. Твои?.. – и присмотревшись, вдруг воскликнула. – Так это тебе который Мамин подарил? Не наш ли сибирский разбойник? – А кто это? – быстро спросил я, ненатурально засмеявшись. Я увидел, как испугалась Наташа. – Писатель Мамин-Сибиряк? – Так вы не знаете? – завизжала Дина, впиваясь глазами в витиеватую надпись на золотой пластинке. – "Любимой. Твой Мамин." А есть такой... – И с видимой неохотой отдавая украшения девчонке, буркнула. – Я бы на твоем месте показывала всем, кто пристает... Сразу отвянут. Даже если ты знакома с другим каким-то Маминым. – Это идея, – кивнул я. – Что, страшный человек? – Вор в законе... депутат Госдумы... о нем в "Известиях" писали. – Она пристально посмотрела на меня. – У него жену увел какой-то скрипач. – А, слышал по телевизору. Но ее вроде бы в циганский табор увели? – Я показал указательным пальцем на себя. – А я, кажись, скорее на японца похож, чем на цыгана. – Это верно, – охотно рассмеялась Дина. Опасный разговор иссяк, но я подумал: судьба показывает длинные зубы. Надо и отсюда сматываться. Дина может раззвонить про красивый подарок с гравировкой и про шутливые свои подозрения, и кто знает, не задумается ли кто-нибудь всерьез: не те ли беглецы? Немедленно отправив Наташу с Диной в магазин за шампанским в связи с выдуманным своим днем ангела (Дина с радостью пошла), я остался наедине с Тёпой и сказал ему прямо: – Старик, нам надо с Наташей за границу... помоги. Через твою филармонию можно достать загранпаспорта? Я заплачу, сколько скажешь...

– Хочешь совсем рвануть? – удивился Тёпа. – Ты же не еврей. – Она хочет посмотреть свет. А ей еще всего 16, паспорта не успела получить. Но у нас есть паспорт другой одной нашей подруги... очень похожа. Не спрашивай ни чем, сделай. Я тебе буду век обязан. Уверяю тебя, хорошо отблагодарю. Тёпа смотрел на меня изумленными желтыми глазами. – Да ну!.. прямо как в кино... чем ты можешь отблагодарить? – Он заметно волнуясь, закурил. – Кажется, догадываюсь. Но я тебе так помогу... в память о нашей юности. Да, в ОВИРе надо будет кинуть... Сколько могу обещать? – А какая у них такса? – На кого нарвешься. Я думаю, по триста долларов за паспорт надо. – Сделаем, – сказал я. Но чтобы он не подумал, что у нас с Наташей денег куры не клюют, торопливо добавил. – Продадим эти ее цацки... Сделаем. Тёпа улыбаясь смотрел на меня. Он мог бы спросить: "А на какие шиши вы там будете жить?". Но зачем спрашивать? И так ясно, что дело темное ( его любимое выражение). Он побрился опасной бритвой, надел костюм с галстуком и, сделав плаксивое выражение на лице, стал похож на известного лысого бизнесменапрохиндея, которого мы часто видим на экранах телевизоров. – Я-таки пошел. Вечером под великим секретом в ванной мне было сообщено, что его фирма в лице замдиректора, иудея Ваксмана за двести зеленых поручится за нас, а его знакомый в ОВИРЕ обещает за двести же помочь... но это, конечно, за каждый паспорт. Только надо аккуратно заполнить бланки. И фотокарточки, фотокарточки нужны... по шесть штук с каждого. С утра мы с Наташей сбегали за угол, в фотоателье, и через час нам выдали необходимые снимки. К счастью, в квартире второй день не было Дины. Поэтому мы с Наташей, не таясь, сели за стол и принялись за работу. Тёпа, рассеянно улыбаясь, сидел за своими барабанами и тарелками в углу и тихо пощелкивал палочками, время от времени взглядывая на нас. Я написал, что я, Алексей Иванович Лыков, тридцати семи лет, скрипач, адрес такой-то, но в данное время работаю в Новосибирской филармонии. Елена Михайловна Шагурина написала, что она трудится вместе со мной администратором моих концертов. Когда мы закончили, Тёпа вскочил и, мыча "Чу-чу" из "Серенады Солнечной долины", унес наши ворованные паспорта, бумаги и шестьсот долларов в ОВИР. Теперь надо было ждать. Я обнял Наталью – ее бил страх, так бьет температура. Я шепотом спросил, найдя губами ее губы: – Ты еще любишь меня? – Как можно спрашивать?.. – совсем уже взрослыми словами отвечала моя спутница, глядя в глаза. – Мне назад – смерть. – И от волнения села к зеркалу краситься... Через сутки мы получили из рук Тёпы два красных международных паспорта серии 41. – Они действительные? – спросил я у Тёпы. – С ними можно куда угодно ехать? – Хоть в Штаты!.. – барабанщик подмигнул. – А теперь своди меня с Динкой в хороший кабак... и больше ничего! Я же понимаю, тебе там башли будут нужны... – А где Дина? – Я сказал ей, что она мешается... Мы ей позвоним. – Она знает про паспорта? – Конечно, нет! – Тёпа надменно крутнул лысой башкой ( он эти дни был неузнаваем – тщательно побритый, при галстуке, в ботинках, начищенных черной варежкой ), постучал ладонями по животу и по коленкам. – Чем меньше женщине мы шепчем, тем легче бросить нам ее. Пушкин. Мы просидели вчетвером в новом крохотном ресторанчике "Vector" едва ли не утра. На столе горели разноцветные свечи. Под "сладкие звуки Моцарта" ( из "Фигаро") мы танцевали. Тёпа был потрясен: быстро меняются наши "едальни". Появились хорошие вина, грибы, форель... А мебель теперь какая! Довольна была и Наташа – ей нравилось вежливое обслуживание мальчиковофициантов в черном. Только одно тревожило – Дина вдруг стала загадочно молчалива. Пила, тускло глядя перед собой. Завидовала нам? Или уже точно догадалась ли и не продала нас кому надо? Вот вернемся в квартиру Богомолова, а там ждут "менты" или даже в штатской одежде широкоплечие парни. Но нет, дома нас никто не ждал. И можно было спокойно выспаться под свист метели за окном. И все же, уйдя в свою комнатку, мы с Наташей спать не легли. Подождав с полчаса, убедившись, что Дина уснула, собрали свои вещи уже в который раз. Привычно и быстро. – Степан!.. – я шепотом разбудил коллегу и молчаливыми широкими жестами, как дирижер, поднял. И он вместе с нами поехал в аэропорт. В такси ему было сказано, что мы с Наташей летим в Москву ( а на деле мы решили выбираться в Питер). А из Москвы, якобы, купив в первом попавшемся турбюро путевки, покатим в Анталию. Я попросил Тёпу проводить нас именно для того, чтобы он поверил, запомнил: первым же рейсом – это через час – мы летим в Москву... Если его заставит рассказать об всем Дина ( или другие какие люди), они нас будут искать в Москве. Угостив Тёпу убийственной дозой виски в баре аэропорта, я заплатил таксисту и отправил моего коллегу домой, в койку, где его наверняка, проснувшись, ожидала рыжая женщина со стоячими грудями. Рейс на Санкт-Петербург ожидался через четыре часа. Билеты мы купили. Невыносимо хотелось после ночной попойки спать, но все кресла были заняты, да и не отпускал страх... Нельзя спать, нельзя. – Ой, – сказала растерянно Наташа, роясь в своей сумочке. – А где мой перстень с камнем? Перстня с камнем не было. – Ты не оставила его опять в ванной?

Наташа задумчиво качала головой. "Дина!.." – подумал я. Только она могла. Пока мы умывались после ресторана, раздевались и снова одевались, как бы для сна, Дина шастала по всей квартире в коротком халате Тёпы, шатаясь, как пьяная и ненатурально хохоча. В ресторане была печальна, а тут развеселилась. Постой-ка, а деньги? – Я сейчас, – шепнул я Наташе и, поставив к ее ногам чемодан и рюкзак со скрипкой, завернутой в наше замечательное пуховое австрийское одеяло), пошел в мужской туалет. Нашел свободную кабинку с крючком на двери, заперся и, расстегнув ремень, прощупал кармашек на трусах. Конверт с долларами был на месте. Я несколько дней назад вложил "зеленые" в почтовый конверт и, загнув пустые края , втиснул конверт в кармашек. Но словно что-то толкнуло меня – проверь. Высвободив пуговку, вынул конверт, открыл – там лежала простая бумага. Я не верил глазам – бумага! В клеточку, из школьной тетради. Аккуратно так нарезанная. Это шутка?! Это не Наташка сделала?

Я лихорадочно вырвал из кармана куртки бумажник с российскими деньгами. Когда сегодня покупал билеты, мне показалось: подозрительно мало их осталось их у меня... Отпер боковое отделение с "молнией" – боже мой, всего три миллиона старыми... Но я же вчера в ресторане расплачивался. И за такси платил, и Тёпу сейчас угостил шотландским виски... Быть не может, чтобы Тёпа мои доллары выкрал. Это, конечно, Наташа пошутила. И даже не пошутила – вынула на всякий случай, когда я повесил трусы в ванной в углу, на крайнюю струну, как бы для сушки, кармашком к стене. Чтобы не марать раньше времени, постирал и, запрятав валюту, повесил. Из элементарной брезгливости никто не должен был их тронуть. Бегом я поднялся в зал ожидания к Наташе и рассказал о моем печальном открытии, искательно улыбаясь ей и дергая за руку. – Да ты что!.. – обмерла Наташа. – Я не трогала. – И сузив глаза, мстительно прошептала: – Это Дина. Собака. Недаром у нее такое имя. Дина? Когда? Да мало ли когда. Из любопытства тронула мои тряпки... обнаружила... хохотнула, пошла, приготовила стопу бумажек подходящего размера и заменила. Когда мы сидели вчера в ресторане, плавки висели в ванной. Но денег там уже не было, это ясно. Вот почему Дина и казалась такой рассеяннопечальной. Защитная реакция ворюги. Даже Тёпа поразился: – Ты чё, будто лимон без устрицы проглотила? Ты же у меня ядерная бомба!.. На что Дина дернула уголком рта: дескать, я стараюсь, стараюсь казаться веселой, но что же поделать, и у меня есть проблемы... И вот мы с Наташей стояли в аэропорту, ограбленные и растерянные. – Надо сейчас же к ним! – заговорила Наташа. – Поднимем с постели и – за волосы! Мол, отдавай. – А если скажет: не брала? И всю квартиру перероем – не найдем? Мы сели на освободившиеся кресла – как раз объявили посадку на московский рейс. Что делать? В милицию не заявишь. А если и вправду не Дина украла? К Тёпе каждый день ходит столько хохотушек... кто-то и в ванную после туалета заглянет... Нет, ничего сейчас не докажешь. И куда мы теперь с нашими жалкими деньгами? – У тебя ничего не осталось? Наташа достала бумажник. Там – копейки. Ну, прилетим мы в Питер. Как раз хватит на обратный рейс. Надо срочно сдать билеты... Я отдал Наташе ( у нее наивное, честное личико) общегражданские паспорта Лыкова и Шагуриной и поставил в очередь. Сейчас дежурная по смене заберет у нас места и вернет стоимость билетов за вычетом неизбежных процентов. И куда мы дальше? Голова кружилась. Казалось, все происходит во сне. Но это был не сон, а жестокая реальность. Даже если мы сейчас вернемся к Тёпе, и он, хлеща свою рыжую Дину по губам, вырвет у нее признание, что да, украла... она уже поняла главное: мы как раз и есть беглецы от Мамина, о которых говорит народ. Если она сама не смотрела телевизионную передачу "Час пик", но те, кому она рассказала о золотых украшениях Натальи, наверняка смотрели... сейчас вся страна смотрит телевизор... Так вот, если она и признается, что украла, и даже вернет деньги, то уж другого счастья не упустит – за нами будет мгновенно налажена погоня... Мамин ведь не поскупится, всех отблагодарит. А может, потому она и украла, что знает: мы побоимся вернуться для выяснения отношений... Да и наверное, поедем мы сейчас к Тёпе – а ее там уже и в помине нет. Только мы укатили в аэропорт – и она из квартиры. Она же не дура – скорее всего, притворялась спящей, готовая к скандалу еще ночью ( вдруг я раньше обнаружу пропажу!). А уйти после гулянки от Тёпы – тоже могло вызвать подозрение. Итак, если она украла – ее сейчас у Тёпы нет. Позвонить? – Да, да!.. – зашептала Наташа, когда я поделился с нею своими мыслями. Она уже сдала билеты. – Какой ты молодец! Звони!.. Я позвонил. Мне ответил хриплый голос барабанщика: – Кто?.. – Это я, Андрей. Тёпа, ты один? – Почему?! Только что с Монблана на лыжах съехал... А что? Секрет? Можешь говорить, она не слышит... Какая наглая и страшная баба. Украла и спокойно спит. Если это она украла. – Ну, что? Что?.. – спрашивал Тёпа. – Рейс отложили? Приезжайте... Турецкий кофе сварим... – Нет, нет... я позвонил сказать, что через минуту взлетаем... Спасибо за все. Обнимаю. – И я дурашливо пропел первые такты из 5-ой симфонии Бетховена. – Та-та-та-та'-а!..

Мы с Наташенькой прошли в бар, я взял нам по рюмке водки. И чаю. Что уж теперь, не обеднеем.

А если украл Тёпа? Вполне тоже может быть. Он единственный знал, что у нас есть доллары. Перед тем, как я ему отдал шестьсот зеленых, мне надо было хоть на улицу сбегать, якобы в пункт обмена валюты. А я валялся на диване, размышляя о Мамине. О том, какие он мог предпринять действия, чтобы отыскать бывшую жену. Надо бы узнать, избрали его в депутаты или нет. Но не спросишь же у Тёпы и тем более у Дины. Сразу догадаются: не зря спрашиваю... Стало быть, получив шестьсот в руки, Тёпа понял: деньги у нас есть. Опять-таки, куда собрались ехатьто? За границу. Не с рублями же туда лететь. Но неужто человек может так пасть, что вот пил со мной месяц, обнимался, руку Наташе целовал – и нас же обокрал? Ни за что не поверю.

Дина! Или другая какая женщина.

Будь они все прокляты...

Я обнял Наташу. – Милая... я не знаю, как быть... куда ехать... – А ведь у меня есть деньги на предъявителя... – вдруг пролепетала она, сконфуженно глядя в сторону. – Но нету свидетельства о рождении... у Валеры... А сберкнижку прихватила. Может, дадут? – Она полезла в сумочку, набитую красочными открытками и тюбиками. – Если ты сейчас появишься в городе, тебя тут же схватят. – Я понимаю. – Она вздохнула. – А если из другого города запросить? С этим паспортом не получится?.. – Он может быть в розыске... Мы растерянно посидели в аэропорту до вечера, в сумерках сели в автобус и поехали на железнодорожный вокзал. Видно, судьба наша такая. А куда еще деваться? Только на рельсы. Вышли в громе объявлений по радио. – Ну, что?.. Куда глаза глядят? Только не в сторону дома? Хоть выспимся... Измученная Наташа кивнула. Через часа два мы лежали в плацкартном вагоне 76-го поезда, ехавшего на запад... Вокруг кричали дети, тренькали гитары. Где сойдем? Билеты я взял наудачу – до Тюмени... 22. СНЫ САБАНОВА

И снится сон, что я проснулся, и в длинном поезде ночном один лежу – и нету рядом любимой... нету никого... И я бегу через вагоны, и я кричу, и я зову, и ни людей, ни машиниста, ни чемоданов – пустота...

Ах, это ты во тьме мелькнула – внизу бежала по снегам, кричала, мне вослед махая и падая в лиловый снег?..

Я высунулся из вагона – а поезд мой влетел в тоннель... и он часами, днями длится, и ни сойти, ни спрыгнуть мне... И снова будто я проснулся – я в самолете... боже мой, ведь можно так стать сумасшедшим. Я в самолете, я лечу,

но где же милая, где люди... мой самолет пустой насквозь гремит сквозь сумрачные тучи, и сами движутся рули...

А кто же там – не ангел светлый на облаке?.. стояла ты! Я закричал тебе в оконце, но разве можно услыхать?

Я вырвал дверцу – в шуме ветра к тебе желая проскользнуть, но, на крыле стальном повиснув, лечу меж молний и дождя...

И снова я от сна очнулся – иду дорогою в снегу, вокруг блестят глазами волки и нету светлого окна.

Но здесь ты шла – след узкой туфли мгновенно снегом замело... Ты здесь была – на голой ветке сверкает золотой твой шарф...

Но кто же там? Не ты ль блеснула, как юный месяц, в небесах? И подо льдом, как свет, прозрачным – с веселым гребнем в волосах?

И за окном у самовара с чужим мужчиной и детьми? Где ты, счастливая, смеешься... О, черт возьми! О, черт возьми!

И черт уже стоит, осклабясь: – Ты как всегда нетерпелив. Что высших тайных знаний кладезь? Тебе вина бы и олив.

Вернее, самогонки с хлебом... и бабы теплой на всю ночь... А я-то, бегая по склепам, все мыслил, как тебе помочь.

Но у тебя не выйдет счастья – не держишь слово. Как листва меняется под ветром в чаще – твое лицо, твои слова...

Что за народец воспитали в стране рабочих и крестьян? Куда смотрел товарищ Сталин? Один обман, один туман.

Здесь Мефистофелю бы горе с его доверчивой душой... Его бы Фауст объегорил, объехал на козе кривой.

И молодость свою вернул бы, а черта сдал бы в КПЗ. Ты слышал, как запели трубы, когда я о кривой козе?

Се – истина, и ты напрасно нас затеваешь обмануть... Отдай свою любовь, и ясно, что твой до звезд продлится путь.

Отдай ее, и слава грянет, и деньги полетят дождем... И каждый камень будет пряник на розовом пути твоем.

И каждая из лучших женщин твоей готова будет стать... Но эту – нам отдашь. Я вечен – и я дождусь, е... м...!

Но эта – точно наша. То-есть, ты сам о ней тогда не знал?.. ...И я проснулся – темный поезд... в окне – неведомый вокзал.

23.

С нами в вагоне ехала группа студентов: юноша с бородищей не по годам, юноша с усиками и жиденькой эспаньолкой, как у актера, играющего комическую роль короля, и три девицы. Все в синих китайских ватниках и унтах. У них не было ни гитары с собой, ни, к счастью, магнитофона с громкой музыкой. Они читали, передавая другу, ксерокопии печатных текстов, помечали в блокнотах.

Из их слегка хвастливых разговоров мы с Наташей узнали – они с биофака НГУ, готовят для всемирной организации "Гринпис" отчет о положении дел вокруг нефтяных поселков Западной Сибири. Завтра летят на север Тюменщины, на платформу с названием Южная. Наверное, кто-то в шутку так назвал. – А полетим вертолетом, – объявила самая строгая на вид студентка, в тяжелых очках, с тонкими губками. В наши времена несомненно она была бы комсорг. – А не дорого?.. – спросила вдруг Наташа. – Сейчас же тонна керосина шестьсот или даже больше долларов... Я был удивлен – знает о таких вещах. Конечно, от НЕГО знает, который вот так, время от времени, напоминал и будет напоминать о себе... – Дорого, но не для таких, как Алик Концевич, – внушительно произнес бородатый. – У него даже самолет есть. Хочет получить права. Но только не у нас – в Италии. Там дешевле. – А кто это? – теперь уже я ввязался в разговор.

– Не слышали про Концевича?! Президент фирмы. Он нас и повезет. Сойдем на полустанке "Еловка" и – тр-р-р.

Одна из девушек, завистливо смотревшая на браслет Наташи (там как бы две золотые змейки сплелись, и четыре голубых камушка сверкают), вздохнула:

– Холостой, знает три языка.

– Главное не это! – сердясь, заговорил парнишка с усиками и бородкой. – Не побоялся пустить на свою территорию. Другие нефтяные бароны от нас, от экологов, как черт от ладана!..

По вагону шли два милиционера. Я напрягся. Если это люди Мамина, мы пропали – у них наверное есть наши фотографии. Милиционеры были угрюмы, небриты, вот остановились возле босого пьяноватого парня, который изображал перед соседками, что открывает пивную бутылку "глазом" – зажав жестяной колпачок меж скулой и бровью. Парень поставил бутылку на стол, смирно опустил руки, милиция прошла мимо.

"Может, нам с этими экологами и поехать? – подумал я, незаметно для прочих подмигивая Наташе. – В тундре нас никто не найдет."

– А как вы думаете, рабочие ему нужны?.. – спросил я. Я не решился сказать "музыкант" – вдруг студенты, любопытствующий народ, смотрели передачу "Час пик".

– Вряд ли, – значительно нахмурился широкобородый. – Он хорошо платит. К нему только по контрактам едут... Я зевнул и вызвал взглядом Наташу в тамбур посоветоваться. Если мы сойдем на полустанке, а вертолета еще не будет, придется ждать. А поезд уйдет. Что ж, не возьмет нас "барон" к себе – купим билеты на другой поезд и дальше покатим. – Как думаешь? – Ты мой муж, ты и решай... – рассудительно сказала Наташа. Рано утром мы сошли вместе со студентами возле заметенного до крыш крохотного поселка Еловка. Старики, скрипя деревянными лопатами, вычищали коридоры в сугробах. Сладкий древесный дым пьянил как водка. Ровно в одиннадцать по местному времени в сверкающем синем небе показался вертолет, он сделал круг, снизился над единственной улицей и поднял снежную бурю вокруг. Он завис, работая винтами, мягко присев лыжами на белый наст, не давая им провалиться. Открылась дверца – вылез, чуть пригибаясь, в легкой белой курточке и джинсах моложавый мужчина. Он, улыбаясь, быстро перебрасывая глаза, осмотрел девушек. И мою Наташа тоже. – Ну, отдаетесь в рабство? – спросил. – Прошу. – Но дело в том, что они не наши, – девица, которая раньше была бы комсоргом, показала на нас. – Он рабочий. И с таким высокомерием она это сказала... – Не совсем. У меня секретный разговор! – Я успел вклиниться во-время, ибо на лице хозяина вот-вот могло возникнуть выражение смертельной скуки. – Можно вас на семь секунд? То ли Концевича заинтриговали неожиданные "семь секунд", то ли Наташа понравилась... Смуглый, быстрый, он поиграл губами и шагнул в сторону. Я, стоя спиной к студентам и грохочущему вертолету, внятно прокричал: – Я – скрипач! Окончил консерваторию! Но могу делать и черную работу. – Лишь бы он не вспомнил про скрипача, о котором говорил по телевизору Мамин ( удивительное дело, народ запоминает именно такие слухи – кто украл, кто увел!). И поэтому я торопился с новой информацией. – Нам не дала пожениться ее мама. (Ах, надо было сказать не "мама", а "мать". "Мама" тоже опасное слово – близко к "Мамину".) Богатая стерва, директриса магазина. – Я врал и бил наверняка. Моему собеседнику, крутившему миллионами долларов, была, я думаю, смешна фраза о богатой матери Наташи. Так и оказалось. – Деньги... какая чушь собачья. Что выше любви? – У него запел в нагрудном кармане телефон. – Сорри. – Достал трубку, оскалился, как это делаю я, вслушиваясь. – Да. Сейчас еду. – И подмигнул с улыбкой, как заговорщик. – Альберт Иваныч. Будете моим личным музыкантом? А твоя жена – фрейлиной? Летим. "Там разберемся..." – я вскинул на спину рюкзак, схватил чемодан и повел под руку Наташу к елозящему на снегу вертолету. Что нас ждет? Внизу проплывали нефтяные вышки. Горел над трубами газ. В голове неотвязно гремела очередная песенка из ресторанного репертуара: "Стою я раз на стреме... держу в руке наган... И вдруг ко мне подходит неизвестный мне граждан... Он говорит: – В Марселе такие кабаки! Такие там мамзели, такие бардаки! Там девочки танцуют голые, там дамы в соболях... лакеи носят вина, а воры носят фрак..." И еще вспомнилась: "Постой, паровоз, не стучите, колеса..." Когда я теперь увижу маму родную мою, отца, сестренку?.. Внизу показался красный кирпичный городок на снежной целине с серыми надутыми полосами грязи, круглая площадка с флажками по краям, к которой, завалясь на бок, вертолет и устремился.

Нас встречали две машины со включенными фарами – синий длинный "форд" (вроде микроавтобуса) и "мерседес". Наташу и меня Концевич посадил в "медседес", а студентов – в другую машину. Жить всем нам предоставили номера в гостинице "Парадиз" для приезжих специалистов. Если бы не знать доподлинно, что мы вблизи полярного круга, ни в жизнь бы не поверил, что в тундре может быть такое великолепие: мебель-ампир из черного дерева, в ванной белый кафель, "лунные" шторы, телевизор "SONI", холодильник со спиртными напитками и минеральной водой. – Отдыхайте, вечером ко мне в офис на собеседование. В шесть вечера здесь уже темно, как ночью. Мы с Наташей пришли в длинное, старое здание с освещенным флагом российской федерации над крыльцом. Но и внутри все сверкало пластиком и зеркалами. На втором этаже в середине огромного кабинета сидел Концевич. Кивнув на черные кожаные кресла, он сказал: – Итак-с. Будут приезжать гости – вы... Алексей Иваныч?... играете, услаждаете слух. Пируем в ресторации – также... услаждаете... Плачу сто баксов в неделю... думаю, чаевые у вас будут не меньше. – Он повернулся к Наташе на крутящемся стуле с прямой спинкой. – Теперь с вами. На компьютере не работали? – Клавиатуру знаю, – изумила меня в который раз моя малышка. – Файлы могу находить. А вот насчет программ... – С программой поможем. Главное – нет программы партии. В зале смех. Будете тексты набирать и печатать. И по телефону отвечать. Как можно более нежно: "Алёу?.." Если не нежно, мне не нужно. – Он рассмеялся, вскочил. – Но это – днем. Он набрал номер. – Ты дома? Мы едем. – Отключил связь. – Муш-ш-ш покажет класс игры, а вы с мадам познакомитесь. Будете при ней, когда надо... а если что – выходить на меня по этому телефону. – И он протянул Наташе трубку с антенной. – Дарю. Вот так раскрывается, так закрывается. Можете по межгороду звонить... своей сердитой маме. – Концевич подмигнул мне. – Авось, простит, если узнает, что вы у меня работаете... В Сибири три человека, которых все знают... это я, это Россель на Урале и это... как его, бандит Мамин. Но в него вроде бы опять стреляли на днях... – И он посмотрел на меня и на Наташу с каким-то особенным интересом ( или это теперь мне так кажется в разговорах с кем угодно?). – Стреляли?.. – вырвалось у меня. И я постарался рассмеяться. – Я как-то видел по телеку... у него же сто охранников. И у самого, наверное, оружие в кармане... – Я все это говорил медленно, изображая пальцами пистолет, чтобы Концевич слушал меня и не оглянулся бы опять на Наташу – я думал, сейчас она упадет. – Если очень надо кого-то убить, убьют. – Произнес Концевич, гримасничая в такт щелчкам ключа, запирая кабинет. – Не во второй, так в третий раз... Против лома нет приема. Как там можно сочинить дальше? Против пули нет пилюли...

"Если Мамин мертв, значит, можно и вернуться домой... – звенело у меня в голове. – А вдруг он еще жив остался? А может, нарочно распустил слух? Сейчас так делают... чтобы народ зауважал... чтобы избрали во власть повыше..."

В полном смятении мы с Наташей поехали домой к Концевичу. Их коттедж в ряду других подобных строений из красного кирпича ничем не выделялся – двухэтажный, с гаражом сбоку и мансардой под высокой асимметричной крышей. Услышав гудок "мерседеса", на крылечко вышла в серебристой шубейке, наброшенной на плечи, женщина лет тридцати, с очень легкомысленным личиком. Но это лишь на первый взгляд. – Ах какие гости! – пропела она. – Это они, Алик? Вы играете цыганские напевы Сарасатэ? И мне пришлось прямо с порога приступать к работе... Вынул из футляра скрипку, футляр отдал Наташе. Вспомнив школу цыганского ансамбля, усмехнулся сатанинской улыбкой (это действует на слушателей) и, слегка комикуя, дергая плечами и встряхивая головой, в которой кружились огненные мысли "Мамин, Мамин...", выдал стремительную страстную мелодию – сразу из финала "Напевов". Наташенька сидела рядом с хозяйкой и вымученно улыбалась. Я думаю, Концевичи если и обратили внимание на ее дрожащие ручки, то решили – девочка устала из-за перелета. – Шарман!.. – промурлыкала хозяйка, когда я закончил. – Брависсимо!.. Не правда, Алик?