Текст книги "Очи синие, деньги медные"

Автор книги: Роман Солнцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

И случилось так в памятный вечер – простудившись на строительстве крыши коттеджа некоего вора в законе, я лежал на топчане спиной к раскаленной печурке, а Наташа сидела перед телевизором. К нам заявились наши новые друзья – хакас Алеша и великан Витя ( тот самый, круглоглазый, с топором за поясом.) – Ну, фурычит? – улыбнулся Алеша желтыми, почти коричневыми от курева и крепкого чая зубами, кивая на телевизор. – Нормалевич, – отвечала, подпадая под их тон, Наташа, вскакивая и садясь. – Три программы... – И переключила наугад.

И вдруг мы все на экране увидели Мамина. Он сидел, узкоплечий, сутулый, за столиком и улыбался, блаженно закрывая веки и выставив вперед длинные конечности. Алеша и Виктор вряд ли знали владыку наших мест в лицо, но моя Наташенька вскрикнула и пригнулась к коленям, словно ее кто укусил.

Я судорожно подыграл:

– Что, мышка?.. – а самого пронизала оторопь.

Валерий Петрович в прекрасном костюме, в украинской рубашке с голубыми крестиками по воротнику и на груди разговаривал со знаменитым телеведущим передачи "Час пик". Дело происходило, надо полагать, в Москве. Героем дня сегодня на всю страну являлся именно он, сибирский гость Мамин. Оглушенный невероятной встречей, я уловил только одно: Валерий Петрович баллотируется в Государственную думу на место выбывшего по причине смерти предыдущего депутата от сибирских регионов.

– Народ у нас хороший, патриотичный, – говорил несколько в нос, неторопливо Мамин. – Жить и работать во имя его – счастье. – Думаете победить на предстоящих выборах?

– А нам отступать некуда – за нами тайга, – улыбался гость.

Но, видимо, только мы с Наташей уставились во все глаза на экран, Алеше-то и Вите вряд ли Мамин был знаком в лицо, они стояли у порога, озираясь... Явно пришли попросить денег или водки. Лишь бы только гром сейчас не грянул, не назвали бы в телевизоре героя по фамилии... знаменитую фамилию наши гости знают. И тогда по нашему поведению что-то заподозрят. Надо немедленно переключиться на другую программу, но Наташа словно в обмороке пребывала, а я, как сел на лежанке, так и сидел, протянув руку к далекому регулятору. Правда, нарочито позевывал (артист доморощенный!) и медлил, не вставая, играл с огнем: а вдруг что-то еще услышим сейчас, чрезвычайно для нас с Наташей важное? – Как ваша семья относится, что вы собрались идти в политику?..

– Моя семья разрушена, как у многих россиян, преступным миром... Мою жену выкрали...

– Слышали. Примите мои соболезнования...

– Но я обещаю вот сейчас, перед всей матушкой-Россией: из-под земли вытащу мерзавцев... особенно этого... – Наташа и я, мы вместе, вскочив, попав пальцами на пальцы, переключили – с экрана грянули песню дымящиеся старые лысые мальчики с электрогитарами и барабанами.

Я резко обернулся к порогу – как они там. Расслабленно стоят. Кивнул, приглашая гостей к разговору. Алеша рассмеялся и потер пальцами – так и есть, пришли занять денег. Я протянул два червонца и, снова зевая старательно, пробормотал жене:

– Депутаты... херогаты... и эти тоже – педерасты с музыкой... Лучше бы нашла какую-нибудь киношку. Или – спать... я простудился. Гости канули за порог, на ветер с дождем, я босой запер дверь и обнял трепетавшую, как лист на ветру, свою маленькую подругу. – Тихо... Ну-ка включи снова. Но Мамина на первой программе уже не было – шла передача о народной медицине. Что он хотел сказать, начиная фразу словом "особенно"? "Особенно этого скрипача?" Ему ничего не стоило подробно обрисовать меня на всю страну, этому богатому, как Крез, человеку. И разве не могли услышать его дальнейшие слова все мои здешние соседи, живущие в других вагончиках и коттеджах? Тот же Вася-воробей в опилках, например? Он за деньгами не пошел, стесняется своего вида перед Натальей, но телевизор мог смотреть... И вдруг действительно Мамин сказал, что с его украденной женой некий человек со скрипкой, и что он озолотит любого, кто укажет на местопребывание негодяя? И Алеша может потом вспомнить, что видел среди ночи смычок над валенком... расхохочется и все поймет!

А о том, что любой из моих знакомых в лесном городке за деньги и водку продаст хоть мать родную, я прекрасно знал. Видел однажды, как они дрались – человек десять – роясь в листве, когда один из хозяев, современный крутой тип с пузом, насмотревшись, наверно, фильмов, бросил им как псам горсть металлических долларов... А как беззастенчиво корейцев обидели? Когда они объявились, эти молчаливые улыбчивые парни, поначалу мы все решили – китайцы, но нет, у этих – лица тоньше и терпения больше. Взялись за самую тяжкую, малоденежную работу – копку приусадебных участков, раструску навоза, долбление грунта под туалеты. Именно они тащили вручную кирпичи и доски туда, куда трудно подъехать автокрану. Но у большинства корейцев нет паспортов. Из каких краев и как они сюда добрались – трудно сказать. Но наверное, как раз по причине отсутствия документов они безотказны. Вот их и обобрали мои милые соседи, включая желтозубого Алешу. Как только корейцы закончили работу, и должен был с утра в воскресенье приехать хозяин их участка при деньгах, русские бомжи вызвали с трассы милицию... Видимо, такое здесь проделывалось не в первый раз. Милиция прикатила на машине ГАИ. Да какая разница? Сурово посверкивая глазами (мол, что за контингент здесь проживает?), румяные парни в форме ленивой походкой пошли меж строящихся коттеджей... Завидев их, корейцы в страхе убежали в лес и, надо полагать, сев на первый попавшийся автобус, уехали прочь... Явившийся к тому времени хозяин участка положенные за работу деньги отдал Васе-воробью и Алеше (ему-то какая разница, кому отдавать?), бомжи угостили гаишников водкой и еще неделю кутили за чужой счет... Нет, не такие у безобидные у меня здесь соседи. Что же делать? Да и не слишком ли легко я дал сегодня денег Алеше и Вите? Обычно, как и все тут, мы делали это неохотно, жалуясь, что самим не на что купить хлеба и вина... Среди ночи словно кто меня в спину толкнул – я разбудил Наталью и вынул наши деньги из-под матраса. – Что, бежим? – поняла она. – Ой, дождь со снегом...

Я глянул в сторону алешиного вагончика – темно. Наверное, спят, или уползли к знакомым на другую улицу, за оврагом, и там кутят. Оттуда нас не видно.

Надо немедленно уходить. – Золотко мое, – сказал я Наташе. – Шить умеешь? Давай, сделай мне карман... на трусах. – Я ей потянул стиранные. – Быстро.

А сам принялся собирать вещи в рюкзак. В окно что-то забелело, прошло мимо.

– Кто еще там?! – зашипел я, открывая дверь ногой и высовываясь. – Вот подниму парней!.. Но это валил снег. Вот и хорошо. Осень кончилась, пора птицам менять жилье. А то дождемся тут – приедут и тепленькими возьмут... В половине третьего в темноте, не зажигая света, мы оделись в дорогу и вышли на смутнобелый холодный снег. Я – с рюкзаком за спиной (там и скрипка внутри) и с чемоданом в руке, Наташа – с хозяйственной сумкой, куда мы сложили чашки, хлеб, мед в банке. Наташа хотела и зеркало взять, но его видно будет издалека. А закутывать было уже некогда. Впрочем, чтобы запутать следы, мы еще с вечера сочинили записку – оставили на сколоченном мною столике: "Алеша, мы поехали в Кемерово, Наташина сестра квартиру получила, зовет в гости." И для верности адрес выдуманный добавили: "Улица Маркса, 78 квартира 5-а." Наверняка же в городе есть улица Маркса... а если захотят искать, покуда найдут и поймут, что мы обманываем, пройдет время. Мы будем далеко. А пока что мы брели, оскальзываясь, по шоссе, совершенно в другую сторону – на север, к железной дороге.

18. СОН САБАНОВА

И снится сон – внутри огромной машины, словно кит, живой, бреду трубою жаркой, темной, бегу холодной, голубой.

И вдруг я слышу – здесь кувалда, грохочет, что ли? Приготовь разгадку... Это ж сердце, правда! Сжимается и гонит кровь.

Оно в рубцах... хозяин, верно, особо не жалел его. Гулял, кутил обыкновенно. Любил и бабье баловство.

Разодранное, будто ветошь, недолгий вынесешь ты путь... И вдруг я понимаю – это ж стучит мое, не чье-нибудь!

И эта печень – словно печка, в которой не осталось дров, – моя! И крайней плоти свечка – согнулась как бараний рог.

И выйдя под колпак прозрачный и различая – это глаз – я понимаю однозначно: все это я, в недобрый час.

И жить недолго мне осталось, хоть греюсь розовым винцом. Не столько старость, как усталость мне в ноги затекла свинцом.

Но что же делать, коль концерты консерваторские бедны? В домах культуры нету света... Заводам скрипки не нужны...

Играл я снова ту же "Мурку", смотрел я "синекожим" в пасть, но ублажал не только урку, а новую такую ж власть.

Играл столетним иностранцам, пилил на свадьбах, у гробов. И пил я, подгоняем страхом, и стал таков, сейчас каков.

Нельзя никак одновременно быть гением – и богачом. Иль ты блаженный непременно, иль ходишь с золотым ключом.

И я воплю в своей утробе, кляну ее, кричу давно: будь проклята в дубовом гробе! Или в овраге, все равно...

19.

Но бывают в жизни счастливые совпадения. Даже слишком счастливые... Если бы такое случилось во сне, я бы со страхом заподозрил коварные услуги Сатаны, за которые надо дорого платить.

А в жизни было так: шел на рассвете длинный автобус марки "Икарус" полный народу, с горящими фарами, с веселой желтой надписью на боку "Серебряный ключ". Высветив на безлюдном шоссе в лесу двух людей с грузом, автобус остановился. И приоткрыв дверцу, водитель закричал: – Залезайте – подвезу! Мы с Наташей смертельно устали – шли торопливо и безостановочно часа три, она в шубе, я в свитере и куртке. Снег валил, но нам казалось, он на лету уже и таял – так нам стало жарко. Мы нерешительно влезли в автобус – вдруг здесь какие-нибудь земляки, преследователи? Но народ ехал чужой и радушный. Для нас немедленно освободили два кресла, убрав с них сумки и чемоданы. И сразу же начались вопросы: кто такие да откуда... Нам пришлось, подстраиваясь под общий беззаботный тон, улыбаться, что-то придумывать. Эти люди ехали в "Серебряный ключ", расположенный на территории Томской области.

– Дом отдыха или санаторий?.. – Как, вы не слышали?! – А вы куда среди ночи?.. – А нас... нас в одном городе, в гостинице обокрали... и деньги унесли, и паспорта... – ответы я взял на себя. – А в каком городе? – Да лучше не вспоминать. – А что вы в такой плохой город заехали? – А понравился, небольшой такой, в тайге... Это ж наше свадебное путешествие... – Так лучше бы на море! – На море далеко и дорого, – кто-то уже поддерживал нас. – Да лучше бы к людям на постой... – Но, граждане, люди сейчас тоже разные... – А в гостинице, мы думали, в государственном заведении... – Да они сейчас все приватизированы! Может, хозяйка-то и ограбила... Нас клонило, прямо-таки давило в сон, и, возможно, поэтому вялые мои ответы показались людям искренними. Они жалели нас и стали приглашать в санаторий, где, конечно же, найдутся и для нас места... Зима, народу мало, путевки дешевые.

– А место – прямо сказка. Три горы... и серебряный ключ течет, – уговаривала нас круглолицая бабка. И смешливо хрюкнула. – Опять же очень полезно для любви... Там раньше отдыхали аж из ЦК. А до них, говорят, и графья всякие...

– А ты-то чего туда едешь? – засверкал железными зубами старик в соседнем ряду. – Тебе уж поздно о любви думать.

– Если тебе поздно, так мне как раз. А может, еще ты очнешься, из гроба встанешь... – Бабка продолжала, разглядывая мою красотку. – Девка будет отсыпаться, а парень дрова там колоть или еще что... главврач работу найдет. Кто по специальности-то? – Музыкант... – ответил я. – Интеллигент драный. – Гармонист? То, что надо! У него второй год нету массовика-затейника... Проси, чтобы бесплатно пустил.

Кажется, вариант наклевывался для нас в самом деле подходящий. Я буду играть вечерами всякие танго... А почему сказал "музыкант", а не сказал прямо "скрипач", вы же понимаете. Если кто-то из этих моих попутчиков смотрел передачу "Час пик", и если именно скрипачом назвал преступника (если назвал) Мамин, мы погибли...

– Там и пианино есть. Умеете?

– Запросто, – улыбался я, закрывая глаза, как это делает Мамин, перед тем как ударить. Но кого я могу ударить – я сидел, сжавшись, как мышка, верил и не верил нашему возможному счастью, теплой машине, добрым попутчикам рядом...

И самое удивительное – все сбылось. К обеду мы приехали под сказочным снегопадом в дивный сосновый бор на холмах. Подкатили к старинному, белому, с облупленными колоннами особняку. И нас встречал сам главврач – без шапки, в тренировочном костюме, худенький, как подросток, но с седыми короткими волосам, с ласковой фамилией Акимушкин. Узнав, что среди прочих есть и музыкант, раскинул объятия: – Всё ! Вы наш!..

Он выделил нам с Натальей двухместный номер с теплой водой, с туалетом – мечта после полутора месяцев жизни где попало. И главное – узнав, что у нас выкрали документы, только рукой махнул. Мы записались как супруги Ефимовы, имена оставили свои.

И еще была радость для нас – ни в одном номере санатория нет телевизора. Есть, правда, в кабинете у Акимушкина, но на экране ничего не разглядеть, кроме бегающих бесформенных пятен, – то ли серебряные горы вокруг мешают, то ли сигнал не достает досюда ни из Томска, ни из других сибирских городов.

А чтобы еще тверже закрепить в сознании новых наших знакомых историю наших мытарств, мы в столовой как бы между поведали, что убежали из Казахстана, там русских притесняют, но дело не в этом – отец у Наташи тоже русский, но не хотел отдавать за меня дочь... хотел за другого парня, и не только потому, что тот казах, а потому что у него более основательная профессия – строитель. И мы сбежали. Домашний адрес придумали такой: Кустанай, пр. Маркса, 21, квартира 140. Конечно, не дай бог, если среди отдыхающих есть ктонибудь из этого случайно названного города... Пара вопросов – и сразу поймет, что мы с Наташей там сроду не бывали. Но подробно нас никто ни о чем не спрашивал. Я думаю, пожилые женщины старались не беспокоить молодых – пусть, мол, радуются своему медовому месяцу... мол, все мы через это проходили... На танцах под мою скрипку они кружились, обняв друг дружку, иногда вытаскивали за обе руки старика с железными зубами или самого Петра Васильевича – так звали Акимушкина.

Славный он человек. Чтобы тоже наверняка поверил, что нас обокрали ( а значит, поверил и в отсутствие документов), я, пойдя с ним в сауну, показал свои трусы с пришитым карманом – вот, только тут сохранились кое-какие денежки на хлеб. А все, что было в сумочке жены... – Верю, верю!.. – тряс седой узкой головой главврач. – Вот змеи!.. Совсем не стало порядка на Руси!.. Пивка дернем?

И мы сели в предбаннике, двое молодых еще мужчин (ему не больше сорока) и запели:

Бежал бродяга с Сахалина

Звериной узкою тропой...

Петр Васильевич любил выпить, я тоже, но он жилист и скор, как заяц, – поспал полчаса и побежал вместе с краснощекими бабками, вышедшими на моцион, вокруг санатория... А я, если крепко выпил, боюсь не проснуться – и пью еще. Так получилось – я запил. Давно не входил в такой штопор. Может быть, причина в том, что отпустил страх... мы были с Наташенькой далеко-далеко от опасных людей нашего города...

Но народ прощает пьяниц, даже если страдает дело. Несколько дней я валялся в номере, ко мне заскакивал сам главврач то с баночным пивом, то с бутылкой шампанского, чтобы опохмелить и вытащить к народу на вечер танца. Но, не вставая с постели, неверными рукам я ему играл "Рондо Каприччиозо" Сен-Санса, а Петр Васильевич кивал, как кукушка в часах, и утирал слезы, хотя был, пожалуй, трезв... Скрипка – она ведь режет прямо по сердцу.

Мне снились страшные сны. Куранты Кремля отбивали мелодию "Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая..." Над кинотеатрами и ресторанами светились вывески: "Западло", "Шкары", "Фуфло", "Палец" и пр. Однажды среди ночи увидел – моя Наташа стоит возле постели и смотрит испуганно на меня.

– Ты что? – прохрипел я с трудом. – Почему не ложишься?

Она какое-то время молчала.

– Я боюсь... Ты так кричал... – И вдруг у нее вырвалось. – А вот он не пьет!

Спрашивать "кто" не имело смысла. Наша маленькая светлая сказка опять рушилась.

– Не пьет... – шепотом согласился я, скрючиваясь в постели от обиды. – Зато... режет людей, как холодец, да?..

Наташа закрыла лицо ладонями. Потом подошла ко мне, легла рядом, обняла.

– Прости... Ты меня не так понял... Я не должна была так говорить... Я тебя очень уважаю...

Конечно, я напугал ее. Вряд ли думала, что могу столь безрассудно пить. Да и в самом деле, так я болел всего два или раза в моей жизни.

Перешагнул через нее, поднялся с постели, пошел в ванную и принял долгий – с полчаса – ледяной душ. Я думал, потеряю сознание. Стиснуло голову, словно зажало между двумя дверями. Еле доплелся до кровати. Наташа меня закутала в одеяло (еще и наше, пуховое из рюкзака достала)... на рассвете я забылся. А вечером уже снова тренькал на пианино "Красный Октябрь" аргентинское танго и на скрипочке наяривал "Дорогой длинною и ночкой лунною..." И снова ощущение абсолютного счастья охватило нас. Сидя ночью в постели, обнаженный с обнаженною юной женщиной, я под сурдину тихо играл ей на скрипочке и рассказывал, рассказывал про нее – про мою главную любимую... – Видишь струны? Они разные. Эта, тоненькая, называется квинта... ми второй октавы... стальная. А эти три – жильные... толстая – басок, соль малой октавы... две средние – ре и ля второй октавы... Здесь струна обвита серебром, а здесь – алюминиевой ниточкой... – Зачем? – зачарованно глядя на меня, шепотом спрашивала Наташа – это она поощряла меня. – За три столетия поняли – надо именно так... чтобы звук богаче... На скрипке можно изобразить что хочешь... У Вивальди в его "Временах года" и кукушка, и щегол... Вот так! – Чуть касаясь пальцем струны, я изобразил смычком легкий посвист. – А это что? – Давясь смехом, на басовой струне, используя скольжение пальца, прием портаменто, воспроизвел лай собаки. – Бобик! – угадала Наташа.

– А это? – Быстро и легко закачал смычком то выше, то ниже подставки... Мяу!..

– Киса?

В дверь постучали.

– Товарищ музыкант... – раздался старушечий голос. – Вы или музыку играйте, или спать надо...

– Извините, больше не буду... – ответил я громко и погасил свет. Мы минуту помолчали. Но и в темноте не спалось, я продолжал, ведя тонкие пальчики Наташи по скрипке, объяснять. – Вот эта гладкая планочка вдоль деки называется ус...

– А это?.. – она перевела руку на мое горячее напряженное тело.

Мы совершенно счастливо прожили здесь две недели, но как-то днем к санаторию подкатили сразу три огромных автобуса, приехали угрюмые сутулые люди – шахтеры, с той самой шахты, о которой на днях говорили по "Маяку", она взорвалась и ее временно закрыли. А тех, кто работал на ней, спровадили в санаторий.

Добытчики "черного золота" стояли внизу, в холле, до вечера сердитой толпой, от них разило водкой и потом. Беда была в том, что не имелось свободных комнат, многие, кто должен был выехать, отсюда еще не выехали, многим из них за деньги главврач продлил срок проживания. И теперь приходилось ставить в номерах дополнительно по раскладушке. А нам, живущим здесь бесплатно, Акимушкин, извиняясь, предложил каморку под лестницей – там прежде хранились ведра и пылесосы.

– Горе с этими шахтерами!.. С того раза и одежда всякая осталась, и паспорта...Даже не запросят, чтобы вернуть. Все бастуют, на рельсы ложатся... Да и что сейчас паспорт – заплатишь червонец, и вот тебе новый.

Он сам помог нам занести в каморку кровать ( все же не раскладушку). Вода и прочие удобства – в конце коридора. Правда, в крохотном жилище имелось окошечко – размером с книгу.

Деваться было некуда, мы согласились.

Новый год встретили со всеми в зале. По просьбе трудящихся я рассеянно поиграл на скрипке милые старинные мелодии, стоя возле елки, увешанной стеклянными и бумажными игрушками.

Шахтеры сидели вокруг с бесстрастными темным лицами, которые не высветлит и серебряная вода. И трудно было понять, слушают они меня или нет. Когда я оказываюсь перед стеной непонимания, я волнуюсь, начинаю форсировать звук, сам при этом не нравлюсь себе. К тому же один из морщинистых мужичков буркнул в тишине:

– А чё ты дергаешься, как поплавок?

– То-есть?.. – я растерянно подошел ближе.

– Вот я видел, Виктор Третьяков играл – стоит, как морковь, а музыка льется... А ты и задом, и передом крутишь, головой трясешь...

– Понял, – пробормотал я, обжигаясь стыдом. Не прошли даром мои вечера с цыганским ансамблем, будь он проклят. – Попробую стоять, как морковь.

И я выпрямился, как положено, держа скрипку строго горизонтально, упирая ее в ключицу левого плеча в классической манере, именуемой "а браччо". Более не шелохнувшись корпусом, исполнил певучий романс Свиридова из кинофильма "Метель".

– Вот это другое дело!.. – заметил мужичок. Даже некий блеск пробежал по глазам угрюмых людей. Они мне немного поаплодировали. Еще немного бы поиграть – и они бы у меня захлюпали носами, но тут долговязый парень в истертой замшевой куртке, который все порывался включить принесенный с собой магнитофон, спросил:

– А это не тебя Мамин по телику ищет? С евойной бабой, говорит, сбежал.

У меня, наверное, лицо побелело. Вот это удар в самое солнечное сплетение. Но выручил чей-то уверенный голос:

– Так то цыган... а этот – какой цыган?!

– Да, да, он про цыган говорил... а этот наш, русский, – весело зашумели шахтеры.

Долговязый парень пожал плечами, включил магнитофон – и женщины потянулись танцевать.

Акимушкин, позевывая, глянул на часы, помахал всем рукой и ушел спать. Мы с Натальей переглянулись – пора и нам уходить. Я понял: это наша последняя здесь ночь.

– Иди, – прошептал я на лестнице жене. – Собирай манатки. А я сейчас...

Я быстро пронесся по темному коридору в кабинет главврача – он редко запирал его. И сегодня, конечно, забыл запереть.

В среднем ящике столе лежали те самые, забытые паспорта: красные, в прозрачных обложках, в зеленых... Я торопливо выбрал себе и Наташе документы с фотографиями, наиболее похожими на нас. Если что, я стану Лыковым Алексеем Ивановичем ( на фото я старше, мрачнее – шахтер, господа!), а Наташа – Еленой Михайловной Шагуриной, двадцати лет ( хорошо хоть нашлась такая среди отдыхавших здесь в прежние заезды). Фото словно с Наташи и делали, только губы подмазать порезче и бровки опустить.

Теперь задача – как выбраться из этой тайги к железной дороге. Пешком – это же сколько мы будет идти.

На рассвете, смертельно боясь распросов, мы разбудили Акимушкина. Он не понимал, почему мы уезжаем...

– К маме она захотела... соскучилась по маме... – бормотал я, то пряча взгляд, то старательно глядя в серые наивные глаза Акимушкина. – Привыкла каждый день с ней советоваться... Придется и мне привыкать к теще.

Акимушкин хохотнул, обнял меня и поцеловал ручку Наташе. Мы сели в широченную кабину санаторского грузовика – водителю сегодня все равно ехать за продуктами на железнодорожную станцию.

Всю дорогу я оглядывался – казалось, вот-вот нас догонят... Есть такая дивная мелодия – ею начинается сороковая симфония Амедея Моцарта. Еще немного... еще, еще немного...

И все обошлось. Слава Богу, если он есть. Вечером, глядя на "дрожащие огни печальных деревень", мы уже катились в теплом чистом купе скорого поезда №2 в сторону Новосибирска. Молодые муж и жена – Шагурина и Лыков. (А то, что в ЗАГСе не проштемпелеваны паспорта – кому это нынче интересно? Может, мы в церкви повенчаны...)

И опять же слава Богу – поезд идет без долгих остановок, шахтеры на рельсах не сидят.

Едем. Но куда?..

И я вспомнил, вспомнил – лет пять назад из нашего города уехал в Новосибирск музыкант-ударник Тёпа. Степан у него полное имя, но он выговаривает свое имя нежно – Тёпа... "с" почти не слышно. Тёпа он и был. Тихий, со смущенной улыбкой, лысый, в черном свитерке, белоголубых джинсах... Но садился за свои барабаны и тарелки – и преображался, как бес. Бывает же такая страсть. Мог часами стучать, дребезжать, звенькать, урчать своими деревяшками... Мы с ним не раз ходили на халтурку в ДК 1 мая и в парк. Можно сказать, дружили.

Сунемся-ка к нему. Убежден, Тёпа не женат. Какая жена выдержит такое соседство.

На рассвете, сойдя в Новосибирске и вызвонив через 09 адрес Богомолова Степана, мы поехали к нему на такси. Будет обидно, если Тёпы нет дома или он не примет нас... Обратно на поезд мы уже не успеем – пропали билеты, взятые до Омска.

Но Степан оказался дома! Увидев меня в дверях, да еще не одного, а со смазливой девчонкой, радостно зашептал, отступая в прокуренную холостяцкую квартиру: – Кто стучится в дверь ко мне с толстой фляжкой на ремне?

Он был в майке и трико, моргал не проспавшись розовыми глазами и как бы даже раскланивался, как после концерта. – А подружки у нее нет? – был первый вопрос, и лысый барабанщик захихикал.

Стоит ли подробно рассказывать, как несколько дней подряд мы пили дешевое красное вино и травили анекдоты про музыкантов. Я для Наташи вспомнил чудесный, на мой взгляд, анекдот про дирижера Тосканини:

– Рассказывают, выйдя к оркестру, прежде чем начать дирижировать, великий Тосканини доставал из жилетного кармана крохотную записку, прочтет, спрячет и лишь потом взмахнет дирижерской палочкой... Что это у него было в кармане? Талисман? Письмо от любимой женщины? Когда маэстро умер, бросились доставать записку... А там написано: слева – скрипки, справа – виолончели. – А он что, не мог запомнить? – спрашивала, звонко хохоча, наивная малообразованная Наташа.

Тёпа с улыбкой подмигивал мне: "Класс!.." Ему всегда нравились глупенькие женщины. А может быть, он подозревал, что уже воспитанная мною девчонка валяет дурака.

– Давай-ка, сыграем ей! – и мы немедленно устраивали концерт джазовой музыки, если можно назвать джазом мои каденции на темы всех любимейших на свете мелодий, поддержанные громоподобной работой Тёпы – набор барабанов и прочих устройств стоял у него на некоем возвышении в углу. Играя, Тёпа подпрыгивал, дергался, гримасничал... А над ними висела довольно-таки похабная картина, написанная маслом, изображающая лысого человека (Тёпу), сунувшего голову в оскаленную пасть льву, который ( лев) при внимательном рассмотрении оказывался женской маткой... впрочем, и сама дива с грушеобразными грудями здесь присутствовала... но почти все тело ее как бы утонуло в тени...

Наташа музыку слушала, изумленно открыв рот, а как узрела картину на Тёпой , испуганно отвернулась. И больше вверх не взглядывала. По моей молчаливой просьбе Тёпа картину перевернул – на изнанке суриком было небрежно написано: Лаврин И.А. "Осень". 75х110.

Но я видел – развеселая обстановка, в которой жил Тёпа, потрясла Наташу. Понравилась та небрежность, с которой он пропивал деньги, раздавал полудрагоценные камни – агат, кошачий глаз и прочие – он их насыпал моей жене целый мешочек... И мешочек-то был бархатный, с пояском, который затягивается... И сам Тёпа нравился Наташе. Как он шепотом сам себе подпевает во время перестука по тарелкам и барабанам на английском языке:

– Y lave, lave, lave... – и вдруг на русском. – Пиф-паф!

Наташа никогда прежде не бывала в мире богемы. И она легко приняла с первого же дня сальные шуточки Тёпы, высказанные интеллигентским говорком, без каких либо эвфемизмов, ей льстил его журчащий смех в ответ на любую фразу Наташи, при этом он показывал ей и мне большой палец: мол, какая молодчина. Но вряд ли он слушал, что она лепечет, – просто радовался, что рядом дышит такая свежая молоденькая женщина.

Наконец, и ему захотелось, я понял, пообнимать горячую тварь, как он выразился, – позвонил и привел вечером грудастую рыжую тетку в расстегнутой дубленке. Та увидела Наташу – и сразу к ней. – Ой, какая малявка, котенок на лавке! – Дубленка летит в угол. – А какой размер у тебя бюстгальтер? – Кофту – не глядя на спинку стула. А сама бесстыже смеется. – У меня – как у Синди Кроуфод... А под какую музыку с любимым чики-чики-чик? – Она уже знала, что я скрипач. – Или ему несподручно при этом играть? А можно на коленки... – И обратилась ко мне. На щеках, как розы, румяна. – Почему твоя пятиклассница молчит? Еще классику не знает? Трудно сказать, что больше обидело Наташу. То, что ее обозвали пятиклассницей, или то, что она "классику не знает". – А под "болеро" Равеля сама не пробовала? – вдруг выпалила Наташа, вскинув голову. Конечно, трезвой не стала бы препираться, а вот у пьяненькой вырвалось. Этот Тёпа, перед тем, как привести свою женщину, заставил нас выпить за удачу, хохоча и подмигивая.

Брякнув про "болеро", Наташа тут же и растерялась. – О, о!.. какая школа! – завопила обрадованно шумная гостья. – Да, да, там так страстно кончается. – И кивнула Тёпе. – Надо взять на вооружение! – И мне тоже кивнула со знанием дела. – Хороший, хороший выбор.

Я промолчал. Нет, не со мной Наташа спала под эту музыку, "болеро" Равеля я ей не играл. Ишь, какие новости про Мамина высвечиваются... Не зря он в нашем разговоре про Моцарта и Глинку ввернул. Значит, у него дома и вправду классическая музыка имеется. Наверное, лазерный проигрыватель стоит.

Дина (так звали знакомую Тёпы) от хохота свалилась на колени барабанщика. Наташа вопросительно зыркнула на меня синенькими глазками – поняла, что непоправимое сморозила. Ну да ладно, простим. Вправду еще глупа, как пробка.

Так мы прожили у Тёпы дней десять, дышали гнусным дымом и запахом небрежно погашенных сигарет ( и Тёпа, и Дина курят), спали на нечистых простынях... И что-то новое возникло в наших с Натальей отношениях.

То ли я обиделся на нее за то, что слишком легко она вошла в легкомысленный мир богемы, позволяет Тёпе целовать себя в губы, в пятку ( он шалун), и она мою обиду почувствовала... А то ли дело в том, что Наташа опять вспомнила о Мамине, вспомнила, может быть, еще с какой-то неведомой мне хорошей стороны... Так или иначе, она загрустила.

Надо было что-то делать, на что-нибудь отвлечь друг друга. Я принялся было снова рассказывать о скрипке... как ее делают, какие сорта дерева берут, как сушат, но Наташа плохо слушала. – Своди на концерт, – попросила она. И я обрадовался. В конце концов, сколько можно пить, хохотать... Да и от Дины подальше.

Мы побывали в органном зале, бывшей церкви. Потрясающе играл Баха и Франка молодой музыкант с кудрями из Питера.

Филармонический концерт мне понравился меньше, но Наташу потряс огромный оркестр. Тем более, что мы сидели близко. – Ой, сколько их... А это какой инструмент? А тот, вроде толстой колбасы? А большие скрипки – виолончели?..