Текст книги "Очи синие, деньги медные"

Автор книги: Роман Солнцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

– Самым знаменитым мастером, изготовлявшим скрипки, был Страдивари. Он жил в Италии. Вот он ходит, рассказывают, вдоль заборов, пощелкивает по доскам, выстукивает... звук понравился – оторвал доску и унес домой. И никто на него не обижался. Понимали – из этих деревяшек он делал скрипки, которые стоили дороже золота... Конечно, я не призываю вас отламывать чужие доски, – вдруг стушевался Андрей, увидев, как насмешливо смотрит на него старик. – Я к тому, что талантливые руки могут из ничего сделать что-то очень хорошее... Один бездарный мастер купил у него самую бесценную скрипку, разобрал на части, чтобы из таких же частей повторить самому... Но его скрипка не пела, а визжала, хрипела... Даже дети Страдивари, от которых отец не прятал своих секретов, не смогли создать такие волшебные инструменты. Это дар божий... И любой талант – дар божий...

– Талант принадлежит народу... – погрозил пальцем лысый старик. – Он дан вам народом, через школы... через родителей...

– Да, да, – кивнул Андрей, лишь бы отвязался человек. И продолжал, обращаясь к детям. – И в каждом из вас он есть... надо только понять, в чем он...

Когда, наконец, вся эта мука – напряженные глаза детей, поминутные попытки круглоголового старичка перевести разговор на политические проблемы – кончилась, и можно бы убежать, воспитательница взяла гостя под руку, обмякшего, будто ослепшего, и повела в комнатенку дирекции, здесь же, на задах столовой.

В кабинете стояли двухтумбовый стол, два стула и складские весы. В углу белели метровые мешки с чем-то сыпучим. Криво висел портрет Макаренко.

Женщина достала из-за стола и протянула музыканту тяжелый полупрозрачный пакет размером с подушку.

– Это что? – смутился Андрей.

– У нас нету денег, – жалостно заглядывала ему в глаза Вера Александровна. – Мы – товарами. Вы уж извините, Андрей Михайлович, просто так отпустить не можем. Мы же знаем, что и людям искусства кушать надо...

– Нет, нет!.. – Андрей попятился, споткнулся о весы.

– Сами дети так проголосовали, не верите? Они же все теперь понимают... – Женщина держала перед ним мешок. Веко с ячменем на ее левом глазу дергалось.

– Что там? – в сотый раз краснея в этом заведении, тихо спросил Андрей.

– Сахар. Манка.

– Я не ем сахар и не ем манки.

– Ну, хоть что-нибудь возьмите! – Воспитательница повела взглядом по комнате.

Андрей топтался у самой двери.

– Чего они не едят?.. – наконец, с кривой улыбкой выдавил из себя. – Чего не любят?

– Морскую капусту, – легко ответила женщина. Рассмеявшись, показала на подоконник, на котором высилась горка жестяных банок с зелеными наклейками.

Но только раскрыла она зев пустого пакета с Кремлем на боку, как на пороге возник бритоголовый старичок, в руке он держал лист бумаги.

– Нет, нет... – запротестовала воспитательница, вдруг перейдя на тоненький голосок. – Умоляю вас, Владимир Ильич!.. мы договорились обо всем этом в следующий раз? Вот, берет только капусту... говорит, то, что дети не любят.

– Это он молодец. Хотя морская капуста тоже полезна, – закивал старичок, с сожалением убирая документ в карман. – Вы играете на свадьбах и похоронах, молодой человек. Ничего, скоро сыграете на похоронах этой власти. Вы же не можете поддерживать власть воров? Разрешили воровать. Ленин разрешил производить и торговать, а эти – воровать. Кто успел, тот и съел. – Он ухмыльнулся до ушей и достал белый платочек. – На деньги, которые выделил коллектив, получится... банок десять?

– Возьму три, – отрезал Сабанов. – Раз уж вы настаиваете. – И, кивнув воспитательнице, зажав подмышкой футляр со скрипкой, с гремящим пакетом в руке выбежал вон из деревянного дома, чтобы не видеть больше, как этот старик будет протирать до блеска свои молодые белые зубы.

И вообще, Господи, как все это мучительно!

Нужно ли говорить, что теперь, оказавшись на улице, Андрей вмиг опьянел. И побрел медленно, не зная сам, куда ноги приведут.

"Почему же я не спорил с этим старым хреном? – начал он вяло упрекать себя. – Сегодня есть главное – свобода. Да, да, но почему стыдно об этом говорить?.. Особенно в детском приюте. Старик закричит: свобода от родителей?.. свобода от нравственности?.."

И увидел, что стоит возле магазина, того самого супермаркета, где вчера встретил набрызганную духами, намалеванную – словно в белой маске актрису японского театра – юную дурочку с глазами, высокомерно глядящими сквозь всех. И подумал: "А вдруг она и сегодня тут что-нибудь берет?" И сам себе признался, что девочка – красоты невозможной.

И вдруг его обожгло: "Болван! Да она из таких же сирот, каких ты сегодня видел! Ее удочерили! Нарядили! И учат ни с кем не разговаривать. Идиот! Вот кто она!.."

И она показалась в дверях супермаркета – да, да, это не кто-нибудь другой!.. – видимо, все уже купила и собралась домой. Одетая точь-в-точь как вчера, намазанная как вчера, только личико грустнее да синевы вокруг глаз побольше. Может, приемные родители поругали, а то и побили ее.

"Да, да, как же я сразу не заметил! Она и шагать-то старается, как модели на подиуме, бедрами вперед. А смотреть на других людей просто боится."

Опьянев почему-то еще сильнее (надо было поесть каши-то, поесть!), Андрей с футляром в одной руке и брякающим пакетом в другой, тащился следом за девчушкой. Остановить. А о чем спросить?

Она шла по прямой, высоко подняв голову. Андрей вспомнил, как в приюте детей учат не торопиться к столу, а в столовой – держать вилку в левой руке. Она тоже учится держаться, как воспитанная юная дама. Конечно, детдомовская.

Ах, как хорошо – на пути светофор! Да здравствует красный цвет даже в эру демократии! Все остановились – и, представьте себе, красотка тоже. Андрей, пользуясь моментом, чтобы получше рассмотреть ее, быстро ступил на асфальт улицы в полосах "зебры", и этак лихо повернулся к своей возможной судьбе... Ведь ничего на свете нет случайного, ничего нет случайного! Увы, юная мамзель с белым накрашенным личиком стояла, слегка морща лобик и глядя сквозь Андрея, словно он был стеклянный.

Впрочем, пауза не затянулась, Сабанова тут же едва не сбила машина – за спиной завизжали тормоза... зашипели колеса, как сало на сковородке... И грянули хриплые выкрики:

– ... твою мать!.. мать!.. мудак!.. Ты чего тут?.. обосрался, чего стоишь?.. мать!..

К счастью, не оказалось рядом милиции, забрали бы музыканта... ведь еще и нетрезвый... Ах, если бы забрали – девица, возможно, обратила бы внимание на уводимого в наручниках... хоть засмеялась бы вослед... Но вряд ли! Минуты две уже гремел, как гром из облаков, русский мат-перемат со всех сторон, а незнакомка и бровью не повела – все так же стояла, наморщив озабоченно лобик, перед несносным красным светофором. Спокойно, как умудренная жизнью старушка.

А может, она и есть старушка??? Ей сделали подтяжку на морде или как там называется? И ей уже ничего не интересно?

В секунду, когда загорелся желтый, и красотка с удовлетворением уже чуть подняла правую ножку в синей туфельке с синими камушками на ремешке, чтобы ступить на асфальт, Андрей нарочито громким, актерским голосом спросил – правда, глядя в сторону – на случай, если она оскорбит насмешкой ( а он тут же ответит, что обращался не к ней, а... к кошке, рыжей, безухой, которая сжалась возле дымящей урны):

– Вы тоже – любите – немецкие – сыры?

Не слышит!!! Может, глухая? Говорить говорит, но не слышит? Прошла мимо, вильнув бедром. Наверное, ей папа наобещал в мужья красавца шотландца или негра с золотым гнутым ломом на шее. Может, именно такому гостю в доме и несет юная раскрашенная особа всякие вкусности из магазина. Ступает звонко по каменной земле, не глядя ни вправо, ни влево, отчуждая всех.

Андрей снова обогнал ее и, дурашливо раскинув руки с футляром и пакетом, замычал в лицо:

– Слушай, давай я тебя удочерю? У меня тебе будет лучше! Я из тебя человека сделаю!

И только тут незнакомка словно споткнулась, ее глазки быстро – словно в молнию – раза два заглянули в душу Андрея – и отлетели:

– Вы с ума сошли, – тихо сказала она. – Я – женщина. Пропустите.

– Ну-у, если женщина... – Андрей никак не мог понять, что его с такой силой тянет к пустенькому существу. Хватит же, болван, отойди в сторону. – Если женщина – выходи за меня... Я буду любить тебя больше, чем твой миллионер. – Он продолжал бормотать скорее по инерции. – Буду любить как небо – и птиц... как попугай – музыку... А?

Ничего не ответив, только снова озабоченно наморщив белый лобик, она скользнула мимо – и, нажав на кнопки, скрылась за железной дверью подъезда краснокирпичного дома с арками и башенками – он недавно тут вырос, на проспекте Мира, прямо в центре города. Вот оно что. Действительно, жена богача.

Шел бы ты подальше, Андрей, пока тебе рыло не начистили, в скрипку не нассали, да еще твоими же банками с капустой в спину не засадили.

И правда – он услышал негромкий насмешливый голос:

– Чё ищешь, парень? Вчерашний снег?

Обернулся – двое громил, впрочем, с добродушными лицами, в зеленых шелковых спортивных костюмах. Да, он их уже где-то видел. Это ее охранники? Ну, тут и вовсе круто. Вали домой, Андрей Сабанов. Кто ты такой для таких девушек?

И он побрел домой – со своей дешевой скрипкой в футляре и тремя банками морской капусты...

4. СОН САБАНОВА

И я спускаюсь к Вельзевулу. В аду вокзальный душный гул. Сидит, ружьишку дуя в дуло, на старом стуле Вельзевул.

Мычит, ногой бутыль катая. Лицо – как кованая медь. О чем спросить бы негодяя? – Могу я раньше умереть,

знаком с шагреневою кожей... Добавил бы таланту мне! Моргает тускло глаз заросший, как ноготь мертвеца на дне.

– Не прыгай предо мной, как заяц! Итак, я помогу тебе – но дашь, о чем и сам не знаешь, чему лишь быть в твоей судьбе.

(Чего еще я сам не знаю? Что явится в судьбе моей? Да вряд ли... только скука злая да пара скомканных рублей.

Давно я одинок на свете, давно в ночах я одинок. И может быть в моем ответе одно согласье, видит Бог.)

И сатана рычит довольный: – Коли согласен – по рукам... И только в сердце стало больно, как будто побывал он там.

Зато идти по красным углям не жарко и не трудно мне... И вот к себе вернулся утром – а что же это на стене?!.

Висит посол нечистой силы – моргает глазом паучок... Нет, показалось. Отпустило. Я все ж договориться смог!

А он того не знает – знайте! – жизнь моя в будущем пуста... А я прибавил ли в таланте? О, пятипалая звезда!

Рука работает на скрипке, как десять самых быстрых рук. Но почему же без улыбки стоит во тьме мой старый друг?

Но почему же звука нету – хоть весь я изодрал смычок? И я кричу живому свету: какой же в договоре прок?!

И вдруг встают сверкая залы, где лампы – будто виноград, где мчится – на меня, пожалуй – аплодисментов водопад!

Дворцы Парижа, Вены, Бонна... газетный снег... радиогам... И только сердцу больно, больно, как будто побывал он там...

5.

"Все бред. Возможности упущены. И мы не Моцарты, не Пушкина. Если бы в свое время не жил в сырой избе на свайках у болотистой протоки... да и другой наш сельский дом возле оврага был не лучше – весь в щелях... если бы уехал в молодости учиться в Ленинград, а ведь советовал один бывший ссыльный музыкант, дед с лицом Мефистофеля, даже адреса питерских коллег предлагал... Впрочем, и Питер – сырой город... и дело не только в артрите... В конце концов, полечился бы на грязях... совсем рядом есть озеро Учум, многие музыканты приезжают руки-ноги там погреть... Вот если бы ты умел верить в себя, сковывать свои нервы... не падать в обморок, когда работа идет не так прекрасно, как хотелось бы... если хладнокровно медлил бы, не летел на сладостный огонь – женился не на Людмиле, а на девушке высокообразованной, нежной, которая любит музыку... если бы... то был бы сейчас не Андрей-скрипун, а маэстро АНДРЕЙ МИХАЙЛОВИЧ САБАНОВ. Не таскался бы по свадьбам-панихидам... Если бы."

Все – если бы. Да у самой матушки-России каждое десятилетие в судьбе это "если бы"! Но что на Россию ссылаться? Тебе кто мешал?..

Поел с хлебом морской капусты, запил водой из-под крана и сел у окна, подперев лицо ладонью, как Аленушка у озера на картине Васнецова. Его и дразнили в детстве девчонкой. Он был, как девчонка, хил телом, его били ровесники. Но упрямый и бледный, отрастив волосы до плеч, Андрейка постепенно отвоевал себе пространство в стороне. По настоянию матери пошел учиться в седьмом классе еще и в музыкальную школу, которую закончил на пятерки. Всегда на чем-нибудь тренькал – на пиле, когда дрова пилили, на стаканах, налив в них разное количество воды...

"Но разве тебе не везло? Мама, продав теленка, не тебе купила в детстве скрипку-четвертинку? И все в деревне вокруг терпели, когда ты во дворе пиликал на ней до ночи. Даже Райка, рыжая дворняга, тебе подвывала... Все впустую. Ничего из тебя не вышло. Ты – посредственность. Способная посредственность."

Уже тогда от боли в пальцах мутилось сознание... переигрывая, торопясь, доводил себя до бешенства... и нет, не тщеславие подгоняло, било в спину кнутом – страсть к совершенной игре. Падал возле дров, жевал в бешенстве опилки... И опускались руки, неделями ничего не делал. Шлялся с двоечниками из младших классов.

Получив "аттестат зрелости", по совету сестры без особой надежды поехал в город, в недавно открывшуюся консерваторию. И его в этом огромном белом доме с колоннами и зеркалами – бывшем дворянском собрании – приняли с первого захода! Профессор, похожий на Чайковского, проверил слух и внимательно осмотрел пальцы бледного сутулого парнишки... Ласково посоветовал немного укоротить космы: "Попадет волос под волос смычка – запутаетесь как ведьма..."

В школе Андрей не блистал знаниями, а здесь не пропускал ни одного занятия – не только сольфеджио и прочие обязательные уроки, но и бегал на класс композиции, он помнил – Паганини был еще и композитор... И профессор Куликов поощрял Сабанова – и Андрей делал, по словам учителя, грандиозные успехи, играл соло на студенческих вечерах... Но неожиданно Куликов упал на лестнице консерватории, умер от разрыва сердца. А новый учитель – старец Рокетский со впалыми щеками (они у него как эфы на скрипке) из Одессы – сказал, что Андрей не так держит пальцы, слишком шикует смычком, надо строже:

– De'tache', если оно связное, должно быть плотным, как кирпич (это про серию кратковременных штрихов смычком)... А пиано не должно быть рыхлым, как сидение дивана... – Одним словом, начал переучивать. И дело у Андрея пошло наперекосяк.

И не с кем было посоветоваться. Друзья-завистники с ухмылкой отворачивались: каюк любимцу Куликова... Ему б уехать в Ленинград, где командуют несколько "куликовцев", но Андрей нерешителен... А дома в селе трагедия – даже письма получать оттуда мучительно... Сабанов-старший, служивший в милиции райцентра небольшим начальником (пожалуй, даже сейчас Андрей затруднился бы назвать должность), был уволен по причине задиристости: толкнул кулаком в грудь сослуживца, который ругал Сталина. Старику бы радоваться, что теперь сокращения проводятся тихо, без расстрелов (вон что пишут про его любимые 30-50-е годы!), а он запил. Еще вчера ходил надутый, важный, подолгу отчитывал пьющих плотников, заваливших улицу обструганными бревнами, а теперь сам стоял у какого-нибудь оврага, глядя вниз, покачиваясь и скрежеща зубами. То ли от срама сгорал ( отстранили от власти! Люди могут подумать: тоже – из-за пьянства! А его – по политическим мотивам! ), то ли не представлял себе, каким еще делом может заняться – власть, даже маленькая, многих в России развратила...

Мать Андрея, тихая ласковая женщина, призывала к смирению, указуя на иконы, лила слезы, уговаривая Михаила Илларионовича не писать больше никуда писем, а он писал. Наконец, отца устроили на работу по линии сельского хозяйства в райисполком, но он продолжал оскорбленно отчуждаться от мира. Андрею еще в школе было совестно за него – надо же, уважает кровопийцу в кителе! Портрет его держит в избе над столом...

Сестра Андрея Лена ( она старше его) с радостью уехала в областной город, вернее даже – в закрытый пригород на окраине, куда и при желании приглашающей стороны не всегда и всякого пустят – вышла замуж за инженерафизика Диму. Отец пару раз наведывался за сорок километров пьяный на КП, показывал стертые красные корочки, но его вежливо разворачивали обратно, в родимое Старо-партизанское. Правда, иногда дочь сама являлась, привозила диковинные в те времена в сибирской тайге апельсины...

К Адрею же в городе отец не заезжал – не тем занимается волосатый сын. Когда Андрея с четвертого курса консерватории забрали в армию, в пехоту ( пойти в военный оркестр он не захотел – и поступил, упрямец, глупейшим образом!), то узнал из писем матери: Сабанов-старший едва не умер, сильно болел, говорить не мог – только мычал. Но зато, как писала мама, прекратил пить водку – засел сочинять самую правдивую историю современной России, за каким занятием и застал его сын, вернувшись из армии.

Важный, лысый, в очках, как тот говорун с бумагой из детского приюта, отец показал сыну пять школьных тетрадок: там все было расписано по годам – участие М. И. Сабанова в войне... участие М.И. Сабанова в восстановлении народного хозяйства страны... борьба М. И. Сабанова с хулиганами и ворами... В последней главе он, как истинный сталинец, проклинал за распад СССР Горбачева и Ельцина... Анафема, писал он, "Иуде с отметиной"... Анафема – "Беспалому"...

Дочь звала, и мать не раз предлагала старику перебраться в закрытый город – там снабжение лучше, нет преступности, да и некому водиться с народившимся внучатами. Но отец бунтовал в своем райцентре, где даже элеватора нет, зерно возят в соседний район, а имеется лишь воняющий на всю округу рыбзавод да не менее вонючая маслобойня... Сабанову-старшему все мнилось – вспомнят о нем, вспомнят и с пионерами под оркестр придут, попросят прощения. Но никто к нему не приходил... бывшие секретари райкома все куда-то подевались – говорили, в бизнес ушли... И наконец, старик согласился-таки переехать к дочери как в изгнание – и то лишь ко времени, когда волна бедности и бандитизма достигла и секретных зон. Мать увезла его, почти уже невменяемого, жалкого, что-то невнятно бормочущего, с мокрыми кривыми, как волнушки, губами, за колючую проволоку.

А Андрей... что Андрей? Да ну его как пистон под курок, и вообще всех этих музыкантов и поэтов! Михаил-то Илларионович мечтал: сын станет генералом и всем врагам великой страны покажет, где раки зимуют... Надо – и до Индии дойдет. Правильно призывает политик Жириновский. Даже не верится, что у Андрея отец с такими смешными взглядами... Если бы старик нал, что для сына тягчайшими днями в жизни оказались именно два года в армии. И не из-за учений на морозе, не по причине чистки сортиров и не по причине прочих прелестей службы. Нет. Из-за хамства полу-офицерья , из-за унижений и поборов, которым "деды" подвергают первогодков, из-за страшного закона: "Молчать, пока зубы торчать!.." А уж юмор армейский! Андрей никогда не забудет:

– Девушка – консервная банка, один раскрывает, другие пользуются.

– Что такое девушка? В 16 лет – дикая, как Австралия, в 17 – жаркая, как Африка, в 18 лет – открытая, как Америка, в 19 лет – разбитая, как Германия.

– Лучше слышать вой шакала, чем клятву девушки.

– Снимай ремень и бей в п-здень... Ха-ха-ха!.. Га-га-га!.. Гы-гы-гы!.. – Самые низменные чувства вместе с черными кишками через рот выворачивает эта армия. Правда, говорят, в войну иначе...

Отец мог бы рассказать – он-то совсем юнцом попал на фронт, в 1944-ом. Но уже вряд ли расскажет – Андрей для него стал чужим, можно сказать, политическим противником, понимаете ли (его любимое выражение "понимаете ли"). После развода сына ( и кого узнал о разводе? Наверно, земляки из села, заезжавшие к Андрею переночевать, доложили...) прислал писульку с каракулями, напоминающими колючую проволоку: "Как можно рушить ячейку государства?! Это влияние буржуев с их "свободой" любви!.." Андрей отбрил в ответ: "А как же тогда твой Ленин и его отношения при живой Крупской с красоткойреволюционеркой Инессой Арманд?"

Лысый угрюмый батя не ответил. И более не писал сыну. Верно, окончательно и бесповоротно обиделся на сына. И теперь сочиняет, как Пимен, шестую тетрадь – про Чубайса и прочих демократов...

И остался Андрей один-одинешенек в России. Где друзья по консерватории? Самые талантливые – опять-таки в Питере и в Москве. А с бездарностями встретиться, водки купить? Захохочут, как вороны: "Снизошел?! Ну и чем ты лучше? Сшибаешь, как и мы, червонцы..."

О многом сегодня вспомнил Андрей после встречи в детском приюте (никак из головы не выходит мальчонка со скорбными губками)... До ночи просидел, думая и о своей надломленной жизни...

Мимо окна, жужжа, быстро летели подростки на шариковых коньках ( "А мы когда-то на велосипедах ездили"). Промелькнули на бешеной скорости округлые таинственные иномарки. Наверное, в одной из них сидит, блаженно вдавившись в богатое кожаное кресло, и та девица с набеленным личиком. Идиотка.

Ничем не лучше бывшая жена – грудастая, холодная, как пингвин... Когда уходила, Андрей отдал ей телевизор – смотрите свою политику! У него есть свое высекание огня из кремня – скрипка. И уже давно не интересовался новостями, разве что местными. Если застрелили какого-нибудь банкира или хоронят ветерана в орденах – из разговоров в толпе скрипач похоронного оркестра что-то узнавал... Страна катилась черт знает куда.

Правда, Людмила оставила бывшему мужу старенький "кассетник" – пусть слушает до одури свою любимую музыку... И он иногда включал магнитофон, ставил наугад одну из захватанных кассет – там уже не разглядеть надписей, и никогда не знаешь, что сейчас заиграют. Нажимал на "play" – и засыпал... И сквозь сон было слышно, как тренькает и тихо рассыпается веером весенних сосулек на асфальте рояль Моцарта, и жалобно, жалобно поют скрипочки, и взмывают, как ласточки, в небо...

Но сегодня не до сна. И не до музыки. Всю ночь сквозь мглу на него смотрят круглые глаза потерявшего родителей мальчугана, который чувствует музыку так же болезненно и сладостно, как серебряная листва ветлы – ветер... Может, правда, – усыновить? Но на какие шиши растить его?

И еще эта девчонка-женщина... два раза быстро заглянули в душу ее растерянные фиалковые очи... Да кто она такая и что он к ней пристал? Еще не хватало увлечься малолеткой. Тоже мне, Лолита постсоветской эпохи... И все же таится в ее облике загадка... не полная же дура – так мазаться! Видит Бог, есть в лице ее запрятанное страдание... Но ты и ей не поможешь. Гол, как сокол. С гундосой магазинной скрипкой. Хватит! Спать! И забыть – эту прежде всего.

Включил магнитофон – заело, хотел вынуть кассету – потянулась пленка, вырвал метра два... выключил. Спал плохо.

Утром ожесточенно полез под ледяной душ и выскочил на улицу.

Хватит. Он сегодня, он сейчас идет в ненавистный цыганский оркестр – приглашали. Будет играть вместе с кудлатыми веселыми хлопцами, тряся задом, по ресторанам. Там хорошо платят.

Но судьба поворачивает, куда ты не ожидал... Еще не раз Андрей задумается во снах и среди бела дня, что же это такое – случайность в жизни... Случайность – корнями восходит к случке собак? Нет! Случай – безумие с луча лунного... Или: случай – слушай чаянность... Престань, доморощенный лексиколог! Твое дело – пила, смычок. Но ведь и смычок – смыкает... Сомкнутые губы – тайна. Сползаешь с ума? Больше не пьешь.

Так вот, не зайди он по пути к автобусной остановке на почту (вдруг от мамы и сестры письмо?), он бы не встретил никогда ту самую задаваку. И скорее всего, через день-два забыл бы о ней. Сколько можно?..

Но он забрел на почту, здесь у него имелся, как нынче у многих, свой абонементный ящик – в подъездах все жестяные ящички грубо вскрыты, пацаны воруют газеты и письма, а то и просто поджигают (если замочек не отпереть). Андрей открыл дверь в пахнущее расплавленным сургучом почтовое отделение – и увидел в двух шагах: намалеванная маленькая женщина беспокойно роется в открытом отсеке номер 8432. Она в слезах. Вот это да! Заревана. Впрочем, быстро поморгав, вынула красочные журналы, длинные конверты и, сложив в большую кожаную сумку с синими камушками, вышла.

Сегодня она была еще более нарядна, чем обычно, – в розовом и кремовом, вся – как торт. И духи, духи всех стран мира... Но почему плакала?! Не дали на уши золотые сережки повесить? Или ноздрю просверлить не разрешили – сейчас молодежь и в носу украшения носит...

Андрей выскользнул вслед за ней – красотка медленно ( может, нарочито медленно? Но она, кажется, не заметила Андрея?) направлялась в сторону краснокирпичного с арками дома. Медленно, но и не глядя по сторонам – опустив голову – прямо монашенка. Но если ты не хочешь ни с кем говорить, пошла вон. Купили тебя с потрохами – и живи.

Однако ноги Андрея сами несли его в ту же сторону – за юной дамой. Вот и подъезд ее. Шаг. Еще шаг. Нажала на кнопки и – исчезла, словно впиталась, как алый дымок в эти алые стены. Новые времена – новые герои. Почему-то полюбили именно этот, так называемый кремлевский кирпич. Но если все так хорошо, почему она ревела?

Во дворе на кривых железных качелях качаются девочки в раздуваемых на ветру юбчонках. Они тоже, как взрослые, в клипсах, кольцах, браслетах. Маленькие мальчишки стреляют из автоматов, валяясь за бревнышками, – стоявший здесь некогда терем разломан. Ничего не жалко богатеньким детям. Надо – родители завтра новый терем закажут. Так что же эта-то юная женщина тут делает?! Может, уборщицей работает, как Золушка? Удочерили – и давай, трудись. Да, да, конечно. Так и есть. А что женщина – сделали и женщиной...

Вдруг Андрей вспомнил – она отпирала абонементный ящик. Надо хоть узнать фамилию. Сердясь на себя (зачем, зачем тебе это?!), вернулся на почту.

На почте работала Люба – смешливая толстая девица с собакой. Запрокинув голову и рассмеявшись: "Ха-ха!..", здоровалась с Андреем: "Привет, холостой патрон". На что он отвечал: "Потому что пьющий." Вот к ней в раздаточную комнату и зашел Андрей.

Люба разбирала газеты, белый в серых пятнах пес лежал у ее ног, как живой сугроб.

– Слышь, Люба-голуба, а кто это – ящик 8432?

Она оглянулась:

– На Наташку глаз положил?

– Да нет... Я насчет хозяина.

– Хозяина? Ха-ха! – и вдруг нахмурилась. – Зачем тебе хозяин? Хочешь поиграть ему? Он музыку не любит. – И почти шепотом добавила. – Мамина Валеру не знаешь? Неужто не слышал?

Андрей пожал плечами. И уже уходя, как можно более небрежно, спросил:

– А эта... вся в одеколоне... жена ему?

– В одеколоне!.. – снова зашлась в смехе Люба, и даже пес, поднявшись, ткнулся мордой в колени Андрею – молодец, мол, ровня моей хозяйке – тоже веселое существо на двух ногах. – Да это "Шанель" и черт те что в три ручья. А насчет жена – не жена, не знаю... Говорят – племянница...

Племянница. Вот оно как. Андрей вышел на улицу, постоял, криво скалясь на солнце ( от нерешительности в мозгу нарастает шумовой фон из скрипок – crescendo...) – и в газетном киоске купил наиболее горластые городские газеты: "Шиш с маслом", "Бирюльки", "Дочь правды"... Может, там есть что про дядюшку этой девицы.

Сел в сквере – отсюда видно, как во дворе краснокирпичного дома качаются на качелях дети – и начал читать.

И сразу же наткнулся на любопытный текст.

Интервью начальника милиции области полковника Куденко: "У нас к господину Мамину претензий нет. Он чист. Если человек предприниматель, то непременно жулик? Нет. Именно Валерий Петрович в свое время помогал организовывать в городе народные дружины, а в последние годы много денег вложил в спорт. Наша м молодежь боготворит Валерия Петровича. Он патриот области, и у нас к нему никаких претензий, кроме искренней благодарности".

А в другой газете – фотография, на ней изображены спортсмены, готовящиеся к отлету на чемпионат по вольной борьбе, и среди них – В.П. Мамин... видимо, он самый?! Еще совсем молодой парень, высокий, сутулый, с широкой улыбкой мальчишки.

В третьей газете – фельетон: "Лучше свои воры, чем зарубежные". Оказывается, Мамин – владелец если не контрольного пакета акций местного алюминиевого завода, то весьма солидной их части. У него, говорят, дом в Лондоне, счета в Цюрихе и Нью-Йорке... У него два мерседеса, четыре сменных охранника с автоматами и мобильными телефонами. Ни фига себе!

В двух других газетах о Мамине ничего, а в еженедельнике "Шиш с маслом" – интервью самого Валерия Петровича: "Я люблю мою родину... здесь мой дом... И никуда уезжать я не собираюсь."

Значит, счастлив, и племянницу вместо домработницы держит. А что? Родня – самое верное дело. Родня не подведет, даже если видит, что неправедные дела делаются. Вспомни дона Карлеоне из "Крестного отца" – какая тесная и надежная семья вокруг стеной стояла, ощетинясь ножами. Не суйся в чужую жизнь, иди в цыгане.

Йехали на тр-рой-й-йке с бубена-цами...

А ва-дали мели-кали огоне-ки...

6. СОН САБАНОВА

Не видя Бога ежечасно, но и не веря Сатане, я так решил – хотя и страшно – но их посредник нужен мне!

Так кто же здесь – веселый, наглый – во тьме как огонек течет? Когда-то согрешивший ангел или раскаявшийся черт.

На нем что шахматы одежды – весь черно-белый, как циркач, мурлычет песенки Одессы и на башке катает мяч.

Ты, проживающий охотно меж двух великих грозных сил, скажи мне – рыжий, беззаботный – все в мире истины вкусил?

Ты знаешь, почему страдаю? кого ищу я и зову? Во тьме бессмысленно стенаю и рву созвездья как траву?

Вот-вот в руке судьба-синица... – А глянь – цыпленок табака?! Мой собеседник веселится, хотя в глазах тоска, тоска...

– Ну, право ж... воду пью – водица чиста... – И вдруг десятый сорт?! Кто это – ангел веселится, иль это веселится черт?

– Нет, право ж... вот иду – дорога... – И вдруг свивается как лист?! – Кто это – выученик бога иль сатаны семинарист?

Довольно глупого веселья! Иль сам не знаешь ничего? Дай смертного любого зелья – но я хотел бы одного:

зреть каждый день, что будет завтра, или хотя бы через час... чтобы увидеть: сам я автор судьбы – иль дело леших, вас?

Ну, хоть ты бейся головою об стену, трижды будь талант – но если суждено судьбою – я буду просто глупый франт.

И хоть я вешайся – веревка порвется... прыгнешь ли с моста – зацепишься о край неловко... Не стоит и рубля мечта.

Но что же – так и жить бараном?.. – Мол, в небе лысому видней? Мой собеседник со стаканом хохочет над душой моей.

И говорит: – Вот пей, мудрило, и ты узришь все впереди. Но ты забудешь то, что было вчера... Не хочешь? Уходи.