Текст книги "Обрученные с севером. По следам «двух капитанов»"
Автор книги: Роман Буйнов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Вот теперь у нас появилось неоспоримое документальное доказательство, что здесь упокоился один из участников экспедиции Брусилова. Из записи понятно, что сделана она 20 мая 1913 года, когда ее автор еще находился на борту «Св. Анны». Вахтенный, о котором идет речь в отрывке дневника, – матрос Гавриил Анисимов. Тот самый, который поначалу даже собирался уходить с Альбановым на Большую Землю, но через несколько дней был вынужден вернуться на судно. Подвело здоровье, да и почтенный для таких предприятий возраст – все‑таки пятьдесят четыре года. Похоже, что он был самым «старым» матросом «Св. Анны».
Новая находка еще больше добавила нам энтузиазма. Фирновый снег [63] 63
Фирн, фирновый снег —крупнозернистый уплотненный снег, состоящий из связанных между собой ледяных зерен.
[Закрыть]во всех окрестных ложбинах был полностью расчищен всего за несколько дней. Результатом этой трудоемкой работы стала находка почти целой тетради с дневниковыми записями. Написана она тем же почерком, что и отдельный листок и, судя по датам, тоже еще на судне. Большинство страниц хорошо сохранившееся и вполне читаемое. Арктика, забирая у человечества самых смелых и настойчивых, иногда запоздало платит по счетам, возвращая хоть частицу того, ради чего погибали ее исследователи. Невероятно, но факт, что бумага столько лет хранила частичку жизни этих людей, протянула тонкую нить к великому прошлому.
О чем думали они, эти смелые и отчаянные люди, уходя под завывание беспощадной вьюги со своего обессилевшего, но пока еще крепкого корабля в снежно–ледяное никуда. Ведь у них с собой не было ни настоящей карты, ни точных приборов определения своего местонахождения. У них даже не было сколько‑нибудь внятного плана спасения себя и тех своих товарищей, оставшихся на судне и ожидающих помощи, чью судьбу едва ли когда‑нибудь возможно будет отследить.
Валериан Альбанов – сильный, волевой и мужественный человек, вот их последняя зацепка за жизнь, единственный шанс быть спасенными. Он штурман, знающий дорогу, выведет всех к земле, а если остаться, то на судне ждет мучительная смерть от голода и морозов. Возможно, именно так думали те, кто уходил с корабля 10 апреля 1914 года. Ну, а те, кто оставался, на что надеялись они? Георгий Брусилов настойчиво убеждал экипаж, что если повезет, то в том же году «Св. Анна» должна будет освободиться от сковывающих ее льдов где‑то у берегов Гренландии. С уходом половины команды на остальных провизии должно хватить. Если же все пойдет не так, то на исходе лета можно будет также предпринять пеший поход к земле, взяв с собой спасательную шлюпку. В конце концов, на судне можно было еще как‑то жить, а если повезет с охотой, то можно протянуть еще одну, уже третью, зимовку, пусть в холодном, теперь уже ненадежном, но все‑таки доме.
Сначала решили уходить почти все, потом почти все решили остаться и так до последнего дня, до последней минуты расставания со «Св. Анной». «Каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу…»
Немаловажными в принятии решения многих были личностные качества штурмана и капитана. У каждого были свои достоинства и недостатки, но оба они были настоящими лидерами. Только лейтенанта Брусилова еще тяготил груз ответственности перед финансировавшими экспедицию родственниками. Оставить судно он полагал только в самом крайнем случае, честь офицера не позволяла поступить иначе. Команду же он не держал: уходили и оставались все на добровольных началах, о чем им сделана собственноручная запись в сопроводительном письме, которое он передал штурману при расставании.
В январе 1914 года на сыром, промерзшем насквозь судне, ежась от холода перед чадящей остатками медвежьего жира коптилкой, горстка голодных людей задавалась вопросом, как поступить правильно. Можно ли выдержать все те терзающие душу сомнения, которые мучили их столько месяцев? И можно ли понять их, сидя дома в мягком кресле с кружкой горячего кофе? Думаю, едва ли.
Но здесь, на далекой Земле Франца–Иосифа, где почти век назад разыгралась эта трагедия, наиболее остро ощущается связь времен, и, пользуясь этим, я упорно стараюсь постичь этих людей. Будто и не было вовсе этого сумасшедшего столетия. Здесь же все осталось по–прежнему! Все те же скалы, покрытые сединой снежных шапок, то же беспокойное синее море, то же надсадное небо, те же мертвые камни, и, кажется, что если закрыть глаза и прислушаться, то услышишь шаги уставших, измученных людей, идущих навстречу Надежде!
1 августа 2010 года.
09:30. Наконец‑то прояснело, и над побережьем засуетились заполошные чайки, наши операторы начали готовиться к очередной вертолетной съемке. Военные пилоты подтвердили вылет, и через полтора часа Ми-8 со съемочной группой уже скрылся за куполом ледника.
Из‑за скал проглядывало солнце, обагряя своими лучами соседний ледник, море беспечно–спокойно, по–прежнему полнейший штиль. Даже на лужице у палатки нет и намека на мелкую зыбь. В дымчато–голубом небе, вдоль линии прибоя с завидным постоянством проносятся стайки люриков, очень напоминающих маленьких летающих пингвинчиков. Эти славные и удивительные создания живут только там, где летняя температура воды не поднимается выше О °С. Питаются в основном мелкими рачками, которых поштучно (!) ловят в толще воды, ориентируясь по зрению и набивая в клювик от тысячи до трех тысяч козявок. Иногда им приходится летать за кормом за двести километров от гнездовой колонии, чтобы прокормить ненасытного отпрыска, а в день приходится делать по две, а то и три ходки. Наблюдая за ними в течение нескольких дней, я заметил, что все они почему‑то летят в одном направлении – с юго–востока на северо–запад и никогда не возвращаются назад. Кажется, заглянешь за соседнюю скалу, а там их несметные полчища. Объясняется это просто: обратно они пролетают высоко над скалами, скрытые от человеческих глаз.
За последние дни нам еще несколько раз приходилось «бегать» через ледник к автономной группе: приносить кое– какие вещи, батарейки для связи и видеокамеры, бензин, генератор и многое другое. Видимо, тяжело проходящая у меня акклиматизация наконец‑то закончилась, и мы с Олегом Проданом, несмотря на окончательно расквасившийся ледник, нарезали через него в эти дни не по одному десятку километров. Дорогу осилит идущий!
Птичий гомон, не смущаемый теперь порывистым ветром, слышится с утра до утра со всех сторон. Даже в нашем базовом лагере, где скалы наиболее высоки и нет никакой возможности даже увидеть‑то пернатых сорванцов, ощущается их незримое присутствие.
Уютно пригревает походная печка, ворчливо шипит закипающий на ней фруктовый компот, хитроумно смешивая свой аромат с терпким запахом наших носков и ботинок, развешанных здесь же на просушку. Эх, жизнь экспедиционная! Интересно, сколько в мире осталось клинических романтиков?
К вечеру спустился туман и придавил сильный ветер, в который раз напоминающий об удивительном непостоянстве погоды в этих краях. В обеих палатках, несмотря на печки, как‑то сразу стало зябко и сыро. В целом день прошел в обычном рабочем режиме: утренний вертолет забрал с базового лагеря руководителя экспедиции и нашего второго доктора Михаила Майорова, а из автономной группы двух операторов Женю Ферштера и Володю Мельника. Все они вылетели на съемки мысов Форбса и Стивенсона. На последнем, кстати, был найден очередной гурий Джексона с практически целой запаянной жестяной банкой. Банку решили не вскрывать, а оставить до Москвы, так как ее документальное содержимое в наших основных поисках никакой помощи оказать не может [64] 64
Как оказалось потом в Москве, банка была не совсем герметична и за долгие годы вода и ржавчина сделали свое дело – все ее содержимое, к сожалению, было разрушено полностью.
[Закрыть].
Я остался один в базовом лагере. Особых хозяйственных дел не было, поэтому перед отлетом командира я получил у него одобрение походить с металлодетектором на западе мыса Ниля, потому как нет ничего муторнее вынужденного безделья. Однако после ухода борта мне пришла в голову совершенно иная мысль. Я приготовил «автономщикам» горячей луковой подливки, залил ее в термос, потушил обе печки и, прихватив альпверевку, отправился через ледник в «бухту Смиренникова». Путь мой проходил через этот ледник уже с добрый десяток раз, и мне была известна на нем, пожалуй, каждая мелочь.
Размеренный шаг всегда навевает на меня философские размышления. Когда‑то у советских полярников была заветная мечта: построить здесь, в Арктике, настоящие города, где будут жить много счастливых людей, покоряющих этот суровый край. Но когда я все это себе живо представил, у меня вдруг сжалось сердце. Внутри все так и протестовало: нет, не надо никаких городов и «покорителей сурового края». Пусть хотя бы здесь все останется нетронутым и честным! Мы уже достаточно «напокоряли» необъятных просторов, в том числе и на Крайнем Севере, где и по сей день мать–природа зализывает раны. Наверное, такой же была ревность первобытного дикаря, на землю которого ступала нога «носителя цивилизации».
Через час с небольшим я уже был в автономном лагере и угощал ребят горячей подливой, к которой мы тут же на примусе смастерили макароны. Было приятно видеть, как с каждой ложкой у ребят поднимается настроение. Наскоро перекусив за компанию, я отправился восвояси.
Аккуратно ступая по леднику по дороге в лагерь, вспомнил историю, описанную Валерианом Ивановичем Альба– новым. Когда его группа навсегда покинула «Св. Анну» и, с огромным трудом волоча неподъемные нарты, двинулась на юг, в течение трех дней гарпунер Михаил Денисов и матрос Густав Мельбард догоняли его отряд с «гостинцами с судна»:
«И сегодня неугомонные Анисов с Мелъбартом догнали нас и принесли горячей пищи. Они прямо издеваются над нашим черепашьим движением и грозят еще неделю догонять нас. Денисов, этот неугомонный полухохол–полунорвежец, прямо неутомим. Он, кажется, способен ежедневно делать на лыжах верст по 50—60, если бы не боялся потерять следы свои, что может случиться при передвижке льда. Это самый деятельный, самый предприимчивый из всех оставшихся на судне. Слишком тяжело должно быть положение, чтобы он не выбрался и погиб».
Мечтательно отождествляя себя с членами экспедиции Брусилова, возвращался я в базовый лагерь. Даже начинающийся туман не нарушал моего романтического настроения. Откровенно наслаждаясь этими мгновениями внутреннего покоя, я остановился и шмаркнул ботинком подмерзший фирн. Хрустит‑то как!
Уже на подходе к лагерю я увидел поднимающийся с площадки вертолет: это вернулись с воздушной разведки командир и доктор Майоров. Улыбаясь своим мыслям, откидываю полог кухонной палатки.
– Ты получил «добро» на поиски в районе мыса, а не по ледникам скакать в одиночку! Это залет! – брызнуло давно подзабытой армией. Сделав суровое «десантное» лицо, Олег уперся в «изучение» документов.
Сюда же было приперчено еще несколько очень емких, но не слишком лестных любезностей, но в книгах столь емкий лексикон неприемлем. Я опешил от неожиданности и откровенно не очень понимал, в чем обвиняюсь. Сначала попытался как‑то объясниться, но командир не захотел ничего больше слушать. Разговор был закончен. Молчали до следующего утра. Каждому было что сказать, но слова почему‑то не слетали с языка. Ну, вроде какой криминал? Все опасные места и трещины на переходе изучены и хорошо знакомы. К тому же простая арифметика: около двух часов пути на северо–запад до конца мыса Ниля плюс минимум два–три часа на обследование, которое, кстати, можно провести в любую погоду, когда в лагере уже кто‑то есть. Итого в лучшем случае уйдет полдня. И хотя ситуация с белыми медведями в эту экспедицию была крайне благоприятная, оставлять базу так надолго все же не стоило. А тут я уложился всего в три часа. Это понимал и командир, но, кроме всего прочего, ему приходится нести ответственность за жизнь и здоровье каждого участника экспедиции, пусть даже все взрослые и многоопытные люди. В общем, получилось не совсем хорошо. Мое глупое мальчишество привело к неприятной напряженности, которую теперь надо было как‑то снимать. Ну, да ладно, утро вечера мудренее!
2 августа 2010 года.
03:15. Ночная вахта. Ветер стихает, крупными ватными хлопьями пошел снег. Настроение паршивое. На душе кислый коктейль из обиды и чувства вины. Я вышел из палатки. За спиной со скалы посыпались камни, и палец инстинктивно упал на курок карабина Пытаюсь приглядеться – не видно ни зги. Обойдя широким кругом вокруг лагеря и удостоверившись, что это всего лишь камнепад, вернулся на кухню. Скверно!
К восьми часам утренний снег закончился так же внезапно, как и начался, наступила ясная и почти что солнечная погода. Умывшись и размявшись, я как бы невзначай заглянул в кают–компанию: командир «сурово корпел над документами».
– Доброе утро! – с надеждой поздоровался я, услышав в ответ невнятное «угу».
– Ну, ладно тебе, Олег, с праздником! Сегодня же день ВДВ!
– Вот только поэтому‑то и амнистия! – морщины на лбу командира разгладились, а у меня полегчало на сердце.
Операторы отправились на вертолете доснимать окрестности для фильма, а нас попутно забросили прочесывать очередной безымянный клочок земли по направлению к мысу Краутера.
Это сказочно живописное место, раскинувшееся на нескольких зеленых, поросших густым мхом террасах. То тут, то там нарядными островками пестрели маленькие колокольца полярных каменоломок. С запада и востока этот уютный оазис ограничен ледниками, а с севера – неприступными скалами. Местами каменные хребты спускались в самое море и торчали из воды черными спинами причудливых животных. Здесь было много окаменевшего дерева, валяющегося буквально повсюду. Трудно даже себе представить, что когда‑то в этих местах рос гигантский лес, по которому бродили экзотические звери, сокрушая окрестное побережье своим воинственным ревом. Отказаться от сувениров природы, над которыми она трудилась миллионы лет, не было сил, и без того нелегкий рюкзак постепенно начал оттягивать плечи.
В течение всего дня метр за метром мы исследовали базальтовые нагромождения, однако следов группы Максимова так и не обнаружили. Да и не мудрено – при ближайшем рассмотрении западный ледник, который мы преодолели на вертолете и отделяющий нас теперь от «бухты Смиренникова», даже на вид был страшен. Все его изорванное тело не обещало ничего жизнеутверждающего всем ступившим ему на спину. Но проблема была даже не в этом. Там, где заканчивались разломы глетчера, начинался крутой откос, покрытый свежим, гладким, как каток, льдом, отбрасывающим на солнце слепящие блики. А вот это уже настоящая проблема.
– Лень, скажи мне как художник художнику: реально им было здесь пройти?
– Если сто лет назад ледник был такой же – однозначно нет, – опытный спасатель и альпинист даже не задумался над ответом, – а он ведь мог быть и еще хуже.
– Ну, а ты на их месте без снаряжения пошел бы? – я решил добить эту тему до конца. Леня помрачнел:
– Понимаешь, если выбирать между голодной смертью на голых камнях, без всякой надежды на помощь и этим ледником, пришлось бы пойти Только… ничего хорошего из этого все равно бы не вышло. Шансов – один из ста. Практически это верная смерть!
Да уж, выбор не богат. Неужели они выбрали «один из ста»? Или…
– А может быть, все же надежда на помощь, – продолжил я свою мысль вслух.
Но этот вопрос лучше было задать соседним скалам – они‑то уж знают наверняка.
По всему получается так, что реально попасть на этот мысок можно только с восточной стороны, обойдя ледник сверху. Но тогда возникает вопрос, а зачем? С купола уже хорошо видны скалы Полосатые и мыс Краутера, а там и до мыса Гранта рукой подать. Тратить драгоценное время на лишнюю остановку не имело смысла.
Видимо, не учитывая ситуацию с ледниками, а он и не мог с воды и объективно оценить их поверхность, Альбанов крайне мало дал времени своим спутникам для достижения мыса Гранта. Хотя в том, что кто‑нибудь из них вообще туда дошел, теперь для участников нашей экспедиции более чем сомнительно. Так где же искать? Неужели, кроме Павла Смиренникова, никого из этой четверки больше не суждено найти? Но ведь в Москве даже самые отъявленные наши оптимисты отпускали не более пяти процентов на то, что вообще что‑либо удастся обнаружить! «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» И это не пафос Это есть суть психологии странных людей, позабросивших личное и отправившихся на край света, чтобы вернуть для себя маленький кусочек позабытой истории.
Вечером, когда все группы вернулись в базовый лагерь, экспедиция в полном составе расселась смотреть отснятый за сегодня материал, пытаясь найти хоть малейшую зацепку для дальнейшего направления поиска.
3 августа 2010 года.
06:20. Репортажи о работе нашей экспедиции ежедневно передавались по спутниковому телефону на Большую Землю, где они выкладывались в Интернете. Неравнодушные к этой теме пользователи нередко сетовали на то, что практически нет никаких бытовых подробностей нашей экспедиции. Ну что же, извольте–с!
Начнем с устройства нашего лагеря. Основная спальная палатка размерами пять на три метра из войлока с четырьмя оконцами и прорезиненным тентом была установлена в первый же день нашего пребывания на острове, хотя и с большим трудом – мешал штормовой ветер. В установке палатки не участвовала только наша специализированная охрана – ньюфаундленд Арни. Не понимая, над чем бьются одиннадцать взрослых бородатых мужиков, он удобно устроился между рюкзаками и с сомнением взирал на все наши потуги. Забивать в вечную мерзлоту колья – занятие неблагодарное и практически неосуществимое, поэтому растяжки тента мы крепили к большим многотонным валунам, в которых сверлили отверстия для дюбелей. Там, где валунов не было, собирали по два–три картофельных мешка более мелких камней и связывали их вместе. Потом всю «юбку» тента завалили крупными валунами в два слоя. Установка этой палатки заняла у нас около шести часов. Мы даже не попытались переждать, когда, наконец, утихнет шторм. Судя по тому, как разгулялась стихия, думали, что уже никогда. Временами казалось, что поставить такую махину на этом ветру не получится и придется неопределенное количество времени ждать, когда утихнет шторм. Печь установили без особых проблем, правда, защитный грибок сверху трубы почти сразу снесло ветром, и больше его никто не надевал. Внутри палатки установили ящики со снаряжением, провизией и личными вещами. Их размер специально был продуман из расчета того, что два ящика,, поставленные рядом, дают одно спальное место. Основных ящиков было двадцать, итого получалось десять спальных мест, потому что еще в Москве предполагалось круглосуточное дежурство минимум одного вахтенного. Сверху импровизированные койки покрывались полиуретановыми ковриками, на которые затем стелили спальные мешки.
Воздух внутри установленной палатки нагрелся быстро (относительно «улицы», конечно), на скорую руку приготовили легкий ужин. Вахтенных на всякий случай выставили двух, все остальные попадали спать. Смену караула производили каждые два часа.
Наутро стало ясно, что если ветер хоть еще чуть–чуть поднажмет, то лететь нам вместе со своим полярным снаряжением и палаткой куда‑нибудь в сторону ледника. Не уповая на авось, пришлось сооружать с западной стороны (оттуда чаще и сильнее дует ветер) деревянную защитную стенку. Натаскали с берега плавник, благо его здесь предостаточно, распилили на полубревна и взялись за молотки. Стенка получилось достаточно прочной, так что теперь наше жилище намного надежнее!
Метрах в семидесяти от спальной палатки, за небольшой лужицей, служившей нам посудомоечной машиной, среди камней, покрытых густым мягким мхом, обосновалась семейка поморников. Хотя, если по справедливости, то это мы со своими палатками и скарбом обосновались недалеко от их территории. В июле у этих птиц появляются птенцы, чаще всего двое. Никакая другая птица не устраивает своего гнезда около поморника, так как все боятся этого опасного соседства. По дерзости и бесстрашию в этих краях среди птиц им нет равных. Проходить даже поодаль их гнездовья нам приходилось, отмахиваясь руками – взрослые птицы все время норовили пробить кому‑нибудь голову: их мощные клювы были приспособлены для этих целей великолепно. При этом они не боялись даже нашей собаки Арни. Впоследствии я читал, что жители Фарерских островов на севере Атлантического океана иногда прикрепляют к своей шапке острый ножик стоймя, на который птица натыкается при нападении. Чем ближе подходишь к гнезду, тем теснее кружатся родители над непрошеным гостем. Мне все очень хотелось заснять их жилище на видеокамеру. Однажды, решив, видимо, что я перешел все границы приличия, терпению птичек пришел конец, и одна из них все же огрела меня клювом по голове. От травмы спасла только толстая шапка. Пришлось быстренько отступать, и, осерчав, впредь я перестал их навещать.
Только на третьи сутки, когда немного стих ветер и перестал валить снег, нам удалось установить кухонную палатку, одновременно служившую нам и кают–компанией. Она представляет собой полусферу около трех метров в диаметре основания. Это простой капроновый тент, не имеющий ни внутренней теплой обшивки, ни полов. Но если в ней топится печка, то в безветрие тут можно комфортно посидеть, даже раздевшись до пояса. Здесь мы установили полки для продуктов и сколотили деревянный столик для примусов и приготовления пищи. Сюда же пришлось перенести и три спальных места, так как в основной палатке оказалось довольно тесно. Правда, спать в нашей экспедиционной кухне не совсем удобно: тонкий тент просвечивается, поэтому в ней постоянно светло. К тому же к утру на стенках скапливается конденсат и начинает капать на спальники. Зато теперь у каждого есть свое закрепленное за ним место. Возвращаясь с работ или вахты, не нужно заниматься поиском своего спального мешка и свободного пространства для отдыха. Сюда переехали Андрей Николаев, Сергей Рябцев и Саша Унтила.
Пришло время для постройки «самого нужного» сооружения. У нас это называется «Объект № 21». Двадцать первый – это номер ящика из‑под негабаритного оборудования, специально сделанный таких размеров, чтобы потом из него можно было сделать стенки туалета. Так уж устроен человек, что, выполняя даже самые великие задачи, он неизбежно вынужден думать о банальном, а уж тем более здесь, на Севере. «Объект № 21» тоже пришлось приковывать к большим валунам и обкладывать «фундамент» камнями, чтобы в самый ответственный момент не дай Бог кого не унесло. Со стороны данное сооружение выглядело как замысловатая смесь современных технологий и каменного века. Зато в нем всегда было надежно, относительно безветренно и практически сухо – хоть книжку читай.
Впоследствии неугомонный Унтила добавил к этому шедевру архитектуры еще одну опцию: вырезал в потолке дыру, в которую опускалась пластиковая канистра с водой, а на пол откидывался дощатый настил. Получилась великолепная душевая кабина. Вообще‑то творческая смекалка в условиях экспедиции работала постоянно. Если задаться целью и запатентовать все приспособления и приспособленьица, которые там изобретались, то получится довольно увесистая книжица. По окончании экспедиции «Объект № 21» был торжественно законсервирован нами до лучших времен. В нем мы оставили некоторые инструменты, ведра и другие необходимые в быту вещи.
Воду для питья и приготовления пищи брали сначала из небольшого ручейка недалеко от палаток, но потом что‑то там подо льдом поменяло русло, и он внезапно «высох». Пришлось обустраивать большой ручей в двухстах метрах от лагеря. Выложили каменную плотину, а из нее пропустили деревянный желоб, выпиленный здесь же из плавника. Теперь стало очень удобно умываться и стираться в ледниковой воде, сколько хочешь, если, конечно, захочешь. Невдалеке от палаток стоит бочка с авиационным керосином для печек – подарок от вертолетчиков. Печки наши довольно экономичные – максимальный расход около десяти литров в сутки при постоянной работе. Учитывая, что пользовались ими в основном только для просушки одежды во время сна, то за топливо особо не переживали. А вот в автономном лагере печей нет, и это очень ощущается. Не столько важно погреться, этого можно добиться, выбирая на раскопках камни покрупнее, сколько обсушить вечно мокрые одежду и обувь.
Основу нашего рациона питания составляют сублиматы, которые становятся даже почти вкусными, если их сдобрить определенным количеством приправ, лука, чеснока. А еще лучше, если сыром или колбасой. Все это, конечно, у нас было, так что нельзя сказать, что мы в этом отношении бедствовали. Другой вопрос, что время на застолье, особенно в первую неделю нашего пребывания на архипелаге, когда только еще шли поиски в плотном графике, находилось не всегда. Поэтому в карманах у каждого медленно отсыревали хлебные сухарики или баранки. Время от времени оказией с «Нагурского» нам переправляли очень вкусный свежий хлеб – ну это вообще был праздник какой‑то!
23:10. В этот день усиливающийся снег так и не дал нам возможности провести сколько‑нибудь серьезных поисков. Все работы сводились в основном к жизнеобеспечению базового лагеря.
После ужина с обсуждением бурных событий прошедших дней отправляемся спать. Уже засыпаю, а перед глазами все идут и идут силуэты людей, уходящих в вымороженную безнадежность…
4 августа 2010 года.
07:00. На дворе туман, ставший уже традиционным. Развеяло только к обеду. После вчерашней непогоды снег остался лежать лишь на мшанике. На камнях же он быстро растаял, обнажив щербатые скулы утесов, ревниво наблюдающих за нашей работой.
Почти все утро ушло на составление отчета, описи и консервации находок. В процессе обнаружилась недостача нескольких костных фрагментов, что очень омрачило наше настроение. Перевернули вверх дном весь лагерь. Как потом выяснилось, порвались упаковочные пакеты, когда при резко испортившейся погоде, под винтами зависшего вертолета впопыхах снимали автономный лагерь. К обеду вчетвером мы отправились через ледник на их поиски. Почти сразу нашли все утерянное – радости не было предела!
Еще до обеда невдалеке от базового лагеря были сделаны заготовки для памятного креста; в «бухте Смиренникова» плавника нужного качества и размеров не найти. Пилить было немного, но трудно. В результате две цепи от бензопилы совершенно затупились и теперь уныло валялись возле палатки. За десятилетия просаливания в морской воде дерево обретает свойства металла, вместе с опилками высекаются искры, а звук неприятно режет уши. В вертолет все загружалось отдельными фрагментами. Крест получился высотой около семи метров и настолько массивным, что своими силами даже на веревках и блоках поднять его на месте сразу не удалось. Благо вскоре вернулись вертолетчики, и дело заспорилось. Рядом с крестом на огромном камне подготовили площадку для мемориальной таблички:
«На этом месте найдены останки одного из участников полярной экспедиции 1912—1914 гг. лейтенанта Г.Л. Брусилова на шхуне «Св. Анна»
ФСБ России, клуб «Живая природа» август 2010 г.
Охраняется государством».
Вечером полный штиль.
5 августа 2010 года.
В этот день природа откровенно не жалела красок. Покрытое оплавленным льдом плато завораживающе рдело на утреннем солнышке. Темное море неспешно перекатывало непосильное бремя тяжелой волны, слизывая с сырого берега зазевавшихся рачков и унося их на корм прибрежным рыбам. Погода баловала теплом и безветрием, хотя на лужах возле нашей палатки и в умывальнике к утру стоял лед.
День выдался суматошным; к восьми утра прилетели два вертолета со столичными журналистами. Все понимали, что это неизбежность, однако такую «подарочную» погоду было отчаянно жаль тратить на интервью и разговоры. Да и люди, приехавшие из душной Москвы делать свои репортажи, скорее всего, так и не поняли, в каких реальных условиях нам приходилось работать и почему под глазами у встречающих их людей залегли темные тени. В тот день Земля Франца– Иосифа действительно напоминала какой‑то экзотический курорт: кристально–ясное в нереальную синеву небо, совсем не по–полярному ласковое солнце, журчащие ручейки, тонкий пьянящий запах цветущих трав и влажного мха, все это так не похоже на то, что мы видели на протяжении двух последних недель!
Нам, конечно, очень хотелось, чтобы с помощью журналистов поиски экспедиции Г. Л. Брусилова стали нужны кому‑то еще, кроме нас Мероприятия подобного исторического значения должны проводиться при серьезном финансировании и поддержке государства. Мы же, за исключением неоценимой помощи авиации ФСБ России, собирались на собственные средства и помощь друзей. Снаряжение, почти как у Альбанова, нередко делали буквально на коленках! Впрочем, чему удивляться? «В тысячу раз лучше было бы пойти на разорение в Нью–Йорке, чем взять на себя страшную ответственность отправиться в Антарктику, отказавшись от какою‑нибудь предмета снаряжения, необходимого для безопасности участников, как бы дорою он ни стоил. Сбор денег для полярных экспедиций – всегда трудная задача. Мне не случалось встретить исследователя, который не разорился бы либо не был близок к разорению».Эти слова в 1928 году написал в своем дневнике знаменитый американский исследователь Антарктиды Ричард Эвелин Бэрд. А вот описание сборов в полярную экспедицию Роберта Фолкона Скотта: «Организуя эту экспедицию, Скотт должен был действовать как моряк, купец, ученый, администратор и нищий, просящий подаяния. Грустно сознавать, что ему пришлось потратить так мною времени на сбор фунтов и шиллингов» [65] 65
Аадхем Г. Капитан Скотт. Перевод с англ. под редакцией Л. И. Дубровина. Гидромегеоиздат, 1989.
[Закрыть]. Из воспоминаний Эванса [66] 66
Имеется в виду лейтенант Эдвард Эванс, капитан «Терра Новы». На Южный полюс с Р. Скоттом пошел и погиб вместе с ним унтер–офицер Эдгар Эванс
[Закрыть], участника антарктической экспедиции Скотта: «Наги начальник с несомненным удовольствием пустился в плаванье на «Терра Нове», которое, хотя и обещало быть более длительным, избавило его от коммерческих дел и от болтовни множества господ, радовавшихся встрече с ним до тех пор, пока он не пускал шапку по кругу и не начинался этот отвратительный сбор денег» [67] 67
Г. Ладлем. «Капитан Скотт».
[Закрыть]. Что здесь уже говорить о том, как и на какие средства осуществлялись отечественные экспедиции Брусилова и Седова.
Как бы там ни было, по фантастическому ли схождению звезд или в награду за самоотверженность, но своей цели мы достигли. Наша экспедиция дала ценный научный результат, став, пожалуй, одной из самых значительных в историческом плане за последние десятилетия в Арктике. А не это ли главное?
Беглые интервью у базового лагеря, и мы перелетаем на место основных находок. За штурвалом головного вертолета живая легенда – генерал–лейтенант авиации, начальник Управления авиации Федеральной службы безопасности Российской Федерации Николай Федорович Гаврилок. В 2002 году он был удостоен звания Герой Российской Федерации с формулировкой «за мужество и героизм, проявленные при выполнении специального задания». Что это было за «специальное задание», знает очень узкий круг людей, но военный летчик–снайпер, девять лет воевавший в небе над Афганистаном, летчик–испытатель 1 класса, человек, посадивший Ми-8 на оба полюса земли, оказался на Земле Франца–Иосифа совсем не случайно. Когда мы обратились к нему с просьбой оказать содействие нашей экспедиции, ответ последовал однозначно и незамедлительно: чем смогу – помогу. Николай Федорович тоже в свое время читал каверинские «Два капитана», а уж когда мы привезли ему книгу Альбанова, загорелся не на шутку. Так мы познакомились с замечательным человеком, а наша экспедиция получила надежного союзника.
