Текст книги "Человечество открывает себя"

Автор книги: Роман Подольный

Открытие других

Существо общественное, человек может жить лишь в обществе. И о самом себе он судит, сравнивая себя с другими членами того же общества. Человек смотрится в другого человека, как в зеркало, – Карл Маркс не раз возвращался к этой мысли. И подчеркивал: «Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает относиться к самому себе как к человеку. Вместе с тем и Павел как таковой, во всей его павловской телесности, становится для него формой проявления рода „человек“»[4]4
  Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 62.


[Закрыть]. Только открыв человека, личность в другом, можно осознать свою собственную личность. Вероятно, эту мысль можно применить не только к отношениям между отдельными людьми, но и к отношениям между народами.

Один народ (племя) смотрится в другой, как в зеркало, и, только отнесясь к соседнему народу как к себе подобному, равноправному человеческому коллективу, народ осознаёт себя и относится к самому себе именно как к такому же полноправному обществу. Вспомним кстати: не может быть свободен народ, угнетающий другие народы.

И как для выявления личности в отдельном человеке необходимо общение его с другими людьми, так и для выявления в полной мере сил и способностей отдельного народа ему требуются контакты с народами другими.

Чем сложнее взаимодействующие общества, тем более эффективны контакты между ними; правда, при рабовладении, феодализме, капитализме такие контакты могут обернуться трагически для более слабого в военном отношении народа.

При первобытном строе, до начала классового расслоения, об угнетении соседних племен обычно и речи не могло быть: с соседей просто нечего взять; там, где нет эксплуатации человека человеком, не может быть и угнетения одного народа другим. Конфликты все-таки порой возникают – из-за охотничьих угодий, иногда из-за женщин, однако, как правило, не затягиваются. Отношения с соседями по большей части строятся по принципу: нас не трогайте – и мы вас не тронем.

Каждое племя, группа тесно связанных родов, ощущает себя как бы центром мира. Европейские исследователи на многоплеменной Новой Гвинее столкнулись с любопытным фактом: папуасы никак не могли понять одного вполне, кажется, естественного вопроса: к какому племени ты принадлежишь, как называется твое племя? Еще соседнее племя они могли порой как-то назвать, но собственное племя особого самоназвания, имени попросту не имело. Члены родного племени – «мы», и только.

В результате почти все племена Новой Гвинеи получили свои нынешние имена от белых.

Ситуация с отсутствием у племени самоназвания довольно частая, – правда, не повсеместная. Австралийские племена имели собственные названия, хотя по уровню исторического развития довольно сильно отставали от папуасов Новой Гвинеи: австралийцы были еще только охотниками и собирателями, а во многих районах Новой Гвинеи уже занимались земледелием, а то и разводили свиней. Этнограф Б. Оля полагает даже, что отказ от самоназвания у некоторых племен Африки сознателен, что это – намеренное подчеркивание собственной особости, того, что именно данное племя – центр мира.

А когда уж начинают те или другие народы себя называть, то имена эти часто поразительно однообразны по смыслу, хотя и звучат совсем, кажется, по-разному. «Немец» – «дейч», а это «дейч» когда-то произошло от древнего слова, означавшего «люди», «народ». По-монгольски «хун» – «человек». А кто не слышал о грозных гуннах – хуннах! И индейцы навахо сами себя зовут тоже «народ», только на их языке это звучит иначе – «дене». «Тюрк» происходит от слова, означавшего на тюркском языке «человек», «нивх» – «человек» на нивхском языке, а «ненэць» – тоже «человек», только по-ненецки. Впрочем, часть ненцев называла себя еще и «точнее»: «неняй ненэць» – «настоящий человек». Так же поступала часть чукчей, взявшая себе имя «лыгьоравэтлян», что значило «настоящий человек».

Когда перед словом, означающим «человек», появляется определение, хотя бы «настоящий», а особенно когда «человек» или «муж» становятся только частью слова, обозначающего племя, – это свидетельство большого шага вперед в осознании людьми своего места в мире. Они дают нам знать уже именем племени, что признали другие племена тоже частью общего человеческого рода. Только они «настоящие» люди, а те – нет.

Однако порой стена между своими «настоящими» людьми и чужим «ненастоящим» человеком очень легко рушилась. Специальные обряды были разработаны для того, чтобы принять в род и племя чужестранца, даже если он враг, попавший в плен. И с момента совершения таких обрядов никто уже не сомневается, что новый член племени – кровный родственник остальных, потомок общих реальных и мифических предков.

По мере социального развития родовые общины все растут и растут в размерах. Группы охотников и собирателей насчитывают лишь десятки и сотни человек; племя земледельцев даже до начала классового расслоения может включать в себя тысячи людей (например, племена, входившие в союз ирокезов).

Контакты между соседями остаются слабыми до тех пор, пока два ближних племени слишком похожи по образу жизни и мало чем могут поделиться: что у одних, то и у других. Но постепенное накопление разного опыта разводит соседей в стороны, как делает разными братьев-близнецов долгая жизнь. И вот тут-то контакты становятся все более полезными и все более необходимыми. С появлением производящего хозяйства, земледелия и скотоводства появляются запасы, Развивается специализированное ремесло – резко увеличиваются возможности обмена между племенами. Первоначально такой обмен принимает из-за взаимных опасений заочный, так сказать, характер: товары выставляются на видном месте, а те, кто их принес, прячутся. Но постепенно участников таких контактов боятся все меньше, все лучше их узнают. Когда давним соседям угрожают общие враги, племена объединяются в союзы, – впрочем, с ростом классового расслоения такие союзы часто превращаются «из организации племен для свободного регулирования своих собственных дел… в организацию для грабежа и угнетения соседей».[5]5
  Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 164–165.


[Закрыть]

Соседей же особенно удобно грабить, если считать их не просто «чужими», а стоящими ниже. В классовом обществе «свои» – настоящие люди, а прочие – варвары. Греки и римляне называют так всех чужеземцев, и на другом конце света китайцы, японцы называют словом, которое переводится именно как «варвары», всех некитайцев (неяпонцев). И все-таки растущее общение между народами делает свое дело: варваров признают людьми, пусть и «низкого сорта». Тем более что торжествует новое, решающее, главное в ту эпоху деление людей – на свободных и рабов. «Другие», «нелюди», «говорящие орудия» – это рабы.

Противопоставление свободных рабам становится все более резким по мере развития рабовладельческого строя. Неравенство «по воле самой природы» уже от рождения свободных и рабов все решительнее подчеркивается, неполноценность рабов по сравнению со свободными становится общим местом. Рабовладельцы и их идеологи словно забывают, что во время бесконечных войн между крохотными государствами той же Греции рабом может стать и аристократ, потомок царей и богов.

Мораль господствующего класса оправдывала рабство. Рабов все больше, государства рабовладельцев все сильнее, и нигде в цивилизованном мире древности, от Испании до Китая, нет уголка, где бы не было рабов, – племена «дикарей» на окраинах не в счет. И вот тут-то, как раз в момент расцвета рабовладельческого общества, против идеи рабства восстают мыслители, философы. Конечно, не все. Таких храбрецов мало, мало в Древней Греции, как и в Древнем Китае, как и в Древней Индии. Но они есть, и их пламенные выступления в защиту равенства людей постепенно находят все больше слушателей. «Все больше» – это не значит, что у них много учеников. Учителей в лучшем случае десятки, учеников – сотни, может быть, тысячи.

Антисфен, ученик Сократа и учитель Диогена, проповедует возврат к природе, уничтожение всех законов, в том числе и института рабства. Гремит на улицах Афин голос Диогена, порицающего власть богачей и само рабство.

Философы-стоики древних Греции и Рима создают довольно стройное учение о равенстве всех людей – греков, римлян и варваров, рабов и свободных. Высшего развития стоицизм достигает в философии римского аристократа, писателя и философа Сенеки, римского раба Эпиктета, римского императора Марка Аврелия Антонина. Послушаем их.

«Ни один человек не благороднее другого, даже если его духовная сущность более высоко организована и более способна к благородному знанию. У всех нас одна прародительница – природа, до того первоначального предка можно проследить родословную любого человека… Добродетель ни для кого не закрыта, всем она доступна, всех подпускает к себе, всех приглашает: свободных, вольноотпущенников и рабов, царей и гонимых» – так пишет Луций Анней Сенека. Он же утверждает: «Природа сделала нас всех равными… Она внушила нам взаимную любовь. Нужно жить для другого, если ты хочешь жить для себя…» А император Марк Аврелий говорит: «Я член одного великого, которое составляют все разумные существа».

Это – одно из первых в истории определений человечества как целого. В эпоху Римской империи, ощущавшей себя всемирной, включавшей в себя все народы (пусть такое ощущение никак не соответствовало истине), появление идеи человечества было естественным, Почти в то же время представление о человечестве как об едином целом появилось в другой огромной империи, Китае, – разумеется, только у некоторых ее мыслителей.

Академик Н. И. Конрад писал: «…с образованием же империй на место племенной общности стала общность межэтническая, воспринимаемая даже как общечеловеческая. Именно тогда появилась идея человечества как единого большого целого. Идея эта проявилась и в понятии „Вселенная“… Идея человечества… представляет один из самых существенных вкладов людей этой эпохи в общую историю человеческого рода».

Тесная связь, как видите, между идеей равенства людей и идеей единства человечества. Но при всей ее важности идея человечества куда меньше подрывала рабовладельческий строй, чем мысль о равенстве рабов и свободных. Легко ли рабовладельцу согласиться, что раб тоже человек? Ведь это значило признать (пускай без практических выводов поначалу), что ты живешь трудом людей, тех, кто равен тебе, а почему-то работает на тебя. Какое потрясение!

Величайший ученый Древней Греции Аристотель считал, что, раз рабство необходимо, значит, надо считаться с исторической реальностью. Вот если бы – так он и писал – челнок ткацкого станка сам ходил и вообще орудия сами работали и не было бы нужды в низком физическом труде, так и рабство бы исчезло.

Один из поэтов поздней античности разразился таким восторженным гимном на изобретение водяного колеса:

 
Слушайте новость, рабы, чей удел – напрягаясь, вертеть жернова,
Дайте отныне отдых рукам утомленным и спите спокойно.
Пусть петухи надрываются криком, предчувствуя утро, – спите!
Вашу работу отныне делают нимфы речные – наяды,
Прыгая светлыми, звонкими струйками на водяном колесе,
Весело пляшут нимфы-наяды на звонких подвижных ступеньках,
Жернов тяжелый вращая веселой полезной игрою своей.
Вы же, рабы, теперь без труда заживете счастливою жизнью.
Лишь наслаждения ведая, вы позабудете тяжесть труда.
Благодарите богов милосердных, пославших эту замену —
Обод колесный ступенчатый, быстро вращаемый резвым ручьем.
Подумайте, как хорошо: и хлеб мелется, и рабы отдыхают.
 

Самое интересное, что кое-что угадали тут античные мыслители, прежде всего Аристотель: рабство Действительно исчезло именно в процессе развития производительных сил, развития, проявлением которого было, в частности, и создание водяного колеса. В результате такого процесса рабский труд в конечном счете стал неэффективным. Только на это истории пришлось затратить еще не одно столетие…

Так что же, значит, открытие идеи равенства людей не имело никакого значения? И никак не отразилось оно на истории рабов? Конечно, одно дело теория, другое – практика. Можно прекраснодушно рассуждать о равенстве людей и в то же время быть в жизни самым типичным рабовладельцем. Сенека, римлянин I века нашей эры, красноречивейший проповедник того, что источник счастья надо искать в себе, богатство же отягощает душу, сам одержим жаждой наживы: не брезгует взятками и достигает положения богатейшего из римлян. Он призывает считать рабов своими братьями – и владеет тысячами таких братьев.

Христианство тоже ведь в самом начале своего исторического пути провозгласило всех людей равными перед богом, объявило всех людей братьями и призвало их возлюбить друг друга. Но эти положения прекрасно сочетались с утверждением, что нет власти, идущей не от бога, с призывом: рабы, повинуйтесь господам своим. Но моральные открытия бессмертны, как и подлинные научные открытия. Пусть не мораль стоиков и христиан, многое заимствовавших у стоицизма, сокрушила рабовладение в Европе. Пусть не конфуцианская мораль в Китае и буддистская в Индии, объявившие одной из важнейших духовных ценностей любовь к человеку, привели к уничтожению рабовладельческого общества в Азии. Борьба философов древности за новые моральные нормы все же не осталась безрезультатной.

Есть у морали особенность, на которую обратил особое внимание Фридрих Энгельс: «Когда… мы говорим: это несправедливо, этого не должно быть, – то до этого политической экономии непосредственно нет никакого дела. Мы говорим лишь, что этот экономический факт противоречит нашему нравственному чувству… Но что неверно в формально-экономическом смысле, может быть верно во всемирно-историческом смысле. Если нравственное сознание массы объявляет какой-либо экономический факт несправедливым, как в свое время рабство или барщину, то это есть доказательство того, что этот факт сам пережил себя, что появились другие экономические факты, в силу которых он стал невыносимым и несохранимым»[6]6
  Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 184.


[Закрыть].

Рабовладельческий строй погиб не потому, что он не нравился – хотя бы в теории – все большему числу философов. Но то, что они выступали с критикой этого строя, и то, что такая точка зрения с течением времени становилась все более распространенной, свидетельствовало: этот строй обречен на гибель.

Моральное сознание человека оказывается способно – в определенном смысле – намного опередить свое время. Идеи всеобщего равенства, идеи гуманизма и свободы появились в эпохи, когда благами свободы личности пользовалась ничтожная доля членов общества. Но эти идеи выжили и дошли до нашего времени. Они принадлежат к тем ценностям, которые можно назвать в морали общечеловеческими.

* * *

Религия – фантастическое отражение в головах людей тех внешних сил, что господствуют над людьми в их повседневной жизни. И понятно, что религиозные учения каждой эпохи следовали в отношении «чужих» общим правилам обыденной жизни своего времени. Духи предков, естественно, интересовались только собственными «потомками». Чужим поклоняться таким духам в голову не могло прийти, зато свои были беззаветно преданы верованиям, властно диктовавшимся родовым обществом. Бесчисленное множество больших и мелких богов, с которыми нас знакомит мифология Древней Греции, было наследием того времени, когда каждая община имела своих богов-покровителей. Однако по мере того, как выковывалась в борьбе древнегреческих городов-государств единая культура, а на ее основе – идея единства Эллады, число богов, по крайней мере самых могучих, начинает резко уменьшаться на ее территории.

Те Аполлон или Афина Паллада, о которых и мы с вами столько слышали с детства, были богами, так сказать, синтетическими, в их образах слились представления о десятках местных богов. Недаром же каждый почти из верховных олимпийцев был «многофункционален», соединяя в себе черты «заведующего» несколькими стихийными явлениями, покровителя нескольких дел или ремесел. С другой стороны, «смешанное происхождение» приводило к тому, что два или три бога в каком-то отношении оказывались коллегами, дублировали друг друга. Богом Солнца у греков был Гелиос, но в той же роли в ряде мифов выступает Аполлон. Войной ведал Арес, но и Афина была богиней-воительницей, а не только богиней мудрости. Сверх того ей поклонялись как богине мира и благосостояния, богине лунного неба (а ведь была еще Селена, богиня Луны). Афина покровительствовала морякам, освящала браки, помогала при родах, ведала науками и искусствами, деля последнее занятие с Аполлоном и Музами; она метала молнии, как Зевс, – да впрочем, всего и не перечислишь. Кстати, в древней Руси было два бога Солнца – Дажбог и Хоре (наше «хорошо» не случайно имеет общий корень с этим именем). Дажбог был унаследован от праславянской общности, Хоре, по-видимому, был скифского происхождения.

По мере расширения контактов с другими народами греки стали признавать верховного бога египтян Амона все тем же Зевсом, отождествили финикийскую Астарту с Афродитой. Это было результатом все большего сближения культур в Средиземноморском регионе. И как на земле союз вождей закреплялся кровным родством, а принятый в племя новый род признавался тем самым и кровно родственным всем прочим, так находилось место в небесном пантеоне могучим чужеземным богам, которых не удалось полностью отождествить со своими, но это уже на следующей стадии развития Средиземноморья, когда оно оказалось объединено под властью Римской державы. Небо снова должно было отразить происшедшие на земле изменения.

Римские правители в покоренных областях обязаны были приносить жертвы местным богам. А изображения этих богов стали собирать в Риме. Впрочем, римские правители не первыми и не последними в истории проводили такую политику. В Вавилоне цари собирали в свою столицу идолов из разных местностей державы. И правители Инкской империи в Южной Америке, резко расширив пределы своей державы, решили сосредоточить в ее столице Куско идолов покоренных земель. Владимир Киевский за несколько лет До принятия Русью христианства тоже пытался таким способом решить проблему религиозного единства своей громадной державы, включавшей кроме славянских финские, прибалтийские, тюркские племена.

^Же сама распространенность данного приема коллекционирования всевозможных богов показывает: в многонациональных государствах остро ощущалась необходимость единой религии.

А явная неудача в достижении этой цели при многобожии и в Вавилоне, и в Риме, и на Руси (инкам не дали развить такой опыт испанские завоеватели) свидетельствовала, что господствующий класс нуждался в религии нового типа. Империи с единодержавной властью, распространенной на разноэтнических территориях, требовался единый бог.

И среди условий, необходимых для возникновения единобожия (не будем здесь касаться других важнейших обстоятельств), было признание новой религией равенства – пусть только перед лицом этого бога – всех, кто такую религию принял.

Одной из важных причин победы, христианства было, между прочим, то, что оно, поставив на место многих богов одного, включило в себя элементы предшествующих и конкурировавших с ним религий. Древнегреческая, римская, иудейская, египетская, финикийская, индийская и другие культуры внесли в новую религию свой вклад, позволив ей стать приемлемой для многих народов. Одним из лозунгов раннего христианства были слова апостола Павла: «Несть ни эллина, ни иудея», означавшие отрицание всяких национальных различий.

Но между лозунгом и его осуществлением иногда лежит пропасть. Идея унификации всех народов в лоне христианства была утопической, безнадежной. Само христианство даже в идеальном случае не уничтожало разделения людей на «своих» и «чужих», а только изменяло принцип, по которому производилось такое деление; затушевывая действительно решающее разделение общества на эксплуататоров и эксплуатируемых, оно ставило на место принципа национальной принадлежности принцип принадлежности религиозной. На деле же (идеального-то случая не было) деление на «своих» и «чужих» не исчезло, оно лишь стало несравненно более сложным.

Новая религия, в отличие от конденсированного многобожия, смогла победить почти на всей территории империи, но не в ее силах было создать реальное духовное единство Средиземноморья и сохранить державу. Социальное развитие властно вело могучий Древний Рим к гибели. Однако развал империи не привел к гибели христианства, сумевшего приспособиться к изменившейся обстановке. В сравнительно маленьких государствах, образовавшихся на месте гигантского конгломерата народов, не вернулись к почитанию местных богов. Феодализм – более высокая стадия развития общества, чем рабовладельческий строй, и ему нужна по крайней мере не менее развитая религия.

Стоит обратить внимание на то, что в других мировых религиях, в исламе и буддизме, как и в христианстве, декларируется духовное равенство и даже братство всех верующих. История развития этих религий показала, чего стоил на практике девиз «все люди – братья», но не будем забывать: само его появление было рождено идеей человечества, которая была одним из главных достижений той далекой эпохи.

* * *

Было время, когда средневековая Европа выглядела довольно однообразно. От Дании до Италии, от Англии до Венгрии – более или менее забитые крестьяне, разнузданные дворяне, грамотные и все же невежественные священники. И разбросанные по немногочисленным городам купцы да ремесленники. Папу, верховных служителей церкви, королей с владетельными князьями с этой точки зрения даже упоминать не стоит – слишком их мало. На развалинах Римской империи и в бывшем ее «заграничье» утвердилась совсем иная, чем прежде, жизнь. Завяла идея единства мира; заросли дороги, соединявшие разные концы Европы, Северной Африки, Юго-Западной Азии. Мир съежился для тогдашних европейцев, дальние путешествия теперь доступны только для купцов-профессионалов да морских разбойников, но и торговля с Азией и Восточной Африкой то и дело прерывалась, когда очередная волна завоевателей обрушивалась на восточное побережье Средиземноморья.

Европейцы теряют контакты с «другими», лишаются как будто возможности узнавать их, но тут вздымается волна крестовых походов на Ближний Восток – кровавых, страшных, организованных западноевропейскими феодалами и католической церковью в захватнических целях. Не будем вдаваться в их характер и причины, сейчас важна роль этих походов для контакта культур. Сколько неведомого, часто непонятного и еще чаще удивительного открылось взору средневекового европейца на Востоке!

…Недолго продержались против натиска старых хозяев этих мест основанные крестоносцами государства. Но возвращавшиеся на родину из походов рыцари и простолюдины принесли с собой образ нового мира – широкого, разнообразного, многоцветного. Крестовые походы дали возможность многим европейцам ощутить прежнюю свою узость и ограниченность – благодаря открытию «других». Это было победой не над арабами или турками, но над самими собой, а такие победы приносят наиболее щедрые плоды. И на фоне этой победы известия из совсем далеких стран, вроде рассказа о путешествии Марко Поло, принимались всерьез, вплоть до того, что во многих местах был перенят восточный обычай сажать вдоль дорог фруктовые деревья, о котором упоминает Поло.

А затем последовало новое захватывающее путешествие к «другим» – уже не через пространство, а через время. Итальянские, французские, немецкие, английские, русские и иные мыслители обращаются к наследию античности, знакомятся с иным, непохожим на их собственный, миром, читая книги, любуясь найденными при раскопках статуями, снимая план с разрушенных войнами и столетиями зданий. Разумеется, это изучение прошлого было только частью того сложного явления, которое называют Возрождением или Ренессансом, – но для нас важна сейчас именно эта его сторона.

Другой образ жизни вставал перед глазами людей, заглянувших в прошлое. Благодаря тому что уже была осознана, пусть не в полной мере, огромность мира в пространстве, гуманисты смогли ринуться в глубь времен, возвращая своей эпохе мудрость античности. А затем культура Возрождения в свою очередь подготовила эпоху Великих географических открытий. Ведь это ученые Ренессанса возродили представление о Земле как о шаре и снова стали вычерчивать карты мира и изготовлять глобусы. И не случайно Данте открыл свой Ад, Чистилище и Рай прежде, чем Магеллан отправился вокруг света, не случайно новое прочтение Диалога Платона, где шла речь об Атлантиде, предшествовало путешествию Колумба.

Гуманисты открыли человеку глаза на него самого, они создали взамен культа знатности культ образованности и таланта, а образованность и талант нужны были не только Петрарке, но и Васко да Гаме. Тем, кто в новых землях обнаруживал странные обычаи, удивительные порядки, необычные верования, уже легче было принимать это новое: за ними стоял опыт свирепых крестоносцев и начитанных историков культуры.

До чего же по-разному жили люди в огромном мире! Конкистадоры разных мастей несли в этот мир меч и пищаль, но ведь не только они плыли на кораблях Колумба и Магеллана, сопровождали Кортеса. Точнее, не только завоевателями были многие из пришельцев, но и исследователями. Все ли они того хотели или нет, но из порабощенной Америки и разграбленных Африки и Азии на Европу дохнуло ветром свободы и силы, ибо, как учил Фрэнсис Бэкон, знание – сила; потому что, как доказывал Спиноза, знание приносит свободу.

Церковь проповедовала, что существует только один путь по жизни, предписанный господом, свой для представителя каждого сословия. Но за пределами Европы сословия оказывались другими, а то их и вообще не было; люди сеяли иной хлеб, разводили других животных; в одном месте они не знали даже колеса, а в другом создавали поразительные механизмы. Дворы восточных владык своей роскошью превосходили самое пылкое воображение Запада (стоит вспомнить хотя бы данное Марко Поло описание дворца китайского императора). А индейцы Амазонии ходили голыми и были тем не менее как будто вполне довольны жизнью.

И все это были люди. И у всех у них было чему поучиться. У разгромленных испанцами инков Перу победителям пришлось поучиться строительству зданий, противостоящих землетрясениям. Индийцы преподали европейцам уроки тончайшего искусства. Со всех концов света в Европу хлынули не только потоки золота и серебра, но и знания, в том числе знания о природе человеческой, которая тоже ведь познается в сравнении. Бородатый мудрец, храбрый, но не воинственный друг французского короля Генриха IV философ Мишель Монтень записывает: «Что это за добро, которое вчера было в почете, а завтра – нет? Что это за добродетель, если стоит переправиться через реку, чтобы она стала преступлением? Что это за истина, которой горы служат границей, а за горами она превращается в ложь?»

Не будем забывать: потоки знаний текут в обе стороны, не только в Европу, но и из нее. Индейцы седлают завезенных из Европы коней. Индийцы отливают по европейскому образцу пушки, из которых палят по завоевателям. Новозеландские маори (это, правда, позже) заменяют свои традиционные полевые культуры привозными, принимают к себе беглых английских моряков, идут к ним на выучку, чтобы с оружием в руках сопротивляться верноподданным британским морякам и солдатам. Любознательные японцы усваивали разом и содержание голландских учебников анатомии, и теорию Коперника, и правила живописи, позволявшие добиться детального сходства портрета и оригинала.

Мы живем в век научно-технической революции. На наших глазах и глазах наших старших современников преобразилась древняя Земля, взлетели самолеты, для нас расширилась Вселенная, человек вышел в космос. Но в космосе пока побывала в общей сложности сотня с небольшим людей. И столь приблизившиеся к нам планеты «потеряли» зато предполагаемых разумных обитателей. На самых же совершенных самолетах, скоростных поездах, комфортабельнейших теплоходах люди могут побывать только в тех местах, которые их предки открыли сотни и тысячи лет назад.

А в эпоху Великих географических открытий глазам искателей представали обитаемые миры, из океана, считавшегося перед тем такой же непреодолимой границей мира, как в недавние для нас дни – космическая бездна, из этого океана древних встали большой Новый Свет и бесчисленные столь же новые «светы» поменьше.

Открытие пространства было и новым открытием времени. Европейцы увидели на островах Тихого океана, в сельве Южной Америки и саваннах Африки собственное прошлое, хоть потребовалась масса времени, чтобы это понять. А сначала они просто увидели, что возможны другие обычаи. Иные нравы. Непохожие порядки.

Новые земли посещали, а нередко в них и поселялись десятки и сотни тысяч испанцев, португальцев, англичан, французов… И всюду там жили новые для них люди, интересные уже потому, что новые, незнакомые, странные. Не просто новые люди – новые народы! Сотни, тысячи зеркал, в которые смотрелись европейцы, в свою очередь служа новым зеркалом для народов Америки, большей части Африки, Азии, а затем и Австралии.

Зеркала отражают, как известно, тех, кто в них смотрится. Это в весьма значительной мере верно и для данной аналогии. Одни путешественники описывали индейцев как людей простых, наивных, честных до абсурда, этаких детей природы. Другие видели в них мрачных людоедов, свирепых дикарей, кровожадных уродов. Бессмертный Пятница Даниэля Дефо, беззаветно преданный Робинзону, – с одной стороны. И с другой – столь же бессмертный чудовищный Калибан из шекспировской «Бури», в описании которого великий поэт использовал, в частности, книгу своего современника Уолтера Рэли, руководителя военно-грабительски-исследовательских походов в Южную Америку.

Одни путешественники обращали главное внимание на черты сходства между знакомыми по Европе народами и вновь открытыми племенами. Испанец Эрнандо де Сото восклицает не только с удивлением, но и с определенным удовлетворением: «Весь мир одинаков!», наблюдая, как свита расчихавшегося индейского кацика рассыпается в пожеланиях этому кацику здоровья и счастья, – ведь такой обычай существовал и в его стране, и во всей Европе (да и мы до сих пор говорим в подобных случаях «будь здоров»). Другие землепроходцы подчеркивали различия, особенности, непохожесть, странность «чужих», чаще всего черпая в этой непохожести «доказательства» своего права на угнетение таких особенных и странных существ. Ведь океан переплывали представители феодальных, а затем буржуазных государств, и даже для выходцев из социальных низов Европы путь в другие концы мира казался обычно прежде всего путем наверх, к богатству и власти.