Текст книги "Эйнштейн"

Автор книги: Роман Горбунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

Как управлять памятью

Зачем мне что-то запоминать, если я всегда могу посмотреть это в книге.

А.Эйнштейн

Всю свою жизнь он искал парадоксы и нестыковки в наблюдаемых явлениях, заползая в такие тонкие и крошечные отверстия каждого механизма, куда не проникнет даже муравей или даже инфузория, все это доставляло ему единственное удовольствие. Эйнштейн лежал на грязном полу, по которому не так давно ходили грязными ногами присутствующие и совсем не хотел подниматься, он не хотел больше видеть эти презрительные, направленные на него с высока взгляды. Запах земной пыли бил в нос, небеса были от него уже очень далеко, но он закрыл глаза и попытался подняться снова до них, но шум толпы над ним, как крик воронья хлопающим крыльями не отпускал его. Это не ученые, это какие-то хищники, ждущие не своей победы, а больше поражению других. Люди так отвратительны за то, что ставят себя выше научного знания и общественного прогресса. Наука требует совместного прогресса, а как можно было с ними о чем-то договориться. Их воображение ограничивается тем какую бабочку одеть вечером или что приготовить на ужин, они слишком ограниченные люди. Он лежал и чувствовал запах пыли только что вымытых полов, и битое стекло издевательского смеха, который на него непрестанно сыпался. За все это время никто не подошел к нему, узнать о его состоянии, наличии ушибов, или просто помочь встать. Как это была похоже на то, когда его в детстве выгоняли из песочницы. Он закрыл глаза от наступающей, как тогда обиды, и стал медленно улетать в далекий космос сквозь миллиарды сияющих звезд вокруг него, но послышал стук шагов возле его ушей, а когда открыл глаза увидел тщательно начищенные черные туфли большого размера, которые принадлежали очень крупному мужчине, со взглядом добродушного фермера, готового прямо сейчас, разгрести кучу навоза голыми руками. От него пахло дорогим парфюмом и аристократической уверенностью, успевшего в жизни все.

– Как вы? – Он нагнулся к Эйнштейну, положив руки на пояс и стал тщательно разглядывать его на наличие ушибов. Его голос раздавался как звук музыкальной трубы. Все в нем говорило о крепком здоровье. Эйнштейн засмущался от его взгляда, да он и вообще не ожидал, что кто-то к нему подойдет, и намеревался пролежать тут до тех пор, пока все эти задиры не разойдутся, и их вороны не разлетятся.

– Спасибо. Все в порядке, только колено ушиб. Но уже проходит. – Проворчал ученый, почесывая его.

Мужчина нагнулся к молодому ученому, и больше всего его поразила добрая улыбка на лице упавшего, которая совсем не выражала ни обиды, ни разочарования от случившегося. В его глазах отражалось комета Галлея. Мужчину столь уверенного и крупного внутри передернуло от этой невидимой силы лежавшего. Казалось, это не он упал и был высмеян обществом, а это они все, были высмеяны им своим равнодушием.

– Хорошо. Знаете, мне очень понравилась ваша лекция о необходимости развивать научное воображение. Я согласен с вами с первого до последнего слова. Я не встречал такой подход среди ученых ранее, хоть и сам разделяю его полностью. Все просто зациклены на формулах и прошлых открытиях. Мне тоже кажется, что наука застряла в груде формул и определений. Позвольте представиться, Эрнст Резерфорд. – Он протянул свою крепкую широкую ладонь, в которой Эйнштейн увидел отражающиеся альфа-частицы, которые тот в свое время открыл. Долгое время его работы были образцом творческой мысли для Эйнштейна.

– Очень приятно, с вами встретиться. И познакомиться лично. – Стал спешно отряхиваться и вытирать об пиджак свою ладонь, прежде чем протянуть ее такому легендарному ученому, открывшему строение атома.

Резерфорд поднял его за ладонь, и не спеша стал вести к выходу, под уже беспорядочные выкрики с разных сторон, некоторые на них презрительно оглядывались, мол нашел себе такого же чокнутого друга.

– Не обращайте на них внимание, это не ученые, многим из них титулы и награды подарили их родители. – Стал успокаивать Эйнштейна его новый друг, придерживая того за локоть. Он старался поспевать своими маленькими шажками за широким размахом ног Резерфорда. – Когда я был молод, помню они меня так же встречали. Они завидуют и высмеивают всех, кто может быть умнее или в чем-то лучше их.

Эйнштейн шел молча, не веря такой встрече, его кумир молодости, так близко с ним. Он разглядывал каждую черточку на его лице, каждую складку на его пиджаке, и пытался понять из чего состоят гении.

– Я знаком с вашей работой о свето-эффекте, которая меня поразила до глубины души, и чем-то сразу мне напомнила мой подход, сначала общее, а потом частное. Установив один факт, нужно им объяснить что-то общее, а потом несколько частных явлений, чем просто одно из частных явлений. Вы меня удивили.

– Спасибо. Я учился по вашим работам. Раньше я знал их буквально наизусть. – Тихо сказал Эйнштейн.

Они вышли из душной ратуши, и гул автомобилей накрыл их уши, больше они не могли общаться. Молодой ученый уже шел без поддержки, слегка хромая на одну ногу и едва поспевая за великаном, который на него постоянно оглядывался. Они перебежали улицу и зашли пустое кафе с красной нарядной крышей, помещение было пустое, но как только дверь за ними захлопнулась в подсобке послышались шаги. Они заняли столик у окна, сев друг напротив друга, ожидая прихода официанта.

– Ну что же, давайте знакомиться. Про меня вы наверное все знаете, уже много книг было написано без моего ведома о моем творческом пути из Австралии в Европу. Думаю, вы их тоже читали. – Он широко улыбнулся, потом добавил. – А если не читали, ничего страшного, это даже к лучшему, потому что наврано там больше половины. Эти биографы цепляются не за факты, а за домыслы, которые фактами не являются. Им главное продавать сенсацию, на основе своего воображения, за это я к ним так лоялен.

Эйнштейн со вниманием слушал гремучий голос великана, заглядывая ему в глаза, пытаясь разглядеть масштаб его мысли и научных предположений, которые он ценил в людях больше всего.

– Так что обо мне всем все известно, даже более того. А вот о вас мне ничего не известно. Расскажите что-нибудь, пока нам несут кофе и булочки. Эти шведы так медленно все делают, так что время у нас есть.

Эйнштейн застеснялся, что такой именитый ученый хочет знать историю его жизни, и сначала застеснялся, но потом переборол себя и стал медленно раскручиваться, как старое помятое на кочках колесо.

– Родом я из Швейцарии, страны молочного сыра и вечного нейтралитета. – Он улыбнулся. – В свое время из-за необходимости изучения иностранных языков без их понимания, я бросил школу, и так ее и не закончив, и отправился в Милан к родителям, которые туда перебрались уже несколько лет назад. Мой отец был промышленником и довольно успешным. Да, я так и не окончил школу, потому, что не нашел там применение своему воображению. Это было просто школа по развитию памяти, и не более. Конечно, я не лучший пример для подражания, учится нужно всегда и в любом возрасте. Но учится нужно с пониманием и интересом, а не просто для галочки. Иначе все ваши знания будут равны вашей памяти, а не интеллекту. Да, и запоминая только старое, ничего нового никогда не придумаешь. Все что мне тогда объясняли, я старался всегда перевернуть, исказить, переименовать так, чтобы оно для меня имело какой-то смысл. Помню, учитель мне тогда сказал при всем классе «Эйнштейн, ты такой бестолковый. Ты никогда ничего не достигнешь в жизни». Мое воображение работало в то время постоянно: я разбирал все, что видел на составные части, я скрещивал их с другими вещами, растягивал, подкидывал, менял форму и так далее.

Эйнштейн склонив спину к чашке, тихо засмеялся, пряча свои довольные глаза от собственного рассказа. Ему было и стыдно и одновременно приятно, что впервые в жизни им кто-то заинтересовался, да еще и не кто-то там, а сам великим Резерфорд. В этот момент он был так окрылен и счастлив, наверное как никогда на этой пыльной Земле, что готов был рассказать своему новому знакомому все о себе, раскрыть все свои сокровенные тайны, а так же все научные догадки и предположения, которые вполне возможно могут стать очень скоро новыми фундаментальными законами мироздания. Но в этом он был пока не уверен.

Резерфорд слушал его, развалившись на спинке стула, как на диване, вроде как внимательно, но все равно как-то свысока, давая понять собеседнику, что он все таки уже признанный и всемирно известный ученый, а тот еще только восходящий талант. Слова Эйнштейн вроде и долетали до ушей его учителя, но тут же отражались как солнечные лучи от стекла. Резерфорд не мог никого воспринимать настолько серьезно и научно, как он воспринимал сейчас только самого себя. Он просто не верил, что кто-то может шагнуть в чертоги науки намного дальше, чем уже смог сделать он. Этот молодой ученый забавен, но уж точно не гений, и его премия скорее случайное обстоятельство, чем заслуга его способностей. Всем своим видом, Резерфорд давал понять своему собеседнику, что среди них только один гений, и это безусловно он сам.

– Я помню ваши знаменитые эксперименты с фольгой, помню когда я их первый раз читал, у меня даже дрожали руки, настолько они мне тогда казались удивительными и волшебными. – С подобострастием произнес тихо Эйнштейн все еще боясь надолго задерживать свой взгляд на своем кумире. Руки и ноги его постоянно дергались под столом, глаза бегали по поверхности столов, окон, люстр, за каждый звуком.

– Да славное время было! – Вздохнул самодовольно Резерфорд. – Время удивительная вещь, оно всегда приукрашивает прошлое, и всегда притемняет будущее. Но это не физическая проблема. – И он махнул рукой, откинув голову назад, и придавшись воспоминаниям, он словно вдыхал их носом.

– Напротив господин, Резерфорд. Я считаю, что пространство и время – это не просто философские суждения, а самое что ни на есть основа всех физических явлений. И поняв их мы сможем понять все вокруг. Даже такое субъективное явление, как память зиждется на законах пространства и времени.

– Ну вы смешной, господин, как вас я уже забыл.. – Резерфорд посмотрел на собеседника с высоты трехэтажного дома. Настолько ничтожными ему показались высказывания его Эйнштейна.

– Позвольте, я все объясню. Многие не правильно понимают феномен человеческой памяти. На самом деле, это не какой не феномен, это такая же мысль, как эта. – Он постучал пальцем по своему лбу и скромно улыбнулся. – Только из прошлого. Мы запоминаем все, что видим и чувствуем здесь и сейчас. – Он обвел пальцем все вокруг. – Все, на чем сконцентрировано наше внимание, даже не в полную силу. Поэтому не так сложно учиться запоминать, как сложно это вспомнить. Мысль – это субстанция, которая живет в пространстве и времени, и не может существовать одна без другого.

– То есть вы клоните к тому, что наши мысли тоже живут в пространстве и времени. – Едва сдерживая смех переспросил Резерфорд. – Честно говоря, я впервые слышу о такой чу… – Едва не захлебнулся от хохота.

– Подождите. – Глаза Эйзенштейна загорелись азартом, его никто никогда не понимал, и вот великий Резерфорд, по трудам которого он учился, должен его точно понять. – Поясню: вспоминая что-то, мы пытаемся вспомнить мысль только по шкале времени (когда это было?), игнорируя ее расположение по шкале пространства (где это было?). Мысли, которые потерялись в пространстве, теряются и во времени, мы их уже не вспомним никогда. Хорошая память – это всего лишь соединение плоскости пространства и времени в одной точке. – Тараторил запинаясь от волнения Эйнштейн, радостный и признательный за то, что его хоть кто-то стал так внимательно слушать. – Поэтому, если хотите, что-то запомнить наверняка и надолго, отмечайте эту мысль на обоих шкалах: пространства и времени, по этим координатам вам будет легче ее потом вытащить из своего подсознания. – Он с детской надеждой посмотрел на Резерфорда, ища в его глазах солидарность и понимание, но встретил лишь хмурое выражение лица и поджатый нос, будто пахло чем-то несъедобным. – Ну, вот например, почему люди забывают? Потому, что они упрощают запоминаемую информацию, удаляя пространственные ориентиры, – думая, что так им легче будет запомнить. Запомнить им так будет конечно легче, а вот вспомнить труднее. – Эйнштейн буквально вцепился взглядом в собеседника, ловя хоть малейший признак на кивок. – То же самое происходит и с проектированием будущего, ведь мы мечтаем без оси координат, мысли оторваны от пространства (где это будет?) и времени (когда это будет?). Мысли, не имеющие координат – не сбываются, они теряются в глубинах нашего подсознания, как миллионы подобных, которые внезапно появляются в нашей голове, и так же внезапно исчезают. Сбываются лишь те мечты, которые имеют точные координаты.

Эйнштейн закончил задыхаясь от волнения, барабаня тонкими пальцами по столу, не отпуская из виду выдающегося собеседника, который все это время только молчал и недоверчиво хмурился.

– Да, надо сказать, что все это довольно любопытно. – Проговорил Резерфорд, словно вытаскивал изо рта какие-то крючкообразный ветки. – Как вы собираетесь это доказать. Это абсолютно не научно! Это лишь ваши фантазии! – И снова та же презрительная улыбка, к которой привык он с детства. – Я не знаю даже.. – После чего он поморщился будто бы только что съел лимон целиком и еще не прожевал его до конца.

– Вот я об этом и говорил на выступлении. Мы должны заходить дальше чем видим, только тогда нам откроется вселенная в том виде, в котором она существует на самом деле. – На одном дыхании произнес Эйнштейн. – Вы же сами только, что сказали, что вам понравилась моя речь на церемонии, или вы ее не о не слушали.. – Его глаза заискивающе смотрели на великана. Как бы ему хотелось добиться понимания у такого именитого и прославленного ученого. Но тот сидел, держа аристократическую дистанцию.

Возникла пауза. Они сидели молча пару минут, каждый глядя в свое окно. Когда им принесли чашки и булочки, Резерфорд оптимистично выдохнул и начал говорить с Эйнштейном, будто объяснял маленькому ребенку таблицу умножения, он явно не воспринимал молодого ученого в серьез, и хотел его переубедить.

– Послушайте. Память формируется связью нейронов в определенную сеть, и чем более запутаннее и многочисленнее эта сеть, тем она более прочная, и тем более устойчивой является информация, которая их образует. Таким образом, зубрение и фрагментальное запоминание есть не что иное, как ниточка между двумя нейронами, которая легко порвется. Чтобы запоминать большие объемы быстро и надолго необходимо встраивать новую информацию в систему либо знакомых систем явлений, либо в структуру таких же не знакомых явлений. Запоминаются проще не ниточками, а именно сетями, тут количество определяет качество. Вот это все научно и уже доказано учеными. То есть чем больше имеет связей новый элемент с тем, что вам уже знакомо – тем прочнее он впишется в вашу память, поэтому иностранные слова легче запоминаются не отдельно по словарю, а в контексте разговорных фраз. Определите категорию нового элемента, найдите его аналоги знакомые вам, представьте на что она похожа, чем она была в прошлом и может стать в будущем, где она находится постоянно или от случая к случаю, определите ее возраст, вес, рост и т.д. Чем больше связей – тем лучше память, связываете даже то, что невозможно связать. Некоторые говорят что запомнить – это значит понять, то есть встроить неизвестное явление в свои известные рамки. Запоминается легко то, что рисуется в сознании наглядно, старайтесь не запоминать отдельные детали, а рисуйте в воображении наглядную целостную картинку из этих деталей. Мне казалось, что в своей речи вы имели в виду это, ну или что-то похожее на это. Но не как ни то, что вы сказали только что. Поймите, объяснять движение мысли с помощью пространства и времени ненаучно. Это фантастика.

– Но я ведь не отрицаю и не опровергаю эту теорию, я просто хочу ее расширить, исходя из своих гипотез и видений мира на основе пространственно-временного континуума. – Залепетал Эйнштейн улыбаясь.

– Как вы не поймете, вам не хватает научности. Воображение, да, это очень хорошо. Это прекрасно! Но, дети тоже много о чем мечтают, но нельзя же сказать, что это научно. Ваши идеи красивы, да бесспорно, элегантны даже, но в них так мало формул и фактов, что иногда кажется, что читаешь сказки Андерсена. Вы уж меня простите за такую откровенность. – Он прижал ладонь к груди, как бы таким образом извиняясь. – Невозможно было вообразить строение атома, без моих экспериментов, никто бы не догадался об этом никогда. Понимаете? Строение атома – важная составляющая физики, новой квантовой физики.

– Вы мне не поверите, но строение атома я себе именно таким и представлял в детстве, до ваших экспериментов. – Эйнштейн широко улыбался, глядя на Резерфорда, который не мог скрыть своего ужаса. – Мне сразу стало понятно, что все в мире подобно друг другу, а значит и атом должен быть похож на строение нашей Солнечной системы. Что в центре должно быть подобие Солнца, а вокруг вращаться подобия планет. Так оно и оказалось, именно это меня поразило в ваших экспериментах, так как они точно повторили то, что я представлял до этого еще в раннем детстве, играя один в песочнице.

– Ну вы меня поражаете, может вам известно вообще все на свете? Воображение не научно, на него нельзя опираться, точнее на него можно опираться, но доказывать его нужно экспериментально. И точка. – Резерфорд был взволновал тем, что ему приходилось повторять такие прописные истины, человеку который только что получил самую значительную награду в области физики. Его это раздражало.

Эйнштейн покачал головой, но так что было не понятно, толи он соглашался, то ли не соглашался с ним. Глаза его упали как два маленьких шарика куда-то глубоко вниз, вспоминая свое прошлое, голос его стал мягким и немного жалобным. Тоска его была не кричащей, а скрывающей одиночество и непонимание.

– Ни одну из своих теорий я не смог доказать экспериментально. У меня никогда не было лабораторных условий для подтверждения своих умозаключений. Все, что у меня было – это мое воображения, которое я хранил и берег. И тогда и сейчас, я знал, что космические явления, мы никогда не сможем доказать в силу их огромности, а квантовые явления, в силу того, что они слишком крошечные. Поэтому все, что нам остается – предполагать. Все мои гипотезы высмеивались профессиональными физиками, как только я их публиковал, потому что я не мог подтвердить их экспериментально. Однако, когда со временем другие ученые и новые технологии подтверждали мои гипотезы косвенно или прямо, мои теории тут же становились значимее. Но для меня они были такими всегда, начиная с того самого момента, когда я до них додумался. Я не могу сказать, что все мои мысли оказались стоящими, но я точно знаю, что так же нестандартно не мыслит больше никто. Большинство людей мыслят, так же как большинство, – без воображения и бесполезно. – Он отвернулся к окну, и Резерфорду показалось даже, что он плачет.

Тоска исходящая от спины Эйнштейна накрыла волной тело Резерфорда, и тот успокаивающе заговорил:

– Ну хорошо, вы меня убедили. В ваших идеях есть что-то научное, но это что-то еще нужно разглядеть. Да я понимаю как вам тяжело работать без лаборатории, да и вообще без ресурсов. В свое время мне было тяжело найти финансирование для своих экспериментов, но мои идеи опирались на фундаментальную науку, а ваши витают в облаках. У меня кстати есть связи в финансовых кругах, и я бы мог вас с ними свести, для реализации своих грандиозных идей. Но имейте в виду, что если вы их не переубедите сами, то я вам ничем не помогу. Вы должны быть максимально научными, чтобы заручиться их поддержкой. Им нужно прибыль и отдача с капитала, а не пустая трата времени и денег, надеюсь вы это понимаете. Думаю, ваши проекты могли бы их заинтересовать, но я не уверен в этом. – Резерфорд почесал подбородок.

– Это было бы слишком здорово, я об этом и мечтать даже не мог. Если это возможно, я был бы очень рад, господин Резерфорд. Есть у меня грандиозные идеи, на которые требуется слишком много денег, одна из них поразит, вас – я хочу расщепить атомное ядро, и достать из него его колоссальную энергию. Это открытие позволит человечеству получать практически бездонную энергию, спасая от бедности, нищеты и темноты целые народы по всему миру. Только представьте не нужно будет больше нефти, угля, механических вращений, – колоссальная энергия практически из ничего. – Эйнштейн развел руками.

Что-то в том, что рассказывал молодой ученый Резерфорда удивило, но не сама идея, о которой он говорил, а скорее та увлеченность, которая вдохновляла его на новые свершения. Видимо именно так же он мыслит с самим собой, когда мотивирует себя на работу. В этом молодом ученом что-то есть, и ему показалось, что тот не просто хороший ученый и прекрасный ученик, а вероятно более велик, чем он сам – Резерфорд. И его это насторожило, получается, что он сначала его недооценил. Этот молодой ученый может потеснить его скоро со всех пьедесталов науки, к которым он так долго и упорно шел. А если он его познакомит со своими спонсорами, то очень скоро он завоюет все их внимание, и перетащит все финансирование на свои проекты. Нет, на это Резерфорд был не готов, даже из любви к физике, и всему научному прогрессу. Сам Эйнштейн уже дрожал изнутри, предвкушая что скоро появятся необходимые средства для реализации его безумных проектов, над которыми раньше только смеялись. Под поручительство такого великого ученого как Резерфорд ему никто не сможет отказать. Это уникальная для него возможность сделать еще множество открытий, о которых он и не мечтал сидя дома за скрипящим от нажима столом. За всю свою карьеру он не провел ни одного эксперимента, все только с помощью своего воображения, которое как известно было бесплатным, но ограниченным с точки зрения развития механических технологий. А теперь перед ним открывается новый мир, подпитываемый большими капиталами, эта мечта любого физика.

– Когда вы могли бы познакомить меня со своими инвесторами? – Скромно, как бы издалека и с дружеской уже улыбкой спросил Эйнштейн, Резерфорд отшатнулся от этого неожиданного вопроса, будто он его обжег. Он задергался на месте, и стал оглядываться на барную стойку, будто выглядывая там кого-то.

– Да как вам будет угодно. – Выдохнув произнес Резерфорд, не сводя суетливого взгляда с барной стойки. – В любое удобное время. Хоть завтра. Удобно будет, часов в 10? – Кивая в растерянности головой.

– Да, конечно удобно. Где мы встретимся тогда? – Разгоряченный Эйнштейн хотел узнать все детали.

– Сейчас, минуточку. – Собеседник протянул ладонь к лицу молодого ученого, остановив его. – Я пойду – узнаю, почему мне так долго не несут десерт. – Уже не глядя на Эйнштейна спешно произнес Резерфорд, и поднялся резко из-за стола, двинулся в сторону барной стойки. Там он очень долго о чем-то разговаривал с официантом, то раздвигая свои руки, то их сужая. Эйнштейн так размечтался, что отвернулся к окну и глядя на небо, снова улетел в космос. Оно махало ему рукой. Ему показалось, что совсем скоро, он создаст такие установки, которые смогут отправить людей на Луну или Марс. Да он верил, что это возможно, и чувствовал, что это очень скоро осуществиться. Он хотел побыстрее перейти к практическим инженерным сооружениям, которые бы меняли жизнь человечества прямо, а не косвенно как его теории. Осталось только согласовать время и место для завтрашней встречи с инвесторами, и все завертится по-другому. Он оглянулся на барную стойку, но там никого не было, она была пуста, официант куда-то ушел. Он смотрел на нее около получаса, но она была по-прежнему пуста, как и его надежды, которые остыли как его кофе. Резерфорд пошел на минутку к официанту, а исчез на целую вечность. Больше Эйнштейн его не видел.