Текст книги "Мокрый сентябрь (СИ)"

Автор книги: Роман Родионов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

  – Да нет же, я его вижу впервые...ну, хотя, может, я не обращал особого внимания на то, что этот человек вообще живет в нашем городе. Всех не запомнишь, понимаете ли. – Рим закрыл глаза. В голове возникла мысль: 'Почему мне не должно быть по фигу? Я не знаю. Он ведет себя так, будто все должны перед ним извиняться только потому, что он известный, или был таковым, но это же не так! Да и какая разница? В конце концов, перед железным бампером все оказываются равны'.

   – Конечно, понимаю. Но больше на этот автобус я не сяду. Если когда-нибудь я еще раз увижу это лицо...

  Но Сан Саныч не успел закончить мысль. Автобус пришел к нужной остановке, и завизжал тормозами. Петька прокричал: 'КОЛЛЕДЖ!', и двери открылись. Из автобуса вышли два человека и проследовали до самых дверей заведения. Один молодой, чье сущее желание, вероятно – сладко заснуть, и ничего больше. Другой торопился ввиду того, что опаздывал – старый мужчина, навскидку лет шестидесяти, а может и того больше, опираясь то на левую ногу, то на трость в правой руке, неуклюже переваливаясь с разных точек опора, как пингвин. Волосы кудрявого парня, неаккуратно уложенные в подобие шара из черных шерстяных ниток, трепались легким ветром. Оба явно торопились.

  Стоит ли говорить о том, каким великолепным стал колледж после того, как в его стены ступила нога Сан Саныча? Поскольку до этого здание было выложено из несуразного красного кирпича, выцветшего и потрескавшегося со временем. Деревянные рамы воздействию разрушающей силы не поддались, но тоже потеряли в цвете. Через окна просматривалась искаженная картинка действительности. Открывая парадную дверь, в нос сразу бросался запах бумаг, высыхающих растений и нагретого солнцем паркета. Теперь же с трудом можно было себе вообразить старенькое строение на месте того, что возвышалось на пять этажей ввысь и на пятьдесят метров по каждую сторону от входа. Сан Саныч не пожалел выбить у мэра денег на кровавый гранит, из которого были сложены новые стены колледжа, и на черные металлические рамы. Среди всех зданий на Архитектурном проспекте дом 10 горел красным пламенем, как опавший с кленового дерева и залежавшийся лист. Вернее, как громадная куча таких листьев, опавших с безымянного клена где-то в лесу за городом, поскольку на глинистой и каменной земле вершины холма не росли деревья.

  В попытках озеленить городок Сан Саныч так же принимал активное участие. Он лично привез несколько сортов деревьев и травы из Южного архипелага, но даже при должном уходе ни один саженец так и не смог прижиться. На участках земли, перемешанной с глиной, пробивалась сезонная травка, и это была единственная растительность в городе. Позже местными ботаниками было разъяснено и доказано – никакая это не трава вовсе, а вид высокого мха. Непроизносимое название, ими утвержденное, не прижилось, так что местные жители ласково прозвали этот мох 'глинкой'. Глинка оказалась очень выносливой и торчала повсюду, где были голые участки глинозема. В том числе, она росла и перед колледжем, опоясывая два квадратных фонтана.

  Осенняя пора внесла свои коррективы. Под воздействие сентября попала и глинка. Белые цвета домов наряду с черными дорогами соседствовали с едкими желтыми и оранжевыми природными красками. Так же и здание колледжа стояло на окружавшей повсюду пожухшей и помягчевшей глинке.

  Глава 10

  Как только два человека переступили порог, раздался звонок, слышимый с улицы, извещающий о том, что занятия начались.

  После того, как Сан Саныч ушел своим путем, в свой кабинет, Рим решил, что в аудиторию он зайдет в куртке, а после снимет ее там, если это будет нужно: времени заскочить в гардеробную и потом отбиваться от речей тети Ани, вовсе не было. Поэтому он сразу направился влево по коридору с большим количеством дверей, в которых запутаться не было большого труда. 'Хорошие новости, приятель! Сегодня, в понедельник, тебе предстоит отсидеть две пары. Это лучше, чем четыре в пятницу, так что этот день перетерпеть ты в состоянии'. Возможно, так оно и было, да только утреннее сонливое состояние не собиралось покидать Рима, как и боль в мышцах.

  Коридоры в главном городском колледже были не меньшим произведением искусства, чем анфас здания. Пол казался стеклянным, затертым до блеска, но на ощупь скользким не был, даже смоченный тряпками уборщиц. Складывалось ощущение, что в твердом желе застыли большие куски камня, погребенные, словно под толстым слоем льда. Стены были вымощены из коричневой плитки до пояса, а далее, вверх, уходили белым, по своей сути и текстурой однородным мраморным камнем. В большом, главном холле, располагающимся прямо напротив парадных дверей, по квадратному периметру упирались своими верхами в потолок на два этажа вверх колонны. Большая лестница простиралась вверх. От этого главный, использующийся для проведения масштабных мероприятий зал казался несколько доисторическим, древним, от взгляда на который могло представиться разве что сборище интеллигенции, культурно проводящей время за поздним ужином и разговором о всякой, только их интересующей чепухе.

  А Рим считал номера на дверях кабинетов, чтобы не сбиться с нужного пути. 'Сто десять, сто девять...вот, сто восьмая. Мне сюда'. Поскольку сейчас занятия должен был проводить Сан Саныч (а, как известно, он сейчас разминулся с Римом минуту назад и ушел в свой кабинет, дабы подготовиться, оправиться от происшествия и подготовить материал на пару), из двери шумно слышались разговоры студентов между собой, но не одного человека. Рим толкнул дверь, и часть коридора залилась солнечным светом. В окна он бил особенно ярко, так что трудно было разглядеть в этой слепящей среде хоть чье-либо лицо. А вот самого юношу, похоже, заметили сразу. Из-за парты в середине зала кто-то крикнул, и Риму не составило большого труда узнать этот голос:

  – Эгеге! Вы только посмотрите, кто пришел! Дайте-ка я посмотрю на часы, чтобы убедиться в том, что я прав! – В голосе проскочили нотки веселья. Теперь его обладателя было видно лучше – с короткими, дымчатыми, казавшимися больше седыми, аккуратно уложенными назад волосами, ровными белыми зубами и рубашкой малинового цвета.

  – Ха-ха, я тоже рад тебя видеть, Жень, – не без иронии протянул Рим, подбираясь к месту, на котором стоял портфель друга. Руки двух юношей сошлись в легком рукопожатии. Женька не поднимался: по всей видимости, не крепко сросшаяся нога все еще требовала, чтобы ее как можно меньше тревожили.

  – Эй, Рим, здорова, дружище! – некто крикнул

  Рим взмахнул рукой в знак приветствия.

  – Привет, Рим, – пискнула девчушка с первого ряда, не подняв головы.

  – Привет-привет, всем привет, кто здесь сидит, – проговорил Рим, и раскинул руки в сторону всего класса.

  Он жестом показал, дабы Женька убрал портфель с его места, и тот не стал возражать, и опустил свой черный, квадратный кейс к ножке парты, которая была к нему ближе всего.

  – Ну надо же! – с наигранным удивлением произнес Женька, растягивая слово 'на-а-адо'. – Похоже, что кто-то не терял ночью времени даром!

  – С чего ты это решил?

  – А, да так. Одна птичка нашептала, из вот этого гнезда. – Маленькие карие глаза блеснули и стали ярче солнца. Он ехидно улыбнулся и указал пальцем на прическу Рима. Ветер снова растрепал репей на голове, и волосы вернулись в свое исходное состояние, какими они были после пробуждения.

  – Ничего себе! А не передала ли она тебе еще, что я буквально вчера гостил у твоей матери? Помогал ей поля кукурузные убирать. – Теперь улыбался Рим. Вдобавок еще и подмигнул. – Большой привет тебе передавала, раз уж мы встретились.

  – Ой, ну и ладно, – пробурчал Женька. – Один-один, подловил.

  Так уж происходило, что общение между Римом и Женькой Раковским больше напоминало состязание, кто кого переиграет в игре в шутки. Обычно счет был постоянно на стороне второго, но сегодня он ну никак не ожидал такого сильного хода, который нечем было крыть. Конечно, для Рима было легкой неожиданностью то, как быстро сдался его сосед по парте. Давненько он не видел своего наиболее близкого по духу и разуму приятеля, так что, вероятно, за все время, что Женька провел в больнице, он успел потерять хватку.

  Рим снял куртку, и коричневый костюм распрямился, после чего опрокинул верхнюю одежду на спинку стула.

  – Ого, так ты денди, как я погляжу! – На лице Женьки снова читалось удивление, на этот раз более искреннее.

  – Ага, стараюсь приходить в понедельник на пары, как на праздник. – Рим одернул коричневый костюм, и разгладил воротник. – Смотрю, ты уже без костылей передвигаешься?

  – Пока нет. – Женька показал пальцем в один из углов маленького зала. В одном из них, приложенные к дверце шкафа, из которого торчали ненужные бумаги, стояли две аккуратно выточенные деревянные шпажки, расходившиеся в четыре у самого верха. Риму пришлось напрячь воображение, чтобы разглядеть в этих палках костыли. Это удалось после того, как взгляд поймал два мягких валика.

  – Вот как. А я-то думал, на тебе все заживает, как на собаке.

  – Ага, я тоже так думал, пока мне не сказали, что придется полежать месяц. А потом добавили, мол, я везунчик, что не переломил...ну, это...шейку бедра, мать ее! Упади я чуть ближе, и тогда хана, торчать мне в больничке до конца года. Кость сломалась где-то посередине, как видишь. – Женька осторожно погладил рукой правую ногу, которая казалась больше, чем левая.

  – Вижу отчетливо. – Рим решил, что для него не было большого смысла знать о том, в каком месте мог сломать ногу Женька.

  – Да, такие дела.

  Как много диалогов обрывалось фразой 'такие дела'? Можно считать до бесконечности. Вот и этот короткий разговор не стал исключением. Между двумя друзьями воцарилась странная тишина, продолжавшаяся до поры до времени. В эти странные тихие секунды Рим успел обдумать еще раз мысль, которая засела в однажды момент в голове и долго некоторое время не уходила с первого плана. В тот самый момент, когда Женька с просьбой обратился к Риму.

  На первый взгляд все выглядело просто: пока друг на пару со своим отцом залечивает свои раны, Рим, когда это было нужно и возможно, помогал тете Эле по дому и хозяйству. И, с одной стороны, большой проблемы в помощи, которая состояла в основном в том, чтобы перенести коробки с пшеном из одного края сарая в другой, полить цветы в клумбах, покрасить в белый цвет деревья, окучить подрастающие овощи – в общем, в работе по даче, не было. Тем более что Рим хорошо соображал и схватывал на лету любое дело, которое попадалось на его глаза в первый раз. Так что суть мысли явно не состояла в том, чтобы работать руками тогда, когда об этом попросят, вовсе нет. Как казалось Риму, существовали два вопроса, которые позже сходились в одно целое. Первый вопрос: по какой значимой причине он был обязан помогать матери Женьке? Пусть даже он был ему наиболее близким другом, насколько себе позволял подпускать к себе Рим, да только Эвелина приходилась ему абсолютно никем. Ну, в некоторых планах

  Проблема, возможно, как раз и состояла в странной дифференциации людей Римом: они делились на тех, кого он хорошо знал, если и не состоял в дружеских или других отношениях подобного рода, и на всех остальных. И первому слою людей, грубо выражаясь, он был в состоянии помогать исходя из обычного уважения. Быть может, даже по отношению к своим родителям. Нет, не так, ему приходилось заставлять себя делать все, о чем его попросят. А другой круг людей просто игнорировался. Рим себя не считал благодетелем, способным помогать каждому человеку направо и налево. Вероятно, если бы Женька попросил Рима о каком-либо одолжении, тот вряд ли бы отказался, если, конечно, у него не оказалось бы других дел, за которыми он мог прятаться.

  За первым вопросом следовал второй: что получал взамен Рим, тратя свое драгоценное время, если оно находилось и, по странному стечению обстоятельств, последний месяц постоянно забивалось работой на даче тети Эле? Помимо тех странных идеологических соображений и уважения, что он испытывал к людям, которые были знакомы ему, при удобном случае раскрывалась и другая сторона, финансовая, материальная, как будет угодно расплачивающемуся. Почему нет? Лишние карманные деньги никогда не помешают, чтобы ими воспользовались на лишние карманные расходы. По большей части, когда возникала необходимость помочь, план действия Рима напоминал алгоритм робота: сначала определяешь, свой или чужой, а потом уже стреляешь на поражение, или не стреляешь вовсе.

  Глубинные рассуждения прервались легким скрипом. Дверь в комнату отворилась еще раз, и вместе с этим прекратились и шумные разговоры. Взгляд Женьки устремился вместе с поворотом головы молчаливого собеседника и остальными взглядами присутствовавших в кабинете людей на вошедшего в нее человека, который, не теряя скорости, метнулся к учительскому столу.

  – Здравствуйте, ребята! Не вставайте со своих мест, сейчас сразу будем переходить к делу. – Квадратный портфель Сан Саныча, хранящийся в его кабинете, занял самый край пространства стола, за которым он и присел. – Дико извиняюсь, непредвиденные задержки, понимаете ли. Итак, начнем вот с чего...

  – Четыре и двадцать восемь на то, что портфель упадет, – прошептал Женька в сторону Рима. Тот сразу уловил, о чем идет речь.

  – Я думаю, пять и пять, и он простоит до конца пары, как и стоял. – Часовой внутри кивнул, и был наготове отсчитывать время, заданное Римом.

  – Как скажешь. Сто? – улыбчиво подчеркнул Женька. Возможно, он и догадывался о том, что Рим будет видеть выгоду даже в мелком пари. Иначе бы он попросту не согласился бы.

  Рим в это же время прикинул, что за сто рублей можно выпить чашку свежезаваренного эспрессо. Мысли о кофе чудесным образом подействовали: сон медленно улетучивался.

  – Да, меня устраивает. Сто есть сто. – Рим просыпался на глазах, взбудораженный собственной мыслью о грядущем наслаждении. – Засекаем по моей команде.

  Вызов, брошенный Риму, казался не более чем легкой закуской с утра. Кстати, о закуске. Похоже, что Рим, пытаясь не опоздать, пожертвовал своим завтраком. Поначалу в животе раздался тихий гул, а потом пустой желудок начало скручивать. Не особо сильно, так что пока Рим в состоянии был терпеть вынужденную голодовку, проводя время за развлечениями и парами.

  – Вот, Раковский, давно вас не было! Как там ваша нога? Уже лучше? – обратился Сан Саныч к Женьке.

  – Так вы знаете? – Он немного смутился, но виду не подал. – Кто вам рассказал?

  – А, да чего только не напишут в местных журналах. Вчера странный заголовок на глаза попался, а потом на фото я увидел одного из своих студентов. – Рим немного удивился тому, где Сан Саныч смог разглядеть Женьку в газете.

  – Да уж. – Похоже, что Женьке не пришлась по духу такая странная 'слава', обретенная несчастным случаем. – Лишним не будет нанести визит в поганую редакцию и...

  – Ну, ну, разбирательства оставьте на потом. Хорошо, что пришел, благо, мы не так далеко ушли от начала нашей работы. Сейчас дам тебе исходные данные для выпускной работы. Так, где-то здесь они и лежат. – Сан Саныч начал копаться в портфеле, и спустя некоторое время вытащил из него толстую папку, в которой была куча бумаг. Портфель сразу же сдулся, потерял прямоугольную форму, и верхняя его часть вместе с ручками накренилась за край стола. Тут Рим махнул рукой. 'Поехали', и небольшая игра на пять минут началась. Женька засекал время со своих часов, Рим предпочел считать про себя.

  Было понятно, что в большой папке с бумагами трудно было сходу найти задание для одного из трехсот студентов, которым преподавал Сан Саныч. Не похоже, что он расставлял их фамилии в алфавитном порядке. Быть может, разные обстоятельства, в том числе и инсульт, сказывались на том, что даже простые и удобные вещи терялись в глубинах памяти. Так что этот поиск нужной бумажки мог занять продолжительное время. Иногда Сан Саныч приближал листки к очкам, дабы разглядеть собственные же рукописи, что затягивало сам процесс еще дольше. В момент, когда секундомер перевалил за две минуты, Рим вспомнил еще раз, что сегодня необходимо было показывать первые наброски чертежа по заданию, полученным им еще в тот вторник. Да, еще вчера он решил, что никаких набросков на понедельник он не принесет. Рим так же порылся в своих мозговых архивах и обнаружил, что прекрасно помнит, как рисуется рамка, по каким правилам вычерчиваются координатные оси, как они нумеруются. Чего уж говорить о том, как надо держать карандаш и прикладывать линейку. Помнил так же Рим и то, что предстояло получить в конечном итоге – коттедж двух этажей в высоту, изображенный со всех сторон. В голове все вырисовывалось довольно красиво и надежно: выложенный из белого камня дом с черной крышей, большими окнами и гаражом, пристроенным слева. Оставалось изобразить это на большом листе бумаги. А экономическая часть проекта была очень простым делом – одного вечера хватило бы за глаза, чтобы все просчитать и вывести окончательный результат. Риму казалось, что он успеет все сделать в очень сжатые сроки, как и Сан Саныч в истории с усадьбой, а сейчас торопиться не было большой необходимости. Конец учебного года приходился на май, а до мая было еще далеко. Так что если он начнет свой проект ближе к концу января, то точно успеет.

  Риму было самому известно, что его самоуверенности не было определенного, точного предела. Уж не кто иной, как он сам мог знать о себе то, что размером это чувство, благодаря которому Рим легко определял порядок своих дальнейших действий, в некоторой степени затмевало все остальные. Даже в творениях Сан Саныча он порой мог разглядеть эту атмосферу, что окутывала порой юношу при исполнении какой-либо ни было работы, которая ему нравилась. Самоуверенность, самоутвержденность в деле, где ты чувствуешь себя, как рыба в воде, порой придавала заряд бодрости, некоторой определенности и, что самое главное, смысла в любой деятельности, будь это исполнение чертежа или проведение расчетов.

  А сейчас время медленно подошло к четырем минутам. Женька закусил губу в ожидании, что портфель все же рухнет со стола под своим собственным весом. На лице было легко разглядеть нетерпение. Еще чуть-чуть, сейчас Сан Саныч небрежно опустит ладони к столу, и уже тогда победа будет за ним. Азарт подступал к голове, отчего ладони, сжатые в кулаки, слегка вспотели. Рим лежал на парте, скрестив руки и положив на них кудрявую голову, пропуская мимо ушей то, о чем говорит преподаватель. Взгляд его был прикован к опустевшей клади, вздрагивающей от каждой вибрации, создаваемой большими руками Сан Саныча, которые то и дело резко опускались на стол. Риму не хотелось проигрывать, собственно, он никогда и не любил ощущать вкус поражения. Сейчас спать тянуло уже не так сильно – за маленькой интеллектуальной игрой время проходило веселее и бодрее. Однако Рим смотрел на мир сквозь мутную пленку – все казалось таким нечетким, отчасти нереальным, выбивающимся из обыденного ключа обозримого.

  Часы перевалили за четыре тридцать. Для большей убедительности Рим начал считать беззвучно: тонкие губы шевелились, но звуков не издавали. Вспомнился тот фонарь в Мрачном переулке. Пять минут и пять секунд – и фонарь зажжется. Потом сто рублей проторчат в кармане до лучших времен, а именно до воскресенья, и тогда его будет поджидать теплый, уютный, одинокий вечер, проведенный в 'Уголке'. И вот, когда счет медленно подходил к пяти минутам ровно, из-за учительского стола до ушей Рима дошел грохот дерева, а затем громкий голос:

  – ...Виноградов! Спите что ли? Я вас зову, а вы не откликаетесь, будто вас здесь нет.

  Сон как рукой сняло окончательно. Рим отпрянул от своих же рук, вскинул голову, уставившись на Сан Саныча. Тот уже находился в наклоне, не отрываясь от стула, за которым он сидел, и что-то отряхивал. Рим уже понял, что, и разочаровался. Сегодняшняя игра закончилась. Не нужно было поворачивать головы лишний раз, чтобы убедиться в том, что Женька улыбался. В этот раз его меркантильность взяла верх над меркантильностью друга. С деньгами в кармане придется расстаться, как и с мыслями о почти что бесплатной кружке кофе к ближайшему воскресному вечеру.

  – Да, я вас слушаю.

  – Успели что-то сделать за прошедшие две недели?

  – Нет, мне показывать нечего. – Рим отрицательно покачал головой.

  – Что, даже рамки не нарисовали? – вопросил преподаватель. Бровь снова вынырнула из-под оправы. Сан Саныч слегка улыбался.

  – Нет. Все листы пустые. – Рим хотел было потянуться к папке с листами, дабы самому убедиться, что это так, однако с удивлением для себя обнаружил, что никакой папки для чертежей он с собой не брал. – О, вот оно что...

  – Как же так, юноша? Вы так торопились спросонья, что даже папку забыли.

  – Да, похоже на то. – Обычно Рим не забывал ни единой вещи к занятиям, однако сейчас все пошло не так, как предполагалось. Слаженный механизм будничного дня дал сбой в неожиданном для него месте. – Хотя, думаю, в этом нет особого смысла. Как я уже ранее сказал, я ничего не сделал. – Он вскинул ладони, развернув их к себе, показывая, что все так и обстоит. Рим убедился в самом себе – возьми бы он папку, ничего бы не поменялось. Был бы там готовый план коттеджа, многоэтажного дома, Зимнего дворца – все было равно, а Рим был хорошо в этом уверен, очень хорошо.

  Тут призадумался Сан Саныч, легкая улыбка спала с его лица, как исчезла и тонкая бровь. Вроде бы он говорил с подростком, не с взрослым человеком. Однако до этого ему не приходилось пока что беседовать с людьми много младше его возраста о такой, казалось бы, банальной вещи в таком нестандартном настрое. Сан Саныч пока плохо знал Рима, и было нужным, просто необходимым найти общий язык. Естественно, при условии, что со стороны студента также последует обратная связь. Да, сомнений не было, Рим действительно забыл папку, однако никак не попытался оправдать свой просчет. Для Сан Саныча было понятно: к такой реакции он явно было не готов. Он понадеялся на то, что Рим сможет выдать хорошую шутку либо красиво уйти от разговора, сменив тему. Речь студента показалась грубой и пустой, холодной, как лезвие ножа, выточенного изо льда, и доселе Сан Саныч не имел дело с такими беседами. И эти глаза...черт, что с ними не так? Пока не рассмотришь внимательно, не поймешь, что от взгляда отдает холодом. Возможно, будь бы он ближе, он бы замерз, продрог бы до состарившихся костей.

  В голове Сан Саныча засел вопрос о том, почему он этого не сделал. Почему не попытался оправдаться, а просто принял этот факт как должное и, к тому же, огласил его. Ведь, по его мнению, обычно юношеский максимализм проявляется в несколько ином ключе. В последние три года своего преподавания Сан Санычу довелось слышать отговорки разного рода, в ответ на которые он мог легко отвечать, с нотками поучения, обычно без упрека. Он никогда не позволял себе обращаться со студентами, как с малыми людьми, либо как с дерьмом. Единожды ему посчастливилось встретиться с одним трудным ребенком, от которого бегал даже весь старый костяк школы. Лишь Сан Саныч решился на его преподавательское попечительство: студента с большим успехом и с таким же большим трудом удалось перевоспитать, научить предмету и любимому делу, а после дать впоследствии работу. Позже Сан Саныч считал, что Генка стал, вероятно, чуть ли не одной из самых серьезных работ в его жизни, которая изменила не только самого юношу, но и его самого. Подход, на основе которого Сан Саныч взаимодействовал со студентами, нашел свое продолжение и в дальнейшем.

  Конечно, в этот странный момент вокруг Сан Саныча кружили много 'почему', в том числе и то самое, по какой причине Рим не желает показывать задание (быть может, он его вовсе и не делал?), но именно это единственное 'почему' волновало его больше всего. Вспомнился не менее странный разговор с Римом в автобусе. Во всем это странном поведении есть смысл, так ведь? На этот вопрос Сан Саныч пока решил не отвечать. А вот интерес к самому человеку разгорался с большей степенью, чем больше вопросов, начинающихся с 'почему', посещали голову Сан Саныча. Складывалось ощущение, будто Сан Саныч прикоснулся к подобию невидимой стены некоей крепости, через которую ничего не видно.

  Однако же лишние слова сейчас были не нужны. Так что, вдобавок дабы не сбиваться с рабочего тона, он пока решил не зацикливаться на Риме, а уж тем более раздувать ненужный конфликт, поэтому сказал:

  – Виноградов, мне нужно, чтобы вы сегодня пришли ко мне в кабинет. Сегодня я целый день на месте, поэтому можете заглянуть сразу после того, как кончится последняя пара. Есть разговор. – Сан Саныч сделал ставку на тот самый подход, когда личная встреча в узкой обстановке, предположительно, могла дать много информации.

  – Хорошо. – Рим сидел, сложа руки, поначалу не особо впечатленный таким приглашением. На солнце, помимо очков Сан Саныча, поблескивала также его лысина. 'Вот черт, только не хватало разбирательств с самым влиятельным человеком в колледже. Надеюсь, мне предстоит проторчать в кабинете не так долго. Что я такого сделал? Подумаешь, папку забыл'.

  – Итак, продолжим...Глазкова, солнце мое, ты уже все сделала?

  Рим будто услышал еще раз то, что ему только что сказал Сан Саныч, и его скрутило. Он тут же захотел вырваться подальше из этого места. Убежать куда-нибудь на берег и наблюдать за движением морских волн, вдали от всех. В один момент общество стало ему противно, из-за какого-то предложения посидеть и поговорить 'по душам' (Рим так предполагал). То, что ощущалось им, не было ненавистью, но легким отвращением, смешанным с голодом, который успел обостриться многократно. К чему бы это? Рим не до конца понимал. Но вопросы начали обступать юношу со всех сторон, как собаки, зажимающие жертву в диком лесу.

  Конечно сегодня, чуть позже, разговор возобновится, однако уже в более приватной ситуации. И даже, несмотря на это, Рим догадывался – обнаружится нечто интересное либо для него, либо для Сан Саныча. А скрывать им обоим было что, по всей видимости.

  Рим уловил, как на солнце красный камень в перстне блеснул, пока Сан Саныч делал пометки в журнале. Кроваво-красный рубин.

  Глава 11

  Занятие подходило к логичному концу. Сан Саныч в очередной раз напомнил, дабы студенты старались все делать вовремя и показывать выполненное тогда, когда он этого потребует. Похвалил пару из них, добавил: 'Можете обращаться к ним, ежели возникнут сложности и вопросы в процессе выполнения. Я буду подсказывать само собой, на занятиях и в свободное от преподавания время'. К этому времени столы учеников уже пустовали. Парта, за которой сидел Рим и Женька, целую пару вообще не была занята ни одной вещью – первый лежал на своей половине, снова опустив кудрявую голову на руки. Второй же внимательно слушал, посчитав нужным сегодня не забивать рабочую тетрадь и чертежные листы строительными карикатурами, лишь изредка открывая ежедневник и делая туда пометки.

  – Есть у кого-нибудь вопросы? – поинтересовался Сан Саныч.

  В аудитории повисла неловкая тишина. По всей видимости, задавать их было действительно некому.

  – Хорошо, раз вопросов нет, занятия окончены, можете быть свободны...

  В один момент тишина порушилась, и ее место занял шум сдвигающихся стульев, одежды, голосов и ног. Прозвенел звонок – пара закончилась официально. Похоже, что всех утомил долгий и продуктивный урок, поскольку рвение покинуть маленький зал как можно быстрее хорошо обозревалось. Буквально за тридцать секунд аудитория практически пустовала. Оставались только Рим, Женька, Сан Саныч и еще две молодые студентки, о чем-то с ним мило беседовавших, то и дело посмеиваясь.

  – Рим, ты не мог бы подать мне костыли? – с просьбой обратился Женька.

  Рим потянулся к деревянным палкам, взял их в руки, а потом небрежно облокотил на парту, но так, чтобы Женька смог дотянуться до них своими руками.

  – Вот, думаю, дальше ты справишься сам.

  – Ага, спасибо, ценю твою заботу. – Не было похоже, что такой жест доброй воли, оказанный Женьке, полностью пришелся ему по душе. Но он решил не продолжать возникшую мысль и уж тем более высказывать ее вслух.

  Женька осторожно приподнялся на ноге, которая уцелела, опираясь руками на парту, стараясь как можно меньше тревожить другую, больную. Рим наблюдал, как лицо друга вздрагивало от малейшего неловкого и лишнего движения – нога срослась, но боль все еще по неизвестной причине доставала кучу неудобств. Он кое-как подсунул в подмышки валики костылей, и с облегчением вздохнул. Такое маленькое действие далось ему с большим трудом, так что под дымчатыми волосами проступили маленькие капли пота.

  – Все, к бою готов. – Женька вытер рукавом влагу со лба, и вздохнул еще раз. Он аккуратно протянул руку сначала к большому портфелю, а затем папке. – Пошли, нас ждут великие дела.

  – Хорошо, двинули. – Рим довольно легко опрокинул через плечо куртку поверх лямки, придерживая ее за капюшон.

  Когда Рим уже был в дверях кабинета, сзади послышался голос Сан Саныча:

  – Не забудь, Рим! Я тебя жду сегодня вечером в кабинете!

  – Как скажете, – проговорил Рим, не поворачивая головы. Тяжелая деревянная дверь захлопнулась, так что ее грохот был слышен даже в коридоре.

  Сан Саныч проводил его взглядом до тех пор, пока дверь не захлопнулась, а затем продолжил разговор.

  – ...вот здесь указываешь название работы 'КП', тут масштаб, а в крайней графе – количество листов... – доносилось из закрытой двери.

  – Надо же! У кого-то намечается свиданка с директором! Купи цветы и коробку конфет – они тебе сегодня понадобятся! – Женька расхохотался, потом дернулся от боли, резко пронзившей ногу. – Прости, не удержался. Меня чуть не прорвало на паре, так что я держался, как мог.

  – Благодарю за проницательность. – Рим махнул рукой так, что этот жест мог значить только обозначение направления. – Но лысые пенсионеры не в моем вкусе, уж придется тебя обломать.

  – Обиделся что ли? – спросил Женька. Концы костылей стучали о плитку, так что в большом коридоре, в котором было не так много людей, раздавались глухие щелчки.

  – Нет, я просто решительно не понимаю, чего он хочет от меня услышать. Или узнать. – Теперь можно было осознать со стороны, что Рим отвлекался и отгораживался от всего, что могло ему помешать. Он собирался рассуждать. Постепенно входил в эту фазу, которую Женька пока не уловил.

  – Ну, даже не знаю. – На самом деле он догадывался, в чем могло быть дело, но прямо не сказал об этом Риму, потому как сам не был до конца уверен в том, о чем он думал. Могло ли выглядеть культурно со стороны признание лучшему другу в том, что его отношение к окружающему миру, в том числе и к самому себе, в лучшем случае оставляет желать лучшего? Ясное дело, что нет.