Текст книги "Второй закон (СИ)"

Автор книги: Роман Суржиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

– Зачем он пришел сюда? – Прошептала Лера. – Что он здесь делает?

– Он здесь живет. Ему все равно, где жить.

– Жизнь несется подобно потоку, и тот слеп, кто мчится вместе с нею, и тот мудр, кто устоит на месте. Нити смысла, что связывают атом с мотыльком, а мотылька – с ураганом…

– То есть как – все равно? – Я уставился на брата. – Здесь градусов восемнадцать! Через два часа его хватит удар, а через двое суток даже кости обуглятся!

– Он не выходил отсюда уже недели, разве не видите?

Ник указал стволом, и я оторопел. Пол подвала был покрыт пылью, на нем еле-еле виднелась цепочка следов босых ног, ведущая от люка. Следы были оставлены много дней назад – они успели посереть и смазаться от пыли.

– …и мудр тот, кто различает нити. Ведь потянув все сразу, только спутаешь их, но взяв одну, верную – дотянешься до смысла. Так щелчок пальцев творит миры, а взрыв сверхновой неспособен загасить свечу.

– Аристарх мутировал, – тихо сказал Ник. – Его тело приняло правила этого мира. Он питается разностью температур, превращая ее в энергию. Ему не нужна пища и не страшны восемнадцать градусов.

– Он никогда не выходит отсюда?

– Может, иногда и выходит. Но это для него необязательно.

– Боже… – шепнула Лера.

– …но путь к мудрости нужно начать с того, чтобы понять суть света. Свет есть противоположность тьмы, и он немыслим без нее, как жажда была бы немыслима, не будь в мире воды. – Аристарх медленно поднял указательный палец, делая акцент на некой, особо важной части его бреда. – И следует знать: свет всегда и обязательно содержит в себе кусочек тьмы, ибо иначе он не мог бы существовать! Так и любая тьма неизбежно имеет внутри луч света. В том есть принцип инь-янь: черная точка немыслима без белого листа, но и белый лист немыслим без черной точки!

– Идем отсюда, – сухо сказал я. – Меня тошнит от него.

Лера тоже была сыта по горло этим склепом шизофреника. Она с облегчением вздохнула, вновь оказавшись под открытым небом.

– Жуткое место! Немудрено сойти с ума, если всю жизнь проводишь в подвале! Хотите, когда придем домой, я испеку вам вкуснейший пирог с ягодами?

– Лерчик, извини, я не хочу домой, – я осознал это, уже произнося слова. – Скверно мне что-то. Нужно побыть одному.

Ник косо взглянул на меня:

– Брат, не дури. У тебя уже тридцать восемь. Термокостюм-то поврежден. Иди лучше домой и остудись!

– Ничего… Я справлюсь… Если что, мне есть к кому зайти.

– А, ну да…

Ник нахмурился и промолчал.

– Витюша, я могу тебе помочь? Хочешь поговорить о чем-то? – Девушка явно волновалась за меня. – Хочешь, я с тобой прогуляюсь?

– Нет, спасибо, извини. Я хочу побыть в одиночестве и подумать.

– Это означает, – пояснил Ник, – что у брата начинается депрессия. Он хочет ужраться водки и помечтать о конце света на пару со своим дружком Шустрым.

Никита очень не одобряет моих намерений. По его мнению, человек обязан быть оптимистом и всегда верить в лучшее – иначе это не человек, а так… типа меня. А мне плевать, что он там одобряет. Я повернулся и пошел в другую сторону.

Шустрый живет на задворках проспекта Барковича, в соседнем здании с раздаточным пунктом. Живет на первом этаже, поскольку питание лифтов отключают часто, а подниматься по лестнице в инвалидной коляске тяжело. Шустрый не пессимист, просто ему все безразлично, включая жизнь и смерть. В первый год после того, как случилось, новый мир вызывал у Шустрого живой интерес. Он безрассудно экспериментировал с любыми предметами и процессами, презирая само понятие опасности. Он снискал славу бесстрашного экстремала, который ни минуты не сидит на месте – как раз тогда его и стали звать Шустрым. Это он первым додумался опустить в ведро воды кусок горячего железа: за счет перепада температур металл отбирает тепло у воды и быстро раскаляется, а вода тем временем стынет и замерзает. Получаем ледяной шар, внутрь которого вморожен светящийся сгусток жидкого железа. По этому принципу теперь делают добрую половину фонарей.

А потом Шустрый рискнул на спор окунуться в кипящее озеро. Кипяток отличается от тела на шестьдесят четыре градуса Цельсия, а значит, в прежнем мире испытать такие ощущения было физически невозможно: просто не существовало жидкой воды с температурой в минус двадцать восемь. Шустрый с полчаса медитировал, накачивал тело энергией вселенной, какими-то потоками или черт его знает чем еще. Затем нырнул. На беду, озеро оказалось мелким, и, раз поверхность кипела, то у дна вода была ледяной. Тело не выдержало бешеной разности температур. Бригада скорой сумела снова запустить сердце Шустрого, а вот ноги из-за повсеместных тромбов пришлось ампутировать.

С тех пор Шустрый почти не выходит из дому. Паяет светильники для соседей, ремонтирует компы. На вопрос: "Почему девять лет назад оно случилось?", он отвечает так: "Мы все когда-нибудь сдохнем". Если намекнуть ему, что в таком ответе нет логики, он скажет: "Так и в смерти нет логики. Просто мы сдохнем – вот и все".

– Привет, – сказал я, когда он открыл. – Можно?

– Привет, – ответил он. – Как жизнь? Как всегда, или еще хуже?

– Пытаюсь понять…

– Ты знаешь, где стаканы. Неси два.

Водку я не пью, что бы там ни думал Ник. К тому же, ее в городе не осталось. А вот крепленое вино – другое дело. Влил в себя полстакана портвейна, и телу стало еще жарче… зато голова восхитительно отяжелела, мысли замерли на своих местах – такие послушные, безвредные… Я сказал:

– Сегодня в меня палили из плазмомета.

– А тебе не пофиг?

– Пофиг.

– Ну так!..

– Понимаешь, под плазмомет я полез из-за девушки.

– Это хреново, – сказал Шустрый. – А какова девушка? На что похожа?

Я выпил и описал. Он ответил:

– Впрочем, неважно, какая она. Важен принцип. Если ты готов лезть под плазмомет из-за девушки (какой бы то ни было), значит, в этом мире ты долго не проживешь.

– А тебе не пофиг?

– Мне пофиг. Но тебе не пофиг. Если бы ты хотел сдохнуть, то давно использовал бы подходящий случай. Делаю логический вывод: ты не хочешь.

– Не хочу, – сказал я. – Давай выпьем.

Шустрый не глуп. Он много пьет, и циничен, как патологоанатом, но не глуп и близко. В прежнем мире зарабатывал тем, что решал интегральные уравнения. Он порассуждал еще о девушках, о необходимости равнодушия к ним, о том, что сами девушки подсознательно тянутся к равнодушным мужчинам… Налил раз, другой… А когда я одурел и расслабился, спросил в лоб:

– Почему ты в депрессии? Не из-за девушки ведь. Девица не пробьет твое кунг-фу.

– Недалеко отсюда, – сказал я, – в подвале живет один мужик. Он сумасшедший. Зато может питаться температурой воздуха.

– Клево. Дважды клево.

– Он никогда не выходит из подвала. Похож на заросшую мумию в грязной майке, чуть ли не гниет. Он – все равно, что покойник в склепе, только жив. Это отвратительно, понимаешь?

– Ну, допустим. И что?

– Я смотрел на него и думал: а мы разве лучше? Мы точно такие же, пойми! Только наш склеп чуть побольше – семьдесят километров радиусом… Все, что мы умеем, – выживать в этом склепе. Идти некуда, стремиться не к чему, даже думать не о чем, по большому счету! Жив – и слава богу, чего тебе еще?.. Мы – как могильные черви!

– Эк тебя…

Шустрый с пониманием покивал и протянул мне огурец.

– Ну а чего ты еще хочешь, кроме жизни?

Я чуть не заорал: смысла хочу, черт побери! Надоело быть ошибкой природы, бесполезность осточертела! Хочу делать хоть что-то, что нужно хоть кому-то – пусть хоть богу, которого нет. Хочу верить, что есть в жизни хоть что-то, что стоит этой самой жизни. Иначе я с отпущенными мне годами – все равно, что с пачкой банкнот в пустом супермаркете. Иду вдоль чистых полок, и купить нечего, даже бутылку воды, даже пачку сигарет. И хочется швырнуть бумажки на пол и уйти прочь…

Только я знал, что Шустрый ответит мне на это. Он скажет: "Без толку. В смерти тоже никакого смысла нет".

Я спросил:

– Правда, что этот мир нестабилен?

– Ты меня удивляешь, инженер! Будто термодинамику не учил.

– Учил… Просто услышать хочется.

– Прежний мир тоже был нестабилен, кстати.

– Возрастание энтропии?

– Ну да. Но теперь все куда веселее! Теперь энтропия убывает в каждом процессе. Все холодные тела стынут все больше, отдают тепло воздуху, и рано или поздно достигнут абсолютного нуля. А все горячие тела, наоборот, греются. Потом испаряются, их молекулы бьются о молекулы воздуха, отбирают энергию у них, разгоняются. Взлетают до барьера – и рассыпаются на кванты энергии. Сечешь, а?

Конечно, я прекрасно понимал, что мы обречены. Так давно понимал, что принимал уже как аксиому. Небо сверху, вода жидкая, гравитация притягивает, мы все скоро сдохнем. Только, кажется, все вокруг сговорились этого не видеть. Потому, наверное, я и спросил – устал чувствовать себя ненормальным, хотел услышать подтверждение.

– Секу. Рано или поздно все атомы нашего мира создадут один громадный термоперекос. Половина остынет до абсолюта. Вторая наберет столько энергии, что вылетит в барьер. Все процессы прекратятся, мир выродится. Не будет больше людишек.

– А также не будет ни движения как такового, ни излучений, ни химических реакций. Это даже не вакуум, это вакуум высшего качества! Выпьем за это, а?

Мы выпили. В глазах уже двоилось.

– А скоро, как считаешь?

– Да черт его знает. Я пытался высчитать из возраста термического коллапса и отношения объема нашего мира к объему большой вселенной. Муть какая-то вышла – погрешность до десяти в квадрате… То есть плюс-минус человеческая жизнь.

– Надеюсь, Павел Петрович, спаситель наш, не доживет – а то очень расстроится. Гы-гы.

Шустрый подъехал ко мне, тронул лоб ладонью.

– Не знаю, как Павел Петрович, а ты точно не доживешь, если не остудишься. Давай под горячий душ.

Я послушно встал, слегка шатаясь. Спросил:

– Слушай, а тебе не пофиг?

– Пофиг, вообще-то. Все там будем… Но если ты спечешься раньше других, мне будет обидно. Хочется же перед смертью обсудить, как мы были чертовски правы!

Я ухмыльнулся и пошел в душ.

* * *

Вернулся домой ближе к полудню.

Ночью мы еще пили что-то, о чем-то спорили… Потом, кажется, спали… Поднимаясь на "Забаву", я чувствовал себя пожеванным бифштексом. Ни мыслей, ни сил, только желание смочить горло лимонадом и уснуть снова. Еще доля стыда от того, что Лера увидит меня вот таким. А не все ли равно, на самом деле…

Ни Леры, ни Ника дома не было – ну и слава вселенной. А вот Галс был, бросился под ноги и давай тереться. "Накормить тебя, что ли", – подумал я и полез в душ.

Я плескался, медленно возрождая в себе жизнь, каждой клеткой тела ощущая сам процесс творения живого из неживой материи… а снаружи звенел сигнал. Я продолжал плескаться ему назло, а он звенел. Надо полагать, назло мне. Постоял под душем еще, потом, наконец, выбрался из кабинки, неторопливо оделся, не спеша расчесал волосы и лишь тогда пошел открывать.

Командир заставы лейтенант Комаровский был, видимо, человеком очень упрямым – он все еще стоял у трапа.

– Проходите, Игорь Данилович, – сказал я. – Сюда, в кают-компанию. Может, кофейку приготовить?

Он покачал головой, пристально глядя на меня. Было в его взгляде что-то от интровизора вчерашних бандитов.

– Виктор Андреевич, есть разговор.

– Я сделал, как вы советовали: стрелял по конечностям, после вызвал скорую. Они похитили моего Никиту.

– Знаю, – сказал лейтенант. – Тут никаких вопросов. Разговор о другом.

Вот теперь я удивился.

– Откуда знаете?

– Не будьте наивны, скорая же… Мы допросили однорукого, просмотрели их комп с отправленным сообщением для вас.

– Тогда о чем разговор?

– У вас живет Валерия Вдовиченко?

– Скорей, гостит. Последние три дня.

– Где она сейчас?

– Ушла куда-то. А что?

Комаровский нахмурился:

– Не стройте дурачка.

– С радостью поумничал бы, если б знал, о чем речь.

– Виктор Андреевич, кончайте. Я ведь могу обыскать яхту.

– Валяйте, ищите. Сварю пока кофе. Если намекнете, что вы ищете, я подскажу, где лежит.

Тут лицо дружинника слегка просветлело – то ли часть морщин разгладилась, то ли глаза стали не такими лазерными.

– Вы не дома ночевали?

– У друга.

– И утром не смотрели новостей?

Теперь, вероятно, лейтенантские морщины перекочевали ко мне.

– Нет. Что там было?

– Так идемте, вместе посмотрим.

Половина меня уже мчалась на мостик, включала комп, замирая от предчувствия. А вторая стояла здесь, сыпала моею рукой зерна в кофемолку, и приговаривала тихо: "Стой, дурак! Стой. Успеешь посмотреть. Только не при нем…"

– Идем, – повторил лейтенант и тронул за плечо. Мы пошли.

Я сидел и читал, он стоял за спиной и смотрел в экран. В пол-экрана новостей был портрет Леры Вдовиченко – миловидной девочки с волосами цвета палесто. Диктор медленно и внятно перечисляла ее приметы. Внизу экрана широкой строкой ползли слова: "Разыскивается за совершение кражи и убийства. Опасна. Увидев ее, немедленно сообщите в ближайшую заставу дружины. Валерия Вдовиченко, 19 лет, рост около 170 см. Разыскивается за совершение кражи и убий…"

– А что она украла?

– Вы не спросили, кого убила, – отметил Комаровский.

– А кого она убила?

– Убила мужчину тридцати пяти лет, труп пока не опознан. Плеснула в лицо жидким железом. Вот так.

– Зачем?

– Найдем ее – спросим. Так что, Виктор Андреевич, вы еще не вспомнили, где она?

Я взбеленился.

– Черт вас Игорь побери Данилович! Не знаю я ни черта! Вернулся полчаса назад с жуткого бодуна, Леры нет, брата нет. Что вы от меня хотите?

– А можно вашу почту просмотреть? – Вкрадчиво так, бархатно. – Хотя бы последнюю.

Ну что, Витюша, что теперь будешь делать? Эх, дурачок ты…

Принцип тройного "да": я впустил, я включил комп… я обречен открыть почту.

"Брат, посмотри новости, – сказал Никита с экрана, – тогда ты все поймешь. Мы с Лерой должны уйти. Пока не разберемся, что происходит, лучше нам здесь не появляться. Куда пойдем, не говорю – на всякий случай. Не волнуйся за нас, я справлюсь. Присмотри за Галсом, пожалуйста. Удачи тебе!"

А Ник молодец, предусмотрел "всякий случай". Впрочем, ситуации это почти не меняет.

– Все ясно, вопросов больше не имею, – несколько мягче сказал Комаровский.

– Игорь Данилович, позвольте, я спрошу.

– Спросите.

– Что она все-таки украла?

– Не знаю.

– Как – не знаете? Кто-то же заявил!..

– Заявили, видите ли, не мне, – лейтенант многозначительно повел зрачками вверх. – А нам велено – разыскать. Вот так.

– А кто тот бандит, что сейчас в госпитале? На кого работает?

– Виктор Андреевич, вы же вчера у него самого пытались это узнать. И как, добились успеха?

Я покраснел.

– Ну, то всего лишь я… А у вас методы есть. База данных, наверное, отпечатки там, ДНК…

– Мы не применяли методов, – сухо отчеканил Комаровский. – А сегодня пострадавший был увезен из госпиталя в неизвестном направлении. Розыски не ведутся.

– Не велено? – Предположил я, указывая взглядом в потолок.

– Виктор Андреич, я сказал, что мог. Как и вы. Всего доброго.

Когда он ушел, я побродил по комнатам, собираясь с мыслями, сварил себе кофе – много, добрых пол-литра – и принялся думать. Галс сидел рядом и помогал, как мог. Смотрел грустными глазами, положив башку мне на колени, по временам вздыхал и плямкал слюнявой пастью. Всех тонкостей ситуации он, пожалуй, не осознавал, но тот факт, что хозяйка в беде, понимал ясно. Я рассеяно совал ему печеньки…

Итак. Имеется непутевый младший брат, которому снова нужна помощь. Почему нужна? Потому что если все пойдет своим чередом, то рано или поздно Комаровский с дружиной перероет все обогреваемые здания и найдет нашу парочку. Тогда за содействие преступнице Нику выпишут по первое число. К примеру, пара лет полевых работ.

Стало быть, нужно вмешаться и нарушить ход событий. Как?

Вариант первый: снять обвинения. Раздобыть труп бандита (который, вполне возможно, уже выгорел к чертям), взять образец ДНК (литр коньяка знакомому эксперту), сравнить с базой дружины (к которой у меня и близко нет доступа), установить личность (если сия личность есть в базе). Найти того, кто его послал (м-да…), допросить (ну-ну), выяснить мотивы (хе-хе!). Это все – при условии, что историю со вторжением в дом девчонка не выдумала, как и сказку про ревнивца-насильника. Допустим, можно еще предъявить ожог от разрядника на девичьем боку… ну и потом как-нибудь доказать (мамой клянусь?), что первым в нее пальнул бандит, а не она его стукнула светильником.

Вариант второй. Куда проще первого. Найти ребят раньше Комаровского… и сдать девчонку. Позаботившись, конечно, чтобы Ника не было рядом. Вряд ли его простят, но кроме сомнительных свидетельств лейтенанта о письме (которое я сотру к тому моменту) других улик против брата не будет. Его оправдают. Ее казнят.

А кто она мне? Дочь, кума, двоюродная тетя? Три дня ее знаю, и за три дня она дважды солгала. Воровка, убийца. Очаровашка, одним словом.

– Так будет лучше, – сказал я Галсу. Погладил по голове, добавил:

– Так правильно. Любой нормальный человек поступил бы так.

Я встал, прошелся по комнате. Пес шел следом, пытливо глядя снизу вверх.

– Она врала мне. Про убийство тоже соврала. Убийство-то было, но совсем не так. Она украла что-то, хозяин послал человека вернуть вещицу. Она и убила. Из-за какой-то вещи угробила человека, понимаешь?

Галс молча глядел. Похоже, я не убедил его.

– Подумай: тот, кого она обворовала, не хотел дружины, не хотел ее позорить, просто хотел вернуть украденное. Если бы она не проснулась, то даже не увидела бы ничего – тот забрал бы вещицу и ушел. А она влезла. И Ника теперь впутала.

Глаза Галса были влажно-грустными.

И вдруг всплыло в памяти: машина, 8-33, нет времени на верю – не верю. Она смотрит в глаза и говорит: "Мы вместе". Не открывает дверь, не прыгает на раздолбанный асфальт и бегом в ближайший переулок, нет! "Мы вместе" – говорит Лера.

Впервые в своих рассуждениях я назвал ее по имени.

– Ты прав, Галс, ни к черту не годится моя логика, – я присел и погладил его по холке. – Во-первых, те бандиты вооружены не хуже звездного десанта. Во-вторых, тот, кто их послал, имеет право "повелеть" дружине. В-третьих, все происходило бешено быстро – а значит, как минимум один аэр есть в их распоряжении. Эти люди ищут весьма серьезную вещь, серьезную настолько, что она стоит и аэра, и плазмометов, и "мстителей". Если бы Лера и вправду украла такую штуковину, она не пряталась бы за спину моего братца-рыцаря. Позвонила бы нагло хозяину и потребовала в обмен чего угодно: вагон мясных консервов на полторы жизни вперед, личный небоскреб-свечку с бассейном, мелодраму с собою в главной роли, автограф Павла Петровича… Что угодно, вобщем.

Галс одобрительно заворчал.

– Но нет, не было этого. А когда допрашивали этого однорукого козла, на лице ее было нетерпение, любопытство, жажда понять. Так что не знает Лера ни вещи, ни ее хозяина. А значит, ничего не крала. Но…

Шарпей с интересом склонил голову набок.

– …но вещь, однако, у нее! Лера просто не понимает ее ценности. Вчера в "Веге", когда высыпали все из рюкзака, главарь глянул и как бы успокоился. Да, и в паркинг за Лерой послал только одного, двое остались! Значит, вещь была там, в рюкзаке! И это – не лекарства: увидев ампулы, он удивился. Постой…

Я взял Галса обеими руками за морду и поцеловал в нос.

– А знаешь, дружище, я понял, что это за вещь!

* * *

Я направлялся в Центр. Неторопливо шел по проспекту, похлебывая лимонад из термоса, с довольной улыбкой на лице и красными от недосыпания глазами – ни дать ни взять курортник, или студент на каникулах! Жара стояла адская, как всегда: двадцать градусов – это на шестнадцать ниже температуры тела. Все равно что пятьдесят два градуса в прежнем мире. Но сейчас это меня не только не беспокоило, а даже расслабляло. Ведь не нужно уже ни бегать с «железкой», ни спасать кого-то, ни волноваться, ни играть в кошки-мышки с дружиной – а просто прийти и поговорить, и помирить всех со всеми. Так что я шел по жаре и наслаждался моментом, и представлял себя на пляже неудержимо голубого моря, рядом с красивой девушкой… допустим, с волосами цвета палесто.

Прошел мимо гигантской сюрреалистической руины – бывшего стереотеатра "Млечный Путь". Давным-давно, еще в первый год, там случился пожар, и огонь остудил стены здания ниже нуля. Огромный стереотеатр остывал от контакта с воздухом очень медленно, но два года назад все же достиг абсолюта и стал хрупким, как стекло. От любого касания, от случайного камешка из-под колеса машины стены трескались, крошились, роняли блестящие куски композита, те бились об асфальт и рассыпались в мелкую серебристую крошку. Сейчас "Млечный Путь" напоминал полуразрушенный ледяной замок на площади, усыпанной инеем. Обогнув его, я вышел на бульвар Героев Обороны. Он же бульвар Героев, он же просто Бульвар – центр нашего Центра, штаб-квартира городской власти.

Почтенный Павел Петрович был человеком бережливым и чуждым мании величия. Вместе с десятками помощников, полудюжиной Заведующих, городским банком медикаментов, главным распредпунктом и центральной заставой дружины он занимал всего одно здание – тридцатиэтажную бывшую мэрию. А в соседнем здании – тщательно укрепленном и кибернетически охраняемом торговом центре – покоился законсервированный арсенал прежнего оружия. Вспомнив свой нейтрализатор и стену, похожую на голландский сыр, я порадовался мудрости Председателя. В первый же год, еще не получив абсолютной власти, он исхитрился собрать по городу и изъять все стреляющее, вплоть до огнестрельной чепухи, которую в те времена и оружием-то не считали. Не сделай он этого, пожалуй, до нынешнего дня мало кто дожил бы.

Я миновал арсенал-супермаркет и вошел в подъезд мэрии. За тройной прозрачной дверью меня встретила пара дежурных дружинников. Больше стражи не было: Павлу Петровичу, нашему спасителю, некого было опасаться.

– Я хотел бы увидеть Климова, Заведующего безопасностью. Если он не занят, конечно.

– Минутку, Виктор Андреевич, узнаю, – ответил охранник, взглянув на мой паспорт, и повернулся к терминалу.

Вот еще одна неплохая задумка Председателя: того, кто рискнул своим здоровьем и лично пришел по жаре в мэрию, обязательно выслушают – либо один из Заведующих, либо кто-то из помощников, а то и сам Павел Петрович, если в хорошем настроении.

– Пожалуйста, в лифт. На девятом этаже капитан Климов ждет вас.

Вот так просто! Я улыбнулся. Кто не общался с власть имущими в прежнем мире – ни за что не оценит по достоинству.

На девятом этаже, в огромном кабинете с интерактивной картой города во всю стену, меня действительно ждали. Дмитрий Климов, капитан второго ранга в прежнем мире и правая рука Председателя теперь, был необычным человеком. Когда случилось, он служил в звездном флоте. Служил не как я, птенец желторотый, – служил давно и успешно, имел три награды, с командиром любого судна здоровался за руку. Флотской специальности его я не знал, но цепкий, внимательный взгляд выдавал либо артиллериста, либо навигатора. В первый год, самый кромешный из всех девяти (голод, взрывы, паника, обугленные скелеты на улицах) Климов нашел человека – чуть ли не единственного, кто знал, что делать, – и пошел за ним, надежно прикрывая спину. Вселенная знает, что делали эти двое, какие средства использовали, чтобы навести порядок, заставить прислушаться, повести за собой. Человек тот стал почтенным Павлом Петровичем, обожаемым Председателем, с неизменной жизнерадостной улыбкой на лице. А Дмитрий стал капитаном Климовым, без отчества. Капитан не улыбался никогда. Принципиально.

– Здравья желаю, капитан, – сам того не желая, я вытянулся перед ним.

– Здравствуй, мичман. Вольно. Как жизнь?

– Не жалуюсь, хорошо все.

– Это хорошо, когда хорошо. Есть дело?

И этим он отличался. Нас, звездолетчиков, осталось всего одиннадцать. При встрече любой обязательно расскажет новости, кого видел, кто как живет – это вроде неписаного ритуала. Любой, но не Климов.

– Так точно, есть дело. Сегодня утром объявили в розыск девушку, Леру Вдовиченко. Она невиновна.

– Откуда знаешь, что невиновна?

Он не спросил: "Кто такая Лера?" – стало быть, в курсе дела, как я и предполагал.

Я вкратце изложил все аргументы в пользу невиновности девушки, упомянул и то, какие методы против нее использовали. Подытожил:

– Некто потерял вещь. Лера ее нашла. Заезжий торговец случайно увидел вещь у девушки и рассказал хозяину. Тот пришел к неверным выводам и обиделся. Послал слуг. Когда они не справились – оклеветал девушку и заявил в розыск.

– Что за вещь, мичман?

– Маленькое круглое зеркальце. Черное, если смотреть под углом.

Капитан удивленно приподнял брови. Еще бы – кто мог подумать, что вся канитель из-за зеркальца!

– И что в нем такого ценного?

– Не имею понятия, капитан. Просто вычислил, что ищут именно его.

– Каков твой интерес?

– С этой Лерой мой брат, Никита. Хочу уберечь.

– А чего хочешь от меня?

– Капитан, вы знаете, кто ищет зеркало. Я не стремлюсь узнать его имя, просто хочу все уладить. Лера вернет вещь владельцу, а он снимет обвинения. Вы сможете помочь в этом?

– Помолчи.

Климов встал, прошелся вдоль монитора, размышляя. Через минуту ответил:

– Возьми у Леры зеркало и принеси мне. Никаких обвинений не будет.

– Капитан… – я замялся. – Лера с братом прячутся, я не знаю, где они.

Он смерил меня недоуменным взглядом:

– Так найди, мичман! Подумай и найди.

– Так точно, капитан.

– Найди побыстрей, пока весь город на уши не встал. Завтра к полудню жду тебя с зеркалом здесь.

– Есть.

Это называется: сказал – как отрезал. Капитанское «найди» было, по сути, не требованием, не приказом, а констатацией того, что неминуемо произойдет в будущем. Собственно, я и сам бы хотел найти Леру с Ником… Ну а если б не хотел? Если бы приказал мне Климов, скажем, из Галса рагу приготовить или сунуть руку в кислоту? Думать об этом почему-то не хотелось.

Я спустился в прозрачной кабине лифта, озадачено глядя на проносящиеся этажи, и уже в вестибюле меня посетила идея.

– Нельзя ли увидеть коллекцию Ольги Борисовны?

– Конечно, – оживился охранник. – Она будет рада, что вы интересуетесь.

И повел меня в правое крыло здания.

Ольга Борисовна, жена Председателя, – страстный коллекционер женских мелочей, ставших за девять лет чуть ли не антикварной ценностью: гребни, пудреницы, помады, маникюрные наборы… зеркальца. Да-да, зеркальца. Конечно, я не допускал мысли о том, что черное зеркало Леры принадлежало Ольге Борисовне и было утеряно, а тем более украдено. Здание мэрии укрыто тремя сетями детекторов и сканеров, в соседнем крыле находится центральная застава, да и не стала бы елейно-набожная Оленька нанимать отряд головорезов – скорей, выступила бы в новостях и вежливо попросила вернуть. Однако я хотел понять причину безумной ценности Лериного талисмана, а где еще искать ответ на этот вопрос, как не на выставке зеркал!

Я шел вдоль стеклянных витрин, заботливо обезжиренных и бликующих моим отражением. Я рассматривал сотни безделушных бесполезок – крошечных, серебристых, вычурных, кокетливых, бестолковых, милых, абсурдных… Их было здесь столько, что взгляд скоро перестал выделять отдельные предметы из этой массы. Старался фокусироваться на зеркальцах, но среди них не встречалось ни одного похожего на то, черное. Оно смотрелось бы здесь столь же чужим, как и я сам, в своем потертом термокостюме и со щетиной на щеках.

Невольно подумалось о том, сколько бесполезной ерунды производил прежний мир! Индустрия красоты… хм. Сейчас за красавицу сойдет любая женщина младше пятидесяти без ожогов на лице и шее.

Впрочем, нет, лукавлю. Что хорошего останется от жизни, если убрать из нее все бесполезное? Например, коньяк. Или музыку. Или любовь…

– Виктор Андреевич, здоров будь!

Я обернулся и оторопел. Передо мной стоял почтенный наш Павел Петрович собственной персоной, и с ним об руку супруга – белоснежно-пышная Ольга Борисовна. Председатель добродушно улыбался – пожалуй, я удивился бы, будь иначе.

– Здравья желаю, Павел Петрович, – отчеканил я. – Это честь для меня…

– Да ладно тебе! – Он отмахнулся и хлопнул меня по плечу. – Если бы мы к тебе в гости приехали – тогда да. А так – это нам радость и приятность, правда, Оленька?

Оленька не знала, правда ли, но кивнула очень мило, приопустив веки.

– Как жизнь, Виктор Андреич?

Я не был готов к такому дружелюбию, особенно после беседы с несгибаемым капитаном. Как мог, сбивчиво я сообщил, что жизнь у меня довольно неплохо, и намекнул, что неплоха она стараниями Павла Петровича. Он снова отмахнулся, но больше из вежливости. Видно было, что польщен, и было это очень по-человечески.

– Жизнь – она вообще чудесная штука! Верно, Оленька?

– Дар Божий!

– Это точно. Пока живешь – надо радоваться каждому дню.

И ведь что удивительно: по толстым губам его, по лучистым морщинкам в углах глаз, по добродушному брюшку видно было, что и вправду он рад каждому дню жизни! Мне захотелось вспомнить нечто радостное из своей жизни, и вспомнилась Лера, вкусный лейтенантский коньячок и едкое остроумие Шустрого, и я вслух согласился с Председателем, а тот снова хлопнул мое плечо, говоря жестом "так-то!" Тогда я спросил:

– Скажите, Павел Петрович, как по-вашему, зачем все случилось?

– Что случилось? Не понял.

– Ну… девять лет назад… когда случилось.

– А! Что ж за вопросы, Виктор Андреевич! Какая разница – зачем? Раз случилось, значит, кому-то надо было. Но жизнь-то все равно хороша!

– Что ни делается – все к лучшему, – поддакнула Оленька.

– Пожалуй… – очень неуверенно промямлил я.

– Ну а какими судьбами ты? Чем любопытствуешь?

Бесхитростный оптимизм Председателя был мне до смешного симпатичен, не хотелось ничего скрывать. Я описал черное зеркало, которое видел у Леры, и спросил, не знает ли Ольга Борисовна или сам Павел Петрович чего-то подобного. Оба ненадолго задумались, затем Оленька удрученно качнула головой, а Председатель сказал:

– Нет-с, не в курсе. Но ты передай знакомой, если встретишь снова. Как бишь ее, Лера? Так вот, передай, что очень мы бы хотели такое себе в коллекцию! Хороших денег дадим. Правда, Оленька? – Жена, разумеется, кивнула. – Да, и возьми вот, мою визитку. Если что – не стесняйся, звони.

Он протянул мне прозрачный чип, я осторожно взял его, окончательно смутившись.

– Очень благодарен вам, Павел Петрович! Я не смею больше задерживать…

– Да что ты! Приятно было пообщаться. Но коли надо, иди…

И я вышел из музея, совершенно растерянный и обескураженный.

* * *

Что ж, хватит размышлений, пора на поиски брата!

На улице, прямо перед подъездом мэрии, обнаружилось такси, фактом своего присутствия поддерживая мое благое намерение. Добротная пармашина – с тремя парами водяных баков, герметичным салоном и киловатным климат-контролем. В такой можно ехать целый день, и температура в салоне не поднимется выше сорока.