Текст книги "Второй закон (СИ)"

Автор книги: Роман Суржиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

– …Из чего следует, что собака-то твоя, но ты стараешься это скрыть. По всей видимости, ты надеешься таким образом сохранить в тайне свой настоящий адрес. Ведь девушку Леру (а может, и не Леру) без фамилии и паспорта вряд ли кто припомнит, а вот дом рыжего шарпея, наверняка, знает каждый в радиусе пяти километров. Верно?

Девушка молчала, нервно теребя собачью холку.

– И кроме того, – добавил я, – вероятно, ты не знала, но из Южного нельзя дойти пешком до Озерок. Там нет моста через Чернушку. Выстыл до абсолютного нуля и рухнул еще год назад.

– Простите… – прошептала Лера. – Простите, пожалуйста. Я не хотела, чтобы это вас коснулось. Я думала, он был один…

– Он – кто? – Спросил Ник, тоже подступая поближе.

– Валерия, – предложил я, – пожалуй, сейчас было бы очень неплохо, чтобы ты рассказала нам все, как было на самом деле. И поподробнее.

* * *

В сорока километрах от окраины города, за глиняным карьером и тремя полосами освещаемых плантаций, есть деревня Выселки – полсотни домов, полторы сотни жителей. За Выселками нет ничего. Барьер.

Барьер – удивительная штука. Это бесконечная темно-серая стена. Тянется во все стороны, насколько хватает взгляда – влево, вправо, вверх. И вниз тоже – под землей.

То есть не стена, конечно, а пузырь, сфера, но такого большого радиуса (километров семьдесят), что кажется плоскостью.

Барьер ни из чего не состоит. Тому, кто не видел, этого не объяснишь. Не сталь, не камень, не лед, не какой-либо другой материал, и не воздух даже! Просто серый цвет. Стена из серого цвета, окружающая город.

К стене этой можно подойти вплотную – не почувствуешь ничего. Можно бросить в нее камень – исчезнет. Можно сунуть палку или трубу – исчезнет ровно та часть, что вошла в серое. Срез ровнехонький, как от лазера. Находились идиоты, кто руку совал…

Словом, деревня Выселки стоит у края нашего мира.

Из техники в деревне есть две пармашины и три комбайна. Комбайны берегут, как зеницу ока. Если сломается, новый взять неоткуда: там вся электроника на полупроводниках, а полупроводники мы выпускать не умеем. Прежде комбайнов было пять.

Работают все жители Выселок на полях (ну, кто может работать). Над самой деревней и рядом с нею больших светильников нет, так что хорошо растут только грибы и ягоды. Комбайнеры ездят трудиться на ближайшее освещаемое поле – за шесть километров. Остальные сельчане терзают огороды у своих домиков. Паяют самодельные светильники из сжатого газа или металла, освещают клочки земли, лелеют картофель и капусту. Где света не хватает, выращивают шампиньоны или малину.

Ясное дело, долго так не потрудишься: два часа на воздухе – и от жары перед глазами уже пятна, голова раскалывается, сердце хватает. Домой, остудиться, прийти в чувства – и снова на поле. Так каждый день. Словом, Выселки населяют люди упрямые и отчаянные.

Ближе к барьеру, в одноэтажном дачном домике жила до вчерашнего дня Валерия Вдовиченко. Да, таки Лера. Прежде жила с отцом и собакой, а прошлой весной отец умер. Отец был человеком, помешанным на безопасности. Старую чью-то дачу он обложил тремя слоями термоблоков и вакуумволокна, заложил все окна, кроме двух небольших, поставил двойные шлюзовые двери. Серые глухие стены домика более всего напоминали теперь бетонный ДОТ, впрочем, от жары действительно защищали. В прежнем мире отец Леры был ветеринаром и держал дома немалый запас лекарств. Девять лет назад, когда случилось, он быстро понял ценность медикаментов и принялся страстно их накапливать. Позже таблетки стали заменителем валюты, но он не изменил привычке и не тратил почти ничего из домашней аптечки – ведь мало ли чего, какая хворь может приключиться! По иронии судьбы умер он внезапно, во сне, так и не использовав ничего из своей медицинской амуниции. Сердечный приступ – сказались ежедневные тепловые удары.

Лера осталась с Галсом. Ей было тогда восемнадцать, и в общем, она умела все необходимое для жизни: поддерживать температуру в доме, защищаться от жары, безопасно готовить еду, управляться с комбайном и компьютерами, заботиться о собаке. Жила себе, как все сельчане – работала, училась по электронным книгам, общалась, ходила в гости, иногда приходили к ней. Нрав у нее был веселый, что редкость сейчас, фигурка стройна, личико живое и выразительное, волосы дивного цвета палесто. Все сельчане симпатизировали ей: кто влюблялся, кто сочувствовал сироте, кто сам приходил за сочувствием, пользуясь Лериной отзывчивостью. Врагов у нее не было, даже споров ни с кем не случалось. Поэтому то, что произошло позавчера, стало для нее чудовищной, оглушающей неожиданностью.

Два оставшихся окна в доме приходились на кухню и гостиную. В спальне у Леры было темно и очень тихо, что девушку вполне устраивало. Позавчера она улеглась спать за полночь, Галс, как обычно, устроился рядом с нею на кровати. Среди ночи Лера проснулась от звука: пес глухо ворчал, уставившись на закрытую дверь спальни, шерсть на его загривке стояла дыбом. Девушка прислушалась: из-за двери доносились шаги.

Страха ничуть не было, скорее удивление и любопытство: что могло понадобиться кому-то в ее доме? Она прошептала:

– Тихо, Галс, тихо. Лежать. Место.

Встала и босиком подкралась к выходу. Пес за ее спиной тревожно привстал на кровати, но не издал ни звука. Лера приоткрыла дверь и глянула в щелочку.

По гостиной, поочередно разглядывая каждый предмет обстановки, медленно шел высокий человек. Он был в сером термокостюме, на поясе висел подсумок, за плечом – нечто похожее на "железку", хотя таких "железок" Лера прежде не видала. Половину лица чужака закрывали огромные выпуклые очки. "Наверное, чтобы видеть в потемках", – решила девушка. Аккуратно, неслышно ступая, человек обходил комнату по периметру. Его взгляд подолгу задерживался на ящиках шкафа, тумбе, шкатулках у окна, светильниках, накрытых покрывалами. Однако ни ящики, ни шкатулки он не открывал, просто рассматривал их и шел дальше. Едва чужак повернулся к спальне, Лера отпрянула от двери и замерла, вжавшись в стену. Неторопливые тихие шаги слышались в двух метрах от нее, в метре…

Внезапно дверь с треском распахнулась, рука чужака схватила девушку за шиворот и вышвырнула в гостиную. Лера вылетела в середину комнаты, с трудом сохранив равновесие. Чужак развернулся к ней и сорвал покрывало с ближайшего светильника, комнату залил красно-желтый свет раскаленного металла. Штука, похожая на ружье, уже была в руке мужчины и смотрела Лере в живот.

– Ты-то мне и нужна. Не ори и не дергайся. Скажи мне, где…

В этот момент из двери спальни вылетел Галс и вцепился сзади в ногу чужака. От неожиданности тот вскрикнул, ружье сверкнуло голубой искрой, и в животе Леры вспыхнуло солнце. Тело залилось леденящим пламенем, пропало в нем. Осталась голова и руки, легкие шевелились с трудом, отбирая силы, от нехватки кислорода перед глазами плыли круги. Вдох. Сквозь багряную муть девушка видела, как чужак бьет пса прикладом разрядника. Выдох…

Она попыталась двинуться, но была намертво припечатана к стене, и медленно сползала вниз. Вдох. Взмахнула руками, задела что-то, шатнула. Тумба, светильник… Выдох.

Ударом ноги мужчина отбросил собаку в угол и повернулся к Лере. Вдох. Рука нащупала шар светильника, сорвала с подставки… Выдох… Когда чужак двинулся к ней, швырнула.

Как и все мы, Лера видела немало смертей. Но такую – впервые.

Хрупкий ледяной шар разбился о голову мужчины, и жидкий металл, содержавшийся в светильнике, плеснул на лицо, шею и грудь. Чужак вспыхнул багровым заревом, заорал, вцепился руками в лицо, еще больше втирая металл в кожу. Дернулся, упал на колени, бешено замотал головой. Будь это простой кипяток, он еще мог бы спастись, отделаться обморожениями, но здесь разность температур была слишком велика. Плотное, вязкое раскаленное железо мгновенно отбирало тепло у тела, вымораживало кожу, мышцы под нею, кости. Когда он на секунду отнял ладони от лица, Лера увидела покрытое струпьями мороженое мясо. Чужак рухнул набок, несколько раз конвульсивно вздрогнул – и затих.

Через пять минут паралич от электрошока миновал, девушка обрела способность двигаться и мыслить. Ужас и шок от пережитого нагонят ее уже в машине, а сейчас она была способна действовать хладнокровно. Ощупала пса и убедилась, что тот цел. В кабинете раскрыла аптечку и выгребла оттуда все отцовские сбережения: несколько пачек анальгетиков и жаропонижающих, упаковку мультиморфина, десятки ампул антибиотиков. Собрала по дому все самое ценное: полфлакона духов, остатки маминой помады, пачки соли и пряностей, лучшее белье, лучшее платье и туфли, любимое зеркальце из-под подушки, фотографии родителей – запихала все это в сумку. Надела термокостюм, взяла на поводок Галса и вышла из дому, чтобы больше никогда не вернуться.

Чуть в стороне от дома за изгородью стояла пармашина чужака. Конечно, он не мог прийти пешком, если он не местный, а местных Лера всех знала. Она села в кабину, освоилась с управлением и двинула в сторону города. Оставаться в Выселках было нельзя.

А на полдороги случилось то, что и должно было случиться: в балластном баке замерзла вода. Лера забыла сменить ее перед выездом – да и как могла не забыть! Она выбралась из кабины умершего аппарата и пошла пешком. Пошла, впитывая кожей жар двадцатиградусного воздуха, покрываясь обжигающим потом, сходя с ума от зноя – чтобы спустя три часа оказаться в подвале заброшенной "свечки" в Озерках.

Лера умолкла, устало оперев голову на руку.

– Ух ты ну ты! – Констатировал Ник.

Не могу сказать, что я был потрясен, и не могу сказать, что сопереживал ей, но что-то от этих двух чувств во мне было. Прежде никогда не встречал человека, которому доводилось убивать, и прежде не думал, что такому человеку можно сочувствовать.

Я сказал:

– Ну хорошо, успокойся, теперь все позади.

А Ник спросил:

– Ты его никогда прежде не видела?

– Нет.

– И не знаешь, зачем он приходил?

– Нет.

– И что, даже не догадываешься?

– Да нет же! Говорю!

– А почему ты сразу не рассказала правду?

Ник говорил недоверчиво, с явным сомнением в голосе. Это было довольно глупо: человек не станет врать об убийстве, чтобы скрыть нечто похуже – поскольку похуже нет ничего.

Лера глубоко вздохнула, встала с кресла и сняла халат, под которым оказалась изящная кружевная маечка. Судорожным движением девушка приподняла края майки, и только теперь стала видна рана чуть пониже правой груди – характерный круглый ожог от электрического разряда. Никакой бытовой прибор не оставит такой след, нужно напряжение в тысячи вольт. Вне сомнений, шоковый разрядник.

Я велел ей одеться, затем сказал… скорей, подумал вслух:

– Может быть, все-таки стоило позвонить в дружину? Это ведь самооборона, он был в твоем доме.

– В дом залезть может каждый, кто сбился с дороги и просто хочет выжить.

Это правда: за три часа на открытом воздухе тело разогреется до сорока двух, кровь начнет сворачиваться, и человек умрет от тромбов. Даже в термокостюме, а без него – за час! Так что, по большому счету, простой незадачливый путник мог влезть в ее дом, чтобы остудиться… но вряд ли он принес бы с собой боевой разрядник и очки-интровизор.

– А еще, – добавила Лера, – вы помните случай, чтобы убийцу оправдали? Ну, хоть один?

Мы с Ником задумались на минуту. Случаев не вспомнилось.

– Выходит, домой тебе теперь нельзя, – резюмировал Ник.

– И в дружину нельзя, и вообще в людные места лучше не стоит… – Продолжил я. – Хорошо хоть распред-карточка у тебя безымянная.

Распред-карточки у всех безымянные, только с номером. Для распределительной системы неважно, кто есть кто, главное – чтобы никто не взял лишнюю пайку…

– Но эти уроды, тем не менее, тебя нашли, и явятся снова! Зачем бы ни приходил тот первый, у его приятелей теперь есть лишняя причина: отомстить за его смерть!

Ник говорил как будто с радостным возбуждением в голосе. Похоже, он уже видел себя сокрушающим неведомых врагов и прокладывающим по их поверженным телам прямую дорогу к сердцу прелестной девушки.

– Он что-то искал в твоем доме, – сказал я. – Ты не догадываешься, что именно?

– Отцовскую аптечку, наверное, – что же еще?

– Вряд ли, – сказал Ник. – Их амуниция – ценность покруче, чем мультиморфин! Вряд ли стали бы на простой грабеж размениваться.

– Еще есть вот какой нюанс, – добавил я. – Аптечку он наверняка заметил бы – интровизор позволяет видеть сквозь тонкие стенки, крышки ящиков. Тем не менее, спросил у тебя "где?" А вчера тебя дома не было, и эти уроды, наверняка, перерыли весь дом. Однако же, явились за тобой сюда. Похоже, то, что они искали, спрятано вне твоего дома, но, по их мнению, ты знаешь где.

– Но я честно не знаю, что им нужно! Вы верите мне?

– Верим, – ответил Ник. Я просто кивнул.

– Ребята, скажите, что мне делать теперь? – Доверчиво спросила Лера.

– Я полагаю, для начала поспать, – предложил я, и оба удивленно уставились в мою сторону. – А почему бы и нет? Я включу внешний сканер, к яхте они и на двести метров не подойдут незамеченными. А если и подойдут, с броней им не справиться. Поспим, наутро мозги прояснятся, тогда и займемся анализом ситуации. Ага?..

Они не были согласны со мной, и после моего ухода еще с полчаса возбужденно анализировали ситуацию. Потом темпераментные нотки, долетавшие сквозь двери каюты, сменились умиротворенным воркованием, и я уснул.

* * *

Утром поговорить особо не вышло. Я встал с трудом, сомнамбулически выполз на камбуз и припал к живительной чашке кофе, пытаясь заставить мозги работать. Ненавижу просыпаться – какой смысл в пробуждении? Точней, я не люблю просыпаться последние девять лет, а прежде вставал рано, иногда на заре даже бегал купаться в Чернушке… Неважно. Я пил кофе с постной отупевшей миной на лице, а Ник и Лера вдвоем готовили завтрак. Хлопотали, мило трепались о чем-то, да передай, будь добр, то, да кинь мне, пожалуйста, вот это… Взаимопонимание у них наладилось, тревоги все разом забылись. Галс вертелся под ногами, бил хвостом и норовил сунуть нос на стол. Словом, идиллия.

Перекусили. Потом брат стал собираться на дежурство. Пообещал Лере узнать там кое-что у ребят, и разведать, что к чему. При этом ободряюще подмигнул. Девушка жизнерадостно улыбнулась ему и на прощанье поцеловала в щеку. А я сказал:

– Брат, будь осторожен.

Не знаю, почему так сказал. Вообще-то, все мы всегда осторожны.

Ник ушел, и мы остались вдвоем. Я сварил еще по чашке кофе. Лера поглядывала на меня, но молчала. Еще бы! Я ведь не похож на человека, с которым можно щебетать. Не мой это стиль. Вот сказать что-то краткое и с прохладцей – это да.

– Как тебе кофе?

– Отличное начало беседы, – улыбнулась Лера.

– Я умею и лучше. Например: ну, чё вообще?

– Изящно! А вы на смену не собираетесь?

– Надеюсь, что нет. Скажи, если не секрет, до чего вчера с Ником договорились?

– Ну, он говорил, что может найти места… – Девушка почему-то слегка смутилась. – Бывают места, где нет людей, но есть энергия. Там можно спрятаться на время и переждать…

– И не страшно будет – одной-то?

– Не знаю…

– Не знаю страшно ли, или не знаю одной ли?

– Ник очень милый, – сказала Лера.

– Ага. А еще высокий, умный, мускулистый, добрый, решительный, смелый, и глаза у него голубые. Я им горжусь.

Я не шутил – действительно им горжусь. Сына у меня никогда не будет, а вот Никитке исполнилось двенадцать, когда случилось…

– Вы его вырастили? – В голосе мелькнуло нечто вроде восхищения. – Воспитали, да?

– Нет, он меня.

– А скажите, как все было прежде? До того, как случилось?

Ну, начинается! Ник тоже когда-то любил об этом спрашивать. Вот что на это ответишь? Сказать, что прежде был второй закон термодинамики? Так ты даже в школе не слыхала, что это такое. Да и школ сейчас нет – только образовательные рассылки по сети. Сказать, что были звезды, галактики, Магелланово Облако, Старая Земля была? Так все это и сейчас где-то есть. Но толку… Или сказать, что людей был полный город, что из четырех один выжил? То есть в семье Одинцовых – из четырех двое. Считай, повезло…

Я сказал:

– Было прохладно.

– Кул! – Ответила Лера. – А барьер прежде был?

– Был, но другой. Собственно, был не барьер, а защитная система, называлась сингулярным зеркалом. Оно открывалось, можно было впускать и выпускать…

– Защитная?

– Ну да. Как оказалось, не очень-то защитная…

– А любимая у вас была?

Ну а тут что сказать? Была, да не стало. Тех, кто пропал, тогда не разыскивали – без толку. Кто умирал, оставался лежать на улице, и тело продолжало брать тепло из воздуха, тлело, сгорало. Через двое суток – только куча золы, да земля на метр вокруг выморожена.

– Была.

– Сочувствую…

Она чуть помолчала.

– А теперь есть?

– А зачем?

– Ну, знаете там, секс, забота, взаимопонимание, стакан воды подать.

Если бы проходил конкурс сложных вопросов, Лера стала бы чемпионом.

– Время сейчас не то, чтобы любить. Можно надеяться, можно мечтать. Можно верить – в бога, вселенную, Павла Петровича. Можно отчаяться, плюнуть на все, бухать или трахаться до потери пульса. Или просто вкалывать круглые сутки и не думать ни о чем. А вот любить – не в духе времени как-то…

Девушка кивнула:

– Еще можно стать остроумным циничным пофигистом.

– Или искать приключения на свою голову, чтобы жизнь не казалась пустой.

Запищал телефон, и Лера не успела выпустить ответную стрелу. Я пошел на мостик. Телефон – это сказано условно. Личных телефонов нет ни у кого – под барьером радиосвязь невозможна, шумы на всех частотах. Есть проводная компьютерная сеть, как интернет на Старой Земле. На мостике я открыл экран своего компа и увидел испуганное округлое лицо Юлии Ивановны – директора фабрики, расположенной в космопорту. Это милейшая женщина и хороший администратор, но с физикой близка так же, как я с балетом. Так что сказанное ею меня ни капли не удивило:

– Витюша, милый, очень нужна ваша помощь! Опять! Наш реактор перегревается, вы представляете!

Еще бы, отлично представляю! Как будто в первый раз…

– Мы пустили новый конвейер – хотели поднять выпуск, это было бы потрясающе, и сам Павел Петрович лично просил… Но энергии не хватало, и мы его немного подогнали, реактор в смысле. Всего-то на двадцать процентов, а он вдруг!..

Ну кто бы мог подумать!..

– Умоляю, Витя, приезжайте! Очень нужна помощь, позарез!

Куда же я денусь – приеду. Я же теперь инженер-энергетик, коллега огнетушителя: мы оба нужны, когда что-то не в порядке.

– Температура коры какая?

– Сейчас сто сорок пять по Цельсию. Это очень плохо?

– Слейте всю воду из системы охлаждения и ждите. Скоро буду. Только обязательно слейте воду!

Юлия Ивановна расцвела и попрощалась.

Дверь на мостик была открыта, так что Лера слышала почти все.

– Вам нужно ехать?

– Очень нужно. Но ты не бойся.

Чтобы не было причин для страхов, я показал ей, как запечатать все люки и превратить "Забаву" в крепость, как включать внешний обзор и динамик, как позвонить в дружину – на крайний случай, и как запустить движки – на самый крайний. Я искренне надеялся, что самый крайний случай не случится.

Лера заверила, что все будет в порядке, и улыбнулась так, что отпали малейшие сомнения в ее словах. Я попрощался и вышел.

От нас до космопорта на пармашине – два часа тряски по раскуроченным дорогам. А за два часа неизвестно, что еще эти ударники труда сотворят со своим реактором. Давно мне пора обзавестись аэром, но выпуск новых аэров пока не наладили, а старых осталось в городе пятнадцать штук, и все заняты на крайне общественно важных делах: четыре в скорой, шесть в дружине, два в центральной пожарке, один – личный транспорт Павла Петровича, остальные два – не помню чьи. Когда нужно, мне помогает тот аэр, что состоит при нашей районной заставе дружины. Работа у хранителей правопорядка спокойная, без погонь и прочих стрессов: не поручусь на счет прав, а вот с порядком в городе полнейший порядок. Потому дружинный аэр обычно стоит на месте, у дверей заставы. Стоял и сейчас – сияющий каплевидный красавец с ажурными перьями воздушных рулей.

На вахте оказалось пятеро дружинников, все со мною знакомы. Был и лейтенант Комаровский – командир заставы. Лейтенант – человек хладнокровный и рассудительный, хотя и устрашающей внешности: шрам от обморожения на всю левую щеку. Взорвался в руках термос с чаем: термос был бракован, чай разогрелся и закипел.

Поздоровались, пожали руки.

– Вызывают? – Спросил лейтенант.

– Так точно. Космопорт. Сухогруз "Берестов". Реактор. Поможете?

– Надо так надо. Идемте.

Комаровский сам подвел меня к аэру и сел за штурвал. Вдруг я понял, что именно этого мне и хотелось, чтобы он сам. До порта семь минут полета, Комаровский – человек толковый, и у меня был важный вопрос к нему.

Аэр оторвался и набрал скорость. Движок не слышался вовсе, только гул воздуха за колпаком. Над головою серое небо, под ногами – звездная россыпь светильников и золотистый город, окрашенный ими. Я сказал:

– Игорь Данилыч, позвольте спросить.

– Спрашивайте.

– Убийства в городе часто бывают?

Он усмехнулся:

– Виктор Андреевич, будто вы новостей не читаете.

– Ну, в новостях вроде как не слышно, но ведь почтенный наш Председатель плохих новостей не любит. Да и к чему народ зря волновать…

– Если Павел Петрович приказал фильтровать новости, значит, так правильно, – рассудительно отметил Комаровский. – Но за свой район могу точно сказать: последнее убийство совершено пять лет назад. За еду убил один. Тогда еще распределения не было.

– Да, распределение – отличная штука.

– Павел Петрович – умница. Вот так.

Кварталы размазываются сетчатой рябью. Свечки-небоскребы вырастают под нами и тут же отпадают назад.

– А скажите, Игорь Данилович, что с ним сделали?

– С кем?

– С убийцей.

– Согласно закону. Подвели к барьеру, приставили к затылку ствол, сказали: "Иди". Он и пошел.

– И что? Прошел?

– Отчасти. Он шагнул. Передняя половина тела коснулась барьера и исчезла. Включая ногу, ребра, лицо. А то, что осталось, упало обратно. Вот так.

Пролетаем над станцией охлаждения металла. Жидкий металл, собранный со всего города, разливают по керамическим ячейкам и студят струями плазмы. Сверху станция похожа на шахматное поле: часть клеток сияет слепяще-красным, другие тускло отблескивают застывшей сталью.

– Игорь Данилович, а если сейчас, к примеру, снова убийцу поймают – с ним так же поступят?

– Закон на этот счет выражен ясно. Статья 12 главы второй уголовного кодекса: "Наказанием за предумышленное либо непредумышленное убийство является смертная казнь. Способ казни выбирается на усмотрение судьи. Предпочтение отдается выполнению общественно полезных работ, ведущих к неизбежной смерти лица, выполняющего их". Вот так. Вы знаете, Виктор Андреевич, одну полезную работу, которая неизбежно приводит к смерти.

Ну да – выход за барьер. Никакие излучения не проникают сквозь него, а значит, коль и удастся выбросить наружу какой-нибудь прибор, он не передаст информацию обратно. Другое дело – живой человек. Если сможет выйти живым, то сможет и вернуться. Ударение на "если".

– Ну а если будут смягчающие обстоятельства?

Промчались над Голубым озером. Вся поверхность кипела, пар лежал рыхлым белесым покрывалом.

Лейтенант Комаровский очень внимательно поглядел на меня.

– Это какие, например?

– Ну, ревность, аффект.

– Не смешите. Мы что с вами, герои мелодрамы?

– Месть. Обидели близкого человека.

– Пусть укажут мне на обидчика – тому мало не покажется.

– Несчастный случай?

– Виктор Андреевич, наша жизнь здесь – вот несчастный случай. А убийство – это совсем другое.

– Самозащита?

– Дайте ему под дых. Сломайте руку. Каблуком по колену можно.

– А если из "железки"? В целях самообороны.

– Стреляйте в ногу или в брюхо, потом вызывайте скорую. За три минуты прилетят – починят.

– А если случайно в жизненно важный орган?

– Сердце и мозг – это семь процентов площади цели. Не попадайте в них случайно. Лучше не надо.

Под аэром развернулось бетонное поле порта, дружинник начал было снижение, но вдруг вновь забрал вверх.

– Виктор Андреевич, – очень тихо сказал Комаровский, – вы хороший человек. Уважаемый, умный. На корвете ходили… Сейчас я посажу аэр. Если вы уже убили кого-то, выйдите из кабины и сделайте так, чтобы ни один человек больше вас никогда не увидел. А если собираетесь убить, то выпейте сейчас коньяку, потом езжайте в Центр, найдите блондинку погрудастее и не слезайте с нее до утра. Это лучше убийства, поверьте.

Он протянул мне термофлягу. Я отвернул крышку и хлебнул.

– Никого я не убивал, Игорь Данилыч.

– Вот и славно, – сказал лейтенант и пошел на посадку.

Встретила меня лично Юлия Ивановна – директор термосной фабрики, пышная энергичная женщина лет сорока трех. Обеими руками схватила мою ладонь и потащила меня в недра сухогруза, на ходу сыпля скороговоркой:

– Миленький мой, вы же понимаете! Мы же как на иголках сидим, реактор же, там радиация, а если бахнет, ведь это же будет катастрофа! Витюша, ведь слава богу, что утром, а если бы ночью, а если бы ты спал и вызова не услышал? Это страх какой-то. И всего только на двадцать процентов, а он уже…

Слушать ее было приятно. Голос грудной, воркующий, а смысла в словах ни капли – все равно, что популярная музыка по радио.

Мы пробежали между корпусов и через шлюз влетели во чрево "Берестова". Термосная фабрика – крупное предприятие. Изначально занимала только внутренности транспортника, затем приросли четыре бетонных цеха, сооруженные впритирку к грузовым отсекам сухогруза. Питается все это от злополучного корабельного реактора.

В принципе, порыв у любезной Юлии Ивановны был благой, ведь в нашем городе не хватает практически всего, а особенно – термосов. Они нужны всегда и всем, и при этом редко живут дольше месяца. От горячих жидкостей внутренняя колба рано или поздно остывает до абсолютного нуля и крошится, от холодных – раскаляется и плавится. А хранить напитки, между тем, можно только в термосе, ведь вода холодней тридцати градусов – уже тепловой яд. Так что желание выпустить продукции побольше всесторонне позитивно и социально приемлемо… но не оправдывает издевательств над ни в чем не повинным реактором!

Когда мы оказались в машинном зале, я взглянул лишь на один показатель: температура коры – 290 градусов Цельсия. Разумеется, выше кипения воды. Но ниже кипения свинца, и это радует!

На такой случай я велел всегда держать наготове сто килограмм свинцового лома. По моей команде рабочие ссыпали его в резервуар, немного разогрели инфракрасными лампами, затем промыли под напором холодной водой. Разность температур быстро сделала дело – свинец отнял тепло у воды и расплавился. Разогрели до 400 градусов и влили в систему охлаждения. Сперва насосы не справлялись, но я добавил мощности, закачал немного раскаленного машинного масла для давления – и дело пошло. Кора начала остывать.

Юлия Ивановна с облегчением вздохнула и в очередной раз принялась благодарить. А я в очередной раз попытался пояснить ей, почему нельзя разгонять реактор больше, чем позволено мною. На корабле стоит обычный термоядерный силовой агрегат на основе водородного синтеза. Внутри тороидальной камеры – плазма с температурой в 9 миллионов Цельсия. Но сверхнапряженное поле отжимает ее от стенок, и корпус камеры со сверхпроводящими контурами (так называемая кора) греется только за счет индуктивных токов. Я ставлю мощность, при которой температура коры – 90 градусов. Тогда ее еще можно охлаждать кипящей водой. Но стоит разогреть корпус до ста Цельсия, как охлаждение станет неэффективным, и кора начнет накаляться дальше. Когда она превысит сотню, стоградусный кипяток в системе охлаждения будет отдавать реактору свое тепло и еще ускорит нагрев. Это и произошло сегодня. Если бы я не приказал слить воду из охлаждения, вполне возможно, фабрика уже взлетела бы на воздух.

При этих словах Юлия Ивановна воскликнула:

– Милый Витя, как мне вас и благодарить!

Она умильно перескакивала то на "ты", то на "вы". Отчего-то мне вспомнилась фраза лейтенанта о грудастой блондинке, и пока она мне вспоминалась, я пристально глядел на директрису. Она глядела на меня и вдруг залилась румянцем. Я предпочел ретироваться из машинного зала.

Уезжать было еще рано – следовало дождаться, пока температура станет ниже сотни, и заменить свинец водой. Я пошел бродить по сухогрузу. Прошелся вдоль стоящих сейчас конвейеров, поглазел на устрашающую гору готовых термосов, похожих на снаряды, забрел в корабельную рубку управления. То есть, в бывшую рубку. Сейчас здесь бухгалтерия фабрики.

В который раз я удивился тому, что ничего не чувствую, находясь в рубке мертвого судна. Казалось бы, я, бывший звездолетчик, должен ощущать здесь ностальгию, тоску, грусть – хоть что-то. Но мне было безразлично. Может быть, попривык на "Забаве". Может, много времени прошло, и я смирился со всем – с мертвыми кораблями, барьером, серым небом, адской жарой, термосами… А может, мне просто все равно.

Я покинул рубку и подался в столовую перекусить. Людей было мало. Распределительную карточку у меня не спросили – просто насыпали всего, чего захотел. Приятно. Уселся за крайним столом, у иллюминатора, принялся есть, ни о чем не думая. На человека, который подсел ко мне, я даже не сразу поднял глаза. Но когда поднял, вздрогнул. Отложил вилку и отодвинул тарелку, не сводя больше взгляда с соседа.

В прошлый раз я видел его лицо на экране антиметеоритной пушки АМИ-2. Скуластая рожа с безвольным подбородком.

– Чего хочешь? – Спросил я. – Ты же обещал больше не лезть.

– Я не хочу лезть к тебе, Одинцов. Я не хочу делать тебе… неприятности. Давай договоримся.

– О чем?

– Нам нужна девчонка. Отдай поздорову.

Почему-то этого я и ждал. И почему-то готового ответа у меня так и не было, кроме ослиного "не отдам".

– Не отдам.

– Подумай хорошо, Одинцов. Ты подумай, подумай.

Он отвернулся, словно давая время на размышления. Мой взгляд упирался в его щетинистую щеку. Мучительно хотелось пошутить – тогда я бы немного поверил в собственную крутизну, а он стал бы этаким тупым опереточным злодеем, по крайней мере, в моих глазах. Но шутка так и не родилась, я буркнул:

– Подумал уже.

Он придвинул лицо к моему и выговорил, обнажая желтые зубы:

– Я знаю, девчонка вам много чего успела наплести. А я могу тебе порассказать про нее. Она убийца и дрянь, ты знал это? На ней труп висит. Хочешь за нее вступиться? Подумай, Одинцов.

Я кашлянул.

– Говорю, подумал уже.

– И как?

– И нет! – Рявкнул шепотом. – Вали отсюда, а по дороге сам подумай. Вчера я тебя простил, помнишь? Так вот подумай, прощу ли во второй раз.

– Как хочешь. Ты решил.

Он встал и ушел. Глядя ему вслед, я понял, чем меня встревожил вчера этот человек. Не плазмометом и не "мстителем" – нет. Дело в том, что он меня боялся. Боялся, что я выстрелю. Значит, верил, что я способен его убить. Значит, в его мире люди способны убивать друг друга.