Текст книги "Дружина обходит участок"

Автор книги: Роман Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

– Раздолин? – Иван Николаевич задумался, – Как же, помню, был такой. Так вот оно что… Петька-то ведь у него учился поначалу.

– Так вот, Раздолин тогда упал и головой ударился о машину. Знаете, там такая штука спереди.

– Вот как… – самокрутка у мастера давно погасла, но он, казалось, забыл об этом. – Значит, Петра будут судить отдельно?

– Да. Конечно, если завод об этом попросит. Вот я и хотела узнать, что вы тут решили, – Вера положила руки на стол и посмотрела на мастера.

– Я сегодня была у товарища Шестакова, он говорит, что Звонцов наверняка попал в эту компанию случайно. И еще он сказал, что не верит, чтобы вы могли в нем ошибиться.

– А я что говорил? – Егоров неожиданно хлопнул ладонью по столу так, что железный колпачок на чернильнице подскочил и свалился. – Дело ясное. И нечего тут, дядя Ваня, перестраховкой заниматься. Наш парень Петька, рабочий, и тут не разговоры разговаривать, а выручать его надо.

– Ну, ты не шуми, – Иван Николаевич одел колпачок на чернильницу. – Ты что думаешь, мне он чужой совсем, что ли? Я за него, может, больше, чем вы, болею.

Он потянулся было за погасшей самокруткой, лежавшей в пепельнице, но потом махнул рукой и поднялся.

– Наш, рабочий, – мастер повторил слова Егорова. – Ты вот пошел бы воровать? Или она? Или, скажем, Шестаков?

– Ну, вы скажете тоже, – Вера возмущенно подняла плечи. – Тут ведь особенный случай, запутали его, припугнули. А потом, он ведь понял все, осознал.

– Осознал… А не подвернись тогда дружина? – Курдюмов сделал несколько шагов по конторке. – Вот, то-то же. Нет, отстегать его нужно, как следует. И пожалуй, прямо тут, на заводе. Ты как, Вася?

– Иван Николаевич, – Егоров глядел на мастера и улыбался. – Так ведь Катюша об этом и говорила. И другие тоже. А вы еще спорили…

– Спорил… – мастер отвернулся. – И нечего скалиться, молод еще. Ничего я не спорил. Ну, придет он в цех, я ему покажу!

Он искоса поглядел на Веру, и она увидела, что мастер как-то смущенно улыбается.

– Это ты к его матери приходила?

– я. А что?

– Да так. Шел я вчера мимо. Дай, думаю, загляну к старухе. Ну, она мне и рассказала. Это ты хорошо сделала, что зашла.

Вера покраснела.

– Надо же было узнать, что он собой представляет. Тут надо все продумать, ошибаться нам нельзя.

– Вот, и я так считаю. Да нет, пожалуй, ошибки Тут не будет. Парень-то неплохой. Вот, только взялись мы за него поздновато. Бирюком жил. А вышло – не мы, так другие нашлись.

– Ну, ничего, – Егоров приоткрыл дверь. За дверью, спрятав руки в карманы синего поношенного халата, стояла Катя. – Ты чего?

– А вы чего тут? – Иванова сдвинула тоненькие брови и поочередно оглядела всех троих. – Ребята шумят. Чего, говорят, упирается мастер?

– Да не упирается он вовсе, – Егоров тихонько похлопал ее по плечу. – Он просто на себя злится. Правда, дядя Вань? Петька-то ему вроде крестника…

По дороге домой Вера вспомнила утренний разговор в прокуратуре. Следователь, который вел дело Раздолина и Звонцова, долго доказывал ей, что материал на Звонцова никак не может быть выделен в отдельное производство.

– Вы поймите, – убеждал он нахмуренную Веру, нервно теребившую пуговицу на кофточке. – Ведь мы сами заинтересованы в ускорении расследования. Знаете, на заводах есть план, сроки. Так и у нас. А то, что вы хотите, это не лезет ни в какие ворота.

Вера терпеливо выслушивала следователя и снова начинала убеждать его в том, что самой ей казалось совершенно ясным и бесспорным. Она даже удивлялась, откуда у нее берется такая настойчивость. Еще два месяца назад она бы вежливо поблагодарила следователя за разъяснения и бочком вышла из его кабинета. А теперь она только удобнее усаживалась в кресло, стоявшее у следовательского стола, всем своим видом показывая, что не уйдет, не убедив следователя в своей правоте.

– Ну, скажите, – начинала она в который уже раз, – Звонцов признал, что участвовал в двух кражах, так?

– Так, – следователь терпеливо кивал головой, поглядывая на дверь.

– А те двое, могут они рассказать про него еще что-нибудь?

– Вряд ли, – следователь улыбнулся. – Это им самим невыгодно. Они и первый-то случай будут отрицать. Это ясно.

– Так, – теперь головой кивала Вера. – Значит, со Звонцовым все ясно. Больше того, что он рассказал сам, вы не узнаете. Да и узнавать-то нечего, парень – как на ладони. Зачем же оставлять его в тюрьме неизвестно на сколько времени?

– Ну, знаете… – следователь нахмурился. – Что же, по вашему, отпустить его на все четыре, да еще в ножки поклониться? Должен он отвечать за своп действия или нет?

– Должен, конечно, должен! Мы и хотим, чтобы его судили. Только чем скорее, тем лучше. Вы же сами видите, человек он неустойчивый. А в тюрьме известно, какое окружение.

Наконец, следователь не выдержал. Попросив Веру подождать в коридоре, он пошел переговорить с прокурором. Прокурор оказался сговорчивее.

– Что ж, если по Звонцову все ясно, можно кончать. Пожалуй, девушка права. Только пусть завод напишет ходатайство, они должны этого деятеля знать лучше нас с вами. И даже лучше отделить его от тех, двоих.

Там будет разговор особый.

* * *

Резко щелкнул замок, и дверь камеры распахнулась.

– Звонцова на выход! – дежурный посторонился, и, заложив за спину руки, Петр через узкий и длинный коридор вышел во двор тюрьмы.

После полумрака камеры солнце казалось особенно ярким и слепящим. День кончался. От невысоких тюремных корпусов ложились прямоугольные тени. У ворот стояла машина, и шофер, разговаривая с двумя милиционерами, неторопливо крошил копошащимся около голубям вынутый из кармана ломоть хлеба.

Петр с утра ждал этой минуты, представляя, как за ним закроются неширокие ворота тюрьмы, как машина остановится перед зданием суда, как, нагнув голову и не глядя по сторонам, он войдет в судебный зал… Всю эту ночь он так и не смог заснуть, ворочаясь с боку на бок на жестких нарах и прислушиваясь к дыханию спящих людей.

И вот, наконец, эта минута наступила.

Звонцов поставил ногу на подножку машины и оглянулся. Шофер уже сидел в кабине, милиционеры стояли рядом, ожидая, пока он поднимется. Неужели сегодня он снова сюда вернется?

Ворота открылись, и машина медленно выехала со двора. Покачиваясь на жестком сидении, Петр думал о предстоящем суде.

Нет, его не могут осудить, что бы там ни говорили в камере. Ведь он не вор! Пусть он тогда не заявил, куда следует, пусть на набережной его задержали с краденым. Разве он не остановился вовремя, разве не помог задержать Раздолина, разве не рассказал следователю обо всем? И на заводе его знают только с хорошей стороны. Хорошо бы мать догадалась пойти в цех, попросить, чтобы взяли на поруки… Адвокат говорил, что сейчас это принято.

Мягко затормозив, машина остановилась. Один из милиционеров открыл дверцу и вылез наружу. Другой кивком показал Звонцову на выход и приготовился следовать за ним. Разминая затекшие ноги, Петр поднялся, придерживаясь рукой за поручни, сошел на землю. Он не сразу сообразил, куда его привезли, и только, когда милиционер взял его за локоть, показывая, куда идти, он понял, что машина остановилась как раз напротив заводской проходной, рядом с клубом.

У дверей клуба стояла небольшая группа. Проходи мимо, Петр не удержался и поднял голову. Ему показалось, что он увидел побледневшее лицо Кати. Кто это с ней, в кепке? Ну да, это Павлушка, из термички. В цехе последнее время поговаривали, что она с ним дружит. Что ж, теперь ему все равно…

По лестнице он поднимался чуть не бегом, так что милиционеры едва за ним поспевали. Значит, суд будет в клубе… Неужели его так и проведут через весь зал? Хорошо бы хоть через служебный вход прямо на сцену. Так и есть. Он перевел дыхание, оказавшись в маленькой комнате за сценой, где обычно собиралась перед концертами заводская самодеятельность.

В комнате было несколько человек, окруживших невысокую полную женщину с черными, гладко зачесанными волосами. Из знакомых Петр увидел здесь лишь Шестакова, Егорова да девушку из дружины, лицо которой он успел запомнить. Он остановился посередине комнаты, не зная, поздороваться ему или лучше промолчать. Как чужие, висели руки. Он почувствовал, что у него нестерпимо загорелись уши, и еще ниже нагнул голову.

Полная женщина посмотрела на часы.

– Итак, все в сборе? – низкий звучный голос сразу заполнил небольшую комнату. – Тогда будем начинать.

Петр несколько раз был в клубе на киносеансах и на собраниях, которые проводились в нем по торжественным дням. Пожалуй, в клубе никогда еще не было так многолюдно. Вот, даже в проходах поставили стулья.

Он стоял на ярко освещенной сцене и не знал, в какую сторону ему лучше повернуться.

– Подсудимый, вы можете пока сесть. Нет, не так. Лицом к залу.

Петр сел, стараясь не смотреть в зал, где все лица сливались в его глазах, начавших слезиться от напряжения и яркого света юпитеров. В зале было тихо, и он отчетливо слышал каждое слово, произносимое судьей. Но смысл этих слов, казалось, не достигал его сознания. Он даже не заметил, что судья обратилась к нему, и обернулся к столу лишь тогда, когда стоявший рядом милиционер тронул его за плечо.

– Звонцов Петр Алексеевич, так? Тысяча девятьсот тридцать восьмого года рождения, русский, беспартийный, ранее не судимый?

Он согласно кивнул опущенной головой: «Что она спрашивает, ведь и так все известно. И ей, и всем находящимся в зале». – Петр ожидал, что на суде будет кто-нибудь с завода, ему заранее было тяжело думать, что это мог оказаться Курдюмов, Васька Егоров, может быть, даже Катя. Но он и не предполагал, что на его суд соберется весь завод.

«Что же теперь будет, после этого позора? Разве он сможет вернуться в цех, пройти по заводскому двору, зайти в столовую, в клуб? Вот, адвокат говорил, могут дать условно… Чем сидеть вот так, уж лучше назад, в тюрьму». – Он заставил себя прислушиваться к тому, что говорили за судейским столом. Теперь судья спрашивала прокурора и адвоката, согласны ли они слушать дело в отсутствие Раздолина и Порфирьева.

«Порфирьев?.. Ну, конечно, это же Николай. Значит, его фамилия Порфирьев… А где же та женщина?» – Звонцов поднял голову и сразу же увидел ее. Женщина сидела в первом ряду, рядом с девушкой из дружины, положив руки на колени. Петр вспомнил про двести рублей и тут же подумал о матери. Видно, она тоже здесь. Сидит где-нибудь в уголке и смотрит на сына, который купил ей подарок на ворованное…

Звонцов поежился, с трудом отвел глаза в сторону.

Милиционер опять тронул его за плечо, и Петр поднялся, напряженно, как глухой, глядя на двигающиеся губы судьи.

Да, он доверяет составу суда. Да, он не заявляет отвода, у него нет никаких ходатайств. Какие уж тут ходатайства!

Судья читала что-то очень знакомое. Обвинительное заключение… «Что ж, там все написано правильно. Так это, наверное, и выглядит со стороны. Ну, а что он при этом чувствовал, разве кому-нибудь интересно?»

Петр почти не слушал, что говорили свидетели. Он прислушался только, когда адвокат стал расспрашивать того самого дружинника, который задержал Раздолина.

– Скажите, свидетель, вы видели, что Раздолин был вооружен?

Свидетель, высокий плечистый парень со спортивным значком на костюме, внимательно посмотрел на спрашивающего.

– Да, у второго подсудимого был нож.

– И, несмотря на это, вы пытались его задержать?

Дружинник смущенно улыбнулся.

– Вообще-то, нам это не рекомендуется. В обязанности дружины не входит задерживать преступников. По правилам, мы должны были вызвать милицию,

– И все же..?

– Да ведь место-то какое! Пока добежишь до автомата, полчаса пройдет.

– Значит, вы были уверены, что сможете задержать двоих вооруженных людей? – адвокат подался вперед, с неподдельным интересом ожидая ответа. – А если бы Звонцов принял участие в борьбе не на вашей стороне?

– Ну что ж, – свидетель немного помедлил с ответом, – конечно, нам пришлось бы потяжелее.

– А результат?

– Результат был бы тот же… – свидетель вздохнул. – Я ведь хотел только обезоружить того, другого. Ну, а если бы их было двое, пришлось бы действовать иначе.

– Иначе? – адвокат посмотрел на судью и пожал плечами, – Вы смогли бы справиться и с двумя?

Дружинник немного подумал, потом решительно кивнул.

– А что же делать? Только этот подсудимый, Звонцов, мог и не знать, что я занимаюсь в секции тяжелой атлетики и неплохо знаю самбо.

Адвокат наклонил голову.

– Вопросов больше не имею.

Выступивший после допроса свидетелей прокурор, пожилой мужчина в очках, был немногословен. Он прошел к трибуне, с которой на торжественных собраниях выступали докладчики, отодвинул в сторону поставленный на ней стакан с водой, вынутым из кармана платком протер очки.

– Давая оценку участию подсудимого в двух тяжелых преступлениях, мы не должны пройти мимо фактов, характеризующих как его самого, так и лиц, вовлекших его в шайку. Главарь ее, Владимир Раздолин, несмотря на свою молодость, является опытным преступником, на совести которого не менее пятнадцати преступлений, в том числе два убийства. Второй участник, Порфирьев, который сейчас разыскивается, тоже довольно мрачная личность. Что же касается Звонцова, то здесь дело сложнее. Как мог этот простой рабочий парень, труженик, так легко, я бы сказал, бездумно, войти в преступное сообщество, что у него нашлось общего с теми двумя?

Прокурор повернулся к Звонцову, который сидел сгорбившись и исподлобья глядел на говорившего.

– Жажда легкой наживы? Воровская романтика? Стремление подражать опытным ворам, противопоставившим свою волчью натуру нашему обществу? Тому обществу, которое сделало Звонцова человеком, дало ему специальность, которое даже сейчас в лице заводского коллектива стремится помочь Звонцову, замаравшему свою рабочую честь, и готово взять его на поруки, отвоевать молодого парня у воров, которым он с преступным легкомыслием вручил свою судьбу.

Петр чувствовал, как лицо у него медленно наливается кровью, но не поднимал голову, пристально рассматривая дощатый пол сцены у своих ног.

– Я не вижу ответа на этот вопрос, граждане судьи, – прокурор перевел дыхание и отпил из стакана. – Я могу понять, что первый раз Звонцов сам не знал, на что его толкают, к чему приведет его «шутка» с женщиной, которая годится ему в матери. Но он снова пошел на преступление, на этот раз вполне сознавая, что делает.

Кто же он такой подсудимый Звонцов? Законченный преступник, который сам поставил себя вне общества и нуждается в принудительной изоляции, или легкомысленный, неустойчивый человек, которого ничего не стоит толкнуть на дурной путь, но для которого не все еще потеряно?

Этот крайне важный вопрос, от которого зависит дальнейшая судьба подсудимого, и предстоит вам сейчас решить. От решения этого основного вопроса будет зависеть ваше отношение к ходатайству заводского коллектива, который заявляет, что Звонцов не является опасным для общества человеком, ручается за него и просит отдать его на поруки.

Звонцов вздрогнул. Значит, завод все-таки за него поручился… Адвокат знал, что говорил. Но разве легче ему от этого? Уж лучше бы его осудили.

Он посмотрел на адвоката, который с блокнотом в руке шел к трибуне: «Эх, не надо бы ему выступать. Получится, что он, Звонцов, оправдывается, бьет на жалость. А его и так уже пожалели… Только такая жалость хуже всяких обвинений. Хуже потому, что он действительно оказался сморчком, с которым Раздолин делал, что хотел».

Казалось, адвокат сам с удовольствием вслушивается в свой раскатистый голос.

– Граждане судьи! После выступления представителя государственного обвинения, исчерпывающе охарактеризовавшего личность моего подзащитного и его соучастников по преступлению, на долю защиты не осталось почти ничего. И это очень отрадно…

Мне хотелось бы лишь еще раз задержать ваше внимание на двух моментах. Первый – это зловещие фигуры двух бандитов, ловко рассчитанным обманом и запугиванием завлекших в хитро расставленные сети Петра Звонцова, только начинающего жизнь юношу. Эти бандиты, на совести которых не одно преступление, поставили подсудимого перед фактом уже совершенного им по незнанию преступления и, играя на его неопытности и слабохарактерности, угрозами принудили оказать им содействие и в следующий раз.

Я не склонен полностью оправдывать Звонцова, но в какой-то мере его можно понять. И второй момент то, что всем нам очевидно. Для Звонцова не все еще потеряно. В этой связи весьма характерен эпизод с дружинниками, когда Звонцов внезапно увидел всю глубину своего падения и в нем проснулось дремавшее до сих пор чувство гражданского долга. Я не ставлю под сомнение заявление свидетеля Грибанова, но могу сказать, что исход его борьбы с Раздолиным внушал бы серьезные опасения, не подоспей тогда Звонцов.

Учитывая эти обстоятельства, а также ходатайство коллектива, я прошу суд признать, что сейчас, после того, как мой подзащитный достаточно прочувствовал все последствия своих поступков, он не является общественно опасным лицом и к нему не должны быть применены в полной мере полагающиеся за содеянное меры наказания.

Петр посмотрел на судей. Их было трое: женщина, справа от нее старичок, похожий на учителя, слева девушка.

«Неужели они не поймут, что теперь ни за что он на свернет на кривую дорожку, которая сейчас привела его вот сюда…? Нет, они должны это понять! И потом, ведь за него просит завод, даже прокурор говорил об этом».

Петр посмотрел в зал, отыскал глазами Курдюмова, который сидел в третьем ряду, приложив к уху свою большую руку.

«Вот уж кто его знает, знает так, как никто в этом зале. Что бы Ивану Николаевичу встать и сказать им всем, что все это совсем не так, что никакой Звонцов не вор, что он ручается за Звонцова и верит в него!»

Как бы услышав Петра, мастер неторопливо поднялся и, одернув пиджак, зашагал к сцене. Сначала он направился было к трибуне, но потом остановился перед столом, где сидели судьи.

– Хорошо тебе, Петя? – Мастер сказал это совсем негромко, но Звонцов, не ожидавший, что Иван Николаевич обратится прямо к нему, дернулся, как от удара. – Вот, сидишь, небось, и думаешь про себя: зачем меня на позор выставили, я ведь и так все понял? А ты не подумал, что вместе с тобой на подсудимой скамье и я сижу, и завод наш, и твоя мать-старуха?

Он показал рукой на зал, и Петр невольно посмотрел туда, куда указывал мастер. Отовсюду на него глядели внимательные лица, и, побледнев, Петр отвел глаза в сторону.

– Хорошо говорил тут защитник твой, все нам объяснил, как есть, и про тебя, и про Раздолина…

Мастер покачал головой и вздохнул.

– Конечно, опутал тебя Раздолин, как паук муху. Только не глупость твоя тому причина. Вот, тут прокурор спрашивал, что тебя толкнуло на воровство, спрашивал, да ответа так и не получил. Ну, а ты-то сам это понял?

Курдюмов остановился, как бы ожидая, что Петр что-нибудь скажет, но тот молчал.

– Нет, ничего-то ты не понял. Небось, жалеешь себя до слез горьких. Только глупая твоя жалость. Вот, жил ты с нами пять лет и работал хорошо, тут ничего не скажешь. И станок у тебя был в порядке, и детали не порол, к звонку не опаздывал. Отзвенел звонок, и тебя уже нет: ушел и забыл все начисто. О ком в цеху ты позаботился, кому помог? Нет такого человека. Как был ты нам чужой, когда пришел на завод, так чужим и остался.

Петр закусил губы, поднял голову. Мастер двоился в глазах, меняя очертания. Казалось, он уже не один на сцене, вместе с ним ребята из цеха. И все его осуждают, никто не говорит доброго слова. Он хотел что-нибудь припомнить, чтобы возразить Курдюмову, но на ум ничего не приходило.

– Как же нам теперь за тебя ручаться? И чем ты отличаешься от того же Раздолина? И тот для себя, и ты тоже. И выходит, что совесть у вас одна – потребительская совесть, не рабочая, не советская. Вот почему и удалось Раздолину тебя опутать, как телка непутевого, вот почему сидишь ты тут на позорище, и мы с тобой тоже. Эх, да что говорить!

Мастер махнул рукой и повернулся к судьям.

– Честно говоря, товарищи, сильное у нас было сомнение: подвел Звонцов наш коллектив, стоит ли такого брать на поруки? Не дорог ему оказался наш коллектив, наплевал он нам в душу, как негодяй последний.

В зале было так тихо, что Звонцов ясно услышал доносившиеся откуда-то из глубины зала приглушенные всхлипывания. Значит, мать действительно здесь… Он хотел достать платок, чтобы вытереть пот, выступивший на лбу, но не решился.

Вот, сейчас Курдюмов уйдет, и он останется здесь совсем один на виду у всего завода, знакомый и в то же время чужой всем, здесь сидящим.

Но мастер не уходил. Он поднял на лоб очки и рассматривал какую-то бумагу.

– Долго мы спорили на собрании, но к решению взять Звонцова на поруки пришли единогласно. Часто бывает так, что, когда человек впервые совершает проступок под чьим-то пагубным влиянием или по собственной глупости, для него еще не все потеряно, он еще может исправиться, стать честным человеком. Так неужели мы, коллектив наш, окажется слабее, чем тот же Раздолин или ему подобные, неужели в борьбе за нового Петра Звонцова мы не выйдем победителями?

Когда мастер, ни на кого не глядя, осторожно спускался со сцены, зал неожиданно взорвался шумными рукоплесканиями, заставившими Петра вздрогнуть. Он обвел взглядом переполненные ряды, и что-то повернулось у него в груди. Нет, это не ему хлопали люди, каждый из которых был ему знаком, и не Курдюмов был причиной этих аплодисментов.

Не только трое судей, сидевших за столом президиума, а завод решал сегодня судьбу токаря Звонцова и, уверенный в себе, способный заставить Звонцова выполнить это решение, отдавал должное своей силе и уверенности.