Текст книги "Дружина обходит участок"

Автор книги: Роман Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

– Да.

– Вот и хорошо. Маловато, правда, но мы делили честно. Правда, Коль?

Николай нехотя кивнул, не сводя со Звонцова немигающего взгляда бесцветных глаз.

– Ты уж извини, – Раздолин подкупающе улыбнулся – твоей сестренке посоветовал сразу же что-нибудь купить. Ведь иначе разойдутся, дело известное, а так – все-таки вещь.

Звонцов нахмурился..

– Ты зачем их принес? Купить меня хочешь? Смотри, прогадаешь!

– Ну, что ты! – Раздолин все еще улыбался. – Я ведь думал, как лучше. Втроем сработали, на троих и поделили. Все в законе.

– Так вот, – Звонцов сжал кулаки до боли в суставах, – Мне этих денег не надо, понял? И вы меня не трогайте. А деньги я верну. Завтра верну. Вот на этом месте.

– Что я тебе говорил? – Николай сплюнул и повернулся к Раздолину, – Ведь он, подлец, продать нас хочет. Дескать, придут они за деньгами, а я их определю, восемь сбоку, ваших нет. Может, уже стукнул, а мы с ним, как с человеком… Да что с таким говорить! Вставить перышко, и дело с концом.

– Ты это брось, – Раздолин прищурил глаза, и Николай сразу осекся. – Твое дело телячье, понял? Если не хочет с нами «работать» – дело хозяйское, неволить не станем. И денег его нам не надо – закон есть закон. А ты слушай сюда.

Он взял Звонцова за плечо цепкими пальцами, и тот невольно пригнулся, повернув к Раздолину голову.

– Мы здесь не надолго, завтра уедем. Далеко уедем, в Сибирь, понял? Ну, вот. Заявлять тебе на нас ни к чему – ищи ветра в поле, а сам погоришь, как пить дать. Это я тебе говорю. А вот мы, если будешь нос воротить, тебя определим по-крепкому. И без шума. Понимаешь, какое дело – баба-то тебя запомнила, и если сообщить, куда следует, конец.

Некоторое время все трое сидели молча. Раздолин курил, задумчиво поглядывая то на Звонцова, то на Николая. Последний чертил на земле прутиком какие-то знаки. Прямые уверенные линии перекрещивались друг с другом, образуя какую-то конструкцию, и Петр, приглядевшись, внезапно понял, что Николай рисует решетку.

– Вот так, – первым нарушил молчание Раздолин. – В таком плане.

– А зачем тебе это? – выдавил из себя Петр и не узнал своего голоса.

– Чего? Продать тебя? Да ни к чему, конечно. Это я так, чтобы ты понял: ссориться нам незачем.

– Я и так понял. Только не по мне все это. Не хочу я.

– Не хочешь – не надо, – вмешался Николай. – А хвост задирать нечего, ободрать могут.

– Ну, ладно, – Раздолин примирительно обнял Звонцова за плечи, – Не будем ссориться напоследок. Просто ты поможешь еще разок, и все. Понимаешь, завтра ехать, а в кармане кот наплакал. А насчет того, что говорили, забудь. Ничего не будет, это я тебе обещаю.

Они поднялись и вышли на улицу. Около завода уже никого не было. Петр посмотрел на часы, висевшие на перекрестке, у трамвайной линии, и у него остро заныло где-то под ложечкой. Вот, и сходил в театр… Раздолин перехватил его взгляд.

– Время еще есть, успеем. Да ты не робей, все будет чисто. Дело – верняк, без ошибки. Я уже говорил с барыгой – тысяча на брата обеспечена.

Звонцов не ответил. Что ж, он пойдет с ними еще раз: выбора нет. Конечно, деньги он не возьмет, с него хватит. Им овладело какое-то странное безразличие. Он представил, как сегодня опять поздно придет домой, шарахаясь дорогой от случайных прохожих, как дома заскрипят половицы под его ногами. Уж скорее бы, что ли…

* * *

Вера Сизова ни на минуту не сомневалась, что ей придется участвовать в патрулировании как полноправному члену дружины. Так хотелось настоящей, живой работы, дежурить с ребятами у кинотеатров, в парке, на трамвайных остановках!

Вере вспомнилось, как однажды к ним домой в новогодний вечер пришел отцовский знакомый с женой. Они немного опоздали и появились, когда уже все сели за стол. Громоздкий, с широкими плечами и короткой красной шеей, знакомый шумно возмущался.

.– Вы понимаете, нам сходить, а на передней площадке встал какой-то пьяный. Стоит и никого не пускает. Кондукторша уж его уговаривает и так, и эдак, а он уперся и ни в какую. И куда только милиция смотрит!

– А вы попробуйте улицу перейти в неположенном месте, – поддержал его кто-то из гостей, – живо узнаете, куда она смотрит. Никому тогда даже в голову не пришло, что здоровый, сильный мужчина даже один, без посторонней помощи, спокойно мог бы справиться с подвыпившим буяном.

Теперь все стало по-другому: люди с каждым днем все больше понимали силу общественного воздействия, все чаще вмешивались, обрывая какого-нибудь забулдыгу или разошедшегося подростка. Особенно усилилась активность населения после выхода постановления об участии трудящихся в охране общественного порядка и образовании народных дружин.

…На общем собрании института, когда было принято положение о народной дружине и избраны штаб и командиры отрядов, аспирант Молоков, избранный на этом же собрании командиром дружины, предложил создать при дружине агитационную группу для работы с населением.

– Конечно, участие в патрулировании, обеспечение на участке необходимого общественного порядка – это наша первейшая обязанность, – говорил Сергей, обращаясь к собравшимся в зале дружинникам. Именно по этой стороне нашей работы и будут в первую очередь судить о дружине, о том, какую пользу она приносит. Но этого еще мало. Основная работа, не столь заметная, трудная, порой даже неблагодарная, начинается потом. Вот задержали, например, какого-нибудь забияку. А что он собой представляет, как будет вести себя дальше, когда вернется домой из нашего штаба или милиции? Мы обязаны это знать. Больше того, мы должны помочь такому человеку, если еще не поздно.

Сергей остановился, переводя дыхание, и Вере показалось, что он посмотрел в ее сторону.

– Когда мы поднимем общественность, создадим вокруг такого нарушителя мнение коллектива, чтобы он все время чувствовал на себе десятки, а то и сотни вни-мательных, требовательных глаз, когда он станет сознательным членом общества и это произойдет с нашим участием, вот тогда лишь мы с полным основанием сможем сказать, что не напрасно взялись за эту ответственную работу. К товарищам, которые должны войти в агитационную группу, следует предъявлять совершенно особые требования. Вдобавок ко всем качествам дружинника, о которых здесь так много говорилось, наши агитаторы должны выработать у себя особый такт, умение говорить с людьми, настойчивость в проведении воспитательной работы. А это у нас получается еще не всегда.

Кандидатов в агитационную группу оказалось много, но потом решили остановиться на семи. И надо же так случиться, что одной из первых в списке оказалась Вера. Она хотела было выступить с самоотводом, но вовремя одумалась. После того, что говорил о работе группы Сергей, об отказе не могло быть и речи. Самбы Молоков сказал: «Испугалась. Эх, а я-то думал…» А чтобы он думал о ней плохо, Вере совсем не хотелось. Так или иначе, а с оперативной работой ей пришлось распрощаться.

Первое время после собрания Вера с завистью глядела на ребят, собиравшихся в штабе перед выходом на дежурство.

Вот раскроется дверь, выпуская боевые пятерки, и дружинники разойдутся по участкам, вооруженные юношеской нетерпимостью к отвратительному наследию прошлого, еще омрачающему порой нашу жизнь, которая с каждым днем становится все краше и полнее.

…А ей пока приходилось раз в неделю дежурить в штабе, ожидая, что появится нужда в агитационной группе. Честно говоря, поначалу она здорово сомневалась в необходимости создания при дружине специальной группы агитаторов. Главное, чтобы люди поняли, что поступают некрасиво, увидели, что и окружающим небезразлично их поведение. А с этой задачей дружинники спокойно справятся и сами.

Однако со временем выяснилось, что работа в агитационной группе вовсе не была таким легким делом, как Вере показалось с первого взгляда…

Однажды она сидела в штабе, перелистывая журнал, в котором дежурные по штабу вели учет задержаний. В коридоре послышался топот нескольких ног, и Вера, закрыв журнал, повернулась к двери. На пороге появился небольшого роста неряшливо одетый человек вместе с двумя дружинниками из пятерки Архипова. Из кармана потрепанных брюк задержанного высовывалось горлышко бутылки. Человек часто дышал, на его красном с мутными глазами лице было выражение растерянности и неподдельной обиды.

– Вот, задержали в магазине, – сказал один из ребят, – лез без очереди за водкой, толкнул женщину. Когда задержали, стал выражаться, ну, и руками размахивал.

– Составим протокол, – Володя Звягинцев, дежурный по штабу, поднялся из-за стола и подошел к задержанному. – Ваша фамилия?

– Петров, Николай Степаныч Петров, товарищ начальник, – человек торопливо начал хлопать по карманам, – документы вот только дома оставил. Да меня тут каждый знает, небось, сорок лет безвыездно… А протокол, зачем протокол? Что я такого сделал, пусть вон они скажут!

На него было жалко и неприятно смотреть, и Вера отвернулась.

– Дай-ка сюда журнал, – протянул к ней руку дежурный. – А вы садитесь. Ваш адрес?

Когда все формальности были закончены, Звягинцев повернулся к Вере.

– Может быть, прямо сейчас и сходишь по адресу. Ребята тебя проводят. Заодно проверишь, не наврал ли гражданин. А его мы пока задержим, кстати, и фото возьмем на память, так сказать, для первого знакомства.

Гражданин не соврал. Когда Вера поднялась по лестнице двухэтажного деревянного дома, ей показали дверь в конце небольшого, заставленного корытами и сундуками коридора. Стучать пришлось долго. Наконец, дверь открылась, и пожилая женщина пропустила Веру в комнату.

– Чего еще надо? – она всмотрелась в Веру маленькими глазами и запахнула на груди старенький халат.

– Я из народной дружины, – Вера оглянулась, ища глазами стул, но передумала и осталась стоять. – Дело в том, что ваш муж…

Казалось, женщина ничего не понимала.

– Да вы поймите, – девушка даже покраснела, – он ведь уже был выпивши, что же с ним было бы после второй бутылки. И потом он ругался, толкнул женщину!

– Ну, и что! Да тебе-то какое дело? Тоже мне выискалась… Своего вон заведи, да смотри за ним!

– Ну, знаете, если все так будут рассуждать… Придется, видно, сообщить в милицию, пусть с ним там поговорят, если вы не хотите.

– Да ты погоди, не кипятись, молода еще. Где он у вас там? Сейчас я.

Женщина накинула на плечи висевшее на гвозде в углу комнаты пальто, взяла со стола ключи.

– Пойдем, что ли.

Дорогой они молчали. Вера не знала, стоило ли брать жену Петрова в штаб, как к этому отнесется Звягинцев. И вообще, что-то она делала не так, воспитательной работы явно не получилось. Но Петров, видимо, придерживался другого мнения. Увидев жену, он вобрал голову в плечи и часто заморгал.

– Так вот ты где, орелик, – женщина не обратила на находившихся в штабе дружинников никакого внимания. – А я-то, дура старая, поверила! Значит, на вторую смену остался, сверхурочные зарабатывать. Вот, я тебе покажу, образина!..

– Я попрошу вас потише, – Володя Звягинцев отложил в сторону авторучку. – Присядьте, пожалуйста.

– Да некогда мне тут рассиживаться, не в гостях, – она снова повернулась к мужу. – Стыда у тебя нет, вот что я скажу. Тоже герой, на баб с кулаками лезет, пропойца несчастный. Ну, я тебе покажу, вот придем домой.

Женщина неожиданно заплакала.

– Господи, ну, за что наказание такое! У всех мужья, как люди, а этот… Вы уж его приструните, сил моих больше нет.

Петров сидел, опустив голову, видимо, окончательно уничтоженный всем происходящим, и пристально смотрел себе под ноги.

– Что ж, гражданин Петров, задерживать вас больше не будем. Можете идти, – Звягинцев подошел к двери и распахнул ее настежь. – Пожалуй, на первый раз сообщим только на работу, но предупреждаю, если опять будете вести себя недостойно, вами займутся милиция и суд.

Когда дверь за Петровыми закрылась, Володя посмотрел на Веру и рассмеялся.

– А здорово ты ее допекла, человек аж весь кипит. Что ни говори, ведь совестно перед людьми за такого муженька. Ну, на первое время я за него спокоен. А там, месяца через два, может быть, тебе опять к ним зайти, как ты думаешь?

Сизова не ответила. Некрасивое, в морщинах, покрасневшее от слез лицо жены Петрова стояло перед ее глазами, и она не могла отделаться от неясного чувства какой-то вины. Вины перед человеком, так неласково ее встретившим, ревниво охранявшим от посторонних глаз свою, неудачно сложившуюся жизнь. Нет, она обязательно должна пойти туда еще, и не раз, иначе какой же она дружинник. Но говорить с людьми надо не так, совсем не так, сегодня она это очень хорошо поняла.

Постепенно у Веры вошло в привычку два-три вечера в неделю проводить в штабе. Дома стала бывать редко, и из-за этого как-то даже произошел серьезный разговор с отцом.

С каждым днем дружина отнимала все больше и больше времени, и скоро Вера почувствовала, что эта живая работа, требующая непосредственного общения – с людьми, захватила ее целиком.

На следующий день после неприятного разговора с отцом Вера решила остаться вечером дома, чтобы как следует позаниматься иностранным языком. Она разложила на столе тетради и словарь, открыла учебник. Мать, сидя в кресле, вышивала, отец по обыкновению просматривал газету. Вера так увлеклась переводом, что даже не услышала, как в дверь постучала соседка.

– Верочку к телефону. Молодой человек спрашивает.

Звонил Молоков.

– Ты что поделываешь? А, ну, ладно. Да нет, я так, ничего особенного. Просто сегодня не вышли двое. Вот я и подумал, ты все просилась в патруль, так что, если хочешь?..

– Хорошо, я сейчас. В штаб приходить?

– Лучше в штаб. Мы тут сделали кое-какую передвижку, так что участок выясним позже. Ну, давай, а я еще позвоню Грибанову, он должен быть дома.

Когда, запыхавшись от быстрой ходьбы, Вера пришла в штаб, там уже был Грибанов. Гиревик-тяжеловес, часто выступавший на городских соревнованиях от общества «Энергия», Костя был в институте заметной фигурой. Он никогда не злоупотреблял своей силой, но / когда в институте проводились вечера и его ставили у дверей, за порядок можно было не беспокоиться.

– Так вот, друзья, – Молоков взял Веру за плечо. – Сейчас девять часов. Вы пойдете вдоль набережной к мосту, что напротив церкви. У моста будете к половине десятого. К этому времени туда подойдут другие, это Сварзин, с третьего курса, Калашников и одна девушка, из деканата. Они идут от кинотеатра, по линии трамвая. Участок – от кино до института, окончание дежурства – одиннадцать тридцать. Вопросы будут? Да, старшим назначен Сварзин. Ну, счастливо.

Вечер был пасмурный и гулять по набережной было несколько прохладно. Грибанов предложил Вере пиджак, но она отказалась: неудобно, дежурство все-таки.

На набережной было пустынно, движение на ней было небольшим, так как и транспорт, и пешеходы обычно предпочитали соседнюю улицу, которая вела прямо к метро и была лучше освещена. Кроме того, неподалеку от моста уже полгода строился семиэтажный дом из трех секций, одна из которых недавно была заселена. Площадка, на которой строился дом, была завалена разнообразным строительным мусором, и охотников ходить через нее было мало.

Проходя мимо дома, Вера закинула голову, считая растущие этажи.

– Смотри, Костя, уже пятый появился. А Юрка говорил, что они и к праздникам не успеют.

Грибанов не ответил, а когда Вера повернулась к нему, легонько придержал ее.

– Постой-ка, не торопись. Видишь, вон там, у забора.

– Что? – Вера посмотрела, куда указывал Грибанов, но ничего не увидела.

– Машина.

– fly, и что, – она пожала плечами.

– А что ей здесь делать? Она стоит как раз напротив ворот, – размышлял вслух Грибанов. – А они наверняка закрыты. 11 потом, кто же из дома пойдет сюда через весь этот мусор, когда можно выйти сразу на улицу.

– Ты думаешь… – начала было Вера и широко открытыми глазами посмотрела на задумавшегося Костю. – А может, позвонить в милицию?

– Ну вот, сразу уж и в милицию, – Грибанов почесал затылок. – А проверить бы, вообще, не помешало.

– Так пойдем спросим, кто они такие. Там же кто-то курит. Видишь, выбросили папиросу.

Яркий огонек вылетел из окна машины и, описав дугу, упал у самого забора.

– Кстати, вот и повод, – Вера потянула Грибанова за рукав. – Тут и так намусорено, а они еще добавляют.

– Не спеши, – Костя все еще колебался. – А может, они ждут кого. Подождем и мы.

Вера не успела ничего ответить, так как за забором послышалась возня и царапанье рук по дереву. Затем что-то мягко шлепнулось на асфальт, и на заборе, шагах в пяти от них, появился темный силуэт. Человек легко спрыгнул и нагнулся, разыскивая упавший сверток.

Костя сжал Веру за руку.

Щелкнул замок открываемой дверцы, и из машины навстречу фигуре со свертком вылез второй человек.

– Заснули вы там, что ли? – Человек из машины не скрывал своего раздражения, – Я уж полпачки выкурил, а они все возятся. Поехали.

– Ага. Там наворочено черт-те что, чуть ногу не сломал. Дай закурить, что ли…

– В машине покуришь, – говоривший нагнулся, – Давай сюда. Порядок?

– Вроде…

Грибанов отпустил Верину руку и перевел дыхание.

– Нет, пожалуй, не то. Видно, просто заехали не с той стороны. Новоселы, что с них возьмешь.

– Наверное, – Вера тоже успокоилась. – Жулики так громко бы не говорили. Ну, пойдем.

Они двинулись вперед и поравнялись с машиной в тот момент, когда один из разговаривавших сел в машину и устраивался там на заднем сиденье, а другой открыл багажник и, светя карманным фонарем, стал пристраивать в нем переброшенный через забор и белевший в темноте сверток.

_ А окурки бросать все-таки не стоит, – неожиданно для себя вдруг сказала Вера. – Тем более непогашенные. Забор-то деревянный, понимать надо.

Человек, стоявший у машины, повернулся, от его резкого движения из багажника выпало что-то белое, похожее на перевязанные крест-накрест подушки.

– Да и через забор лазить тоже ни к чему, – Грибанов, как всегда неторопливо, вступил в разговор. – Мало ли что можно подумать. Вот вы, видно, торопитесь, а ведь можете и опоздать.

– Это почему же? – говоривший расставил ноги и заложил руки в карманы кожаной куртки. Это был среднего роста ладно скроенный парень лет тридцати, от всего облика которого веяло уверенностью в себе и спокойным достоинством.

Грибанов медлил с ответом, рассматривая лежащий у ног парня и смутно белевший в темноте тюк.

– Что это у вас?

– Это? Подушки. А вам, собственно, к чему?

– Да так… – Костя что-то обдумывал. – Знаете что. Я, пожалуй, попрошу вас немного нас проводить. Тут недалеко. Вон, видите, мост.

– Чего? – парень в кожанке тихо рассмеялся. – Вот шутник! С девкой, что ли, остаться боишься?

– Придумайте что-нибудь поумнее, – сказала Вера внезапно зазвеневшим голосом, – А пока предъявите документы. Мы – народная дружина.

Как бы в ответ на эти слова дверца машины открылась, и из машины осторожно вылез человек, незадолго перед этим передавший парню в кожанке вещи. Он не стал подходить к разговаривающим, а тихонько, бочком отошел от машины в сторону на несколько шагов. Повернувшись к нему, Вера на минуту отвела взгляд от собеседника Грибанова и в тот же миг услышала заставивший ее похолодеть противный, шмякнувший звук.

Вобрав голову в плечи, парень в кожанке, не размахиваясь, тяжело ударил Грибанова. Вера невольно зажмурилась, увидев, как Костя покачнулся, однако он удержался на ногах и, успев схватить нападавшего за руку, стал ее выворачивать.

Впоследствии Вера никак не могла вспомнить по порядку, как произошло то, о чем еще долго говорили потом в институте. Видимо, Костя не совсем еще пришел в себя после удара, потому что парню удалось вырваться. Тяжело дыша, он отскочил в сторону, и Вера увидела, как в руке у него появилось что-то, тускло блеснувшее в неверном свете фонарей. Не помня себя от ужаса и ненависти, она изо всех сил вцепилась в отведенную чуть назад руку и повисла на ней всем телом. Последнее, что Вера почувствовала, были чужие жесткие пальцы, сдавившие ей шею так, что лицу сделалось горячо и стало трудно дышать. В следующее мгновение пальцы у нее на горле разжались, и она ударилась головой о мостовую, отброшенная сильной рукой.

* * *

«Дело», о котором говорил Раздолин, действительно оказалось довольно несложным. Проехав несколько остановок, они сошли с трамвая, и Раздолин исчез, оставив их с Николаем около какого-то магазина. Закурив, Звонцов отвернулся от насупленного Николая, что-то бурчавшего сквозь зубы, и стал разглядывать прохожих.

Из раздумья его вывел тяжелый толчок.

– Садись, – Николай кивком показал на остановившуюся около них «Победу», – поехали.

Они устроились на заднем сиденьи, машина плавно тронулась с места. За рулем «Победы» сидел Раздолин.

– Заседание, посвященное разбору предстоящей операции, объявляю открытым, – Раздолин закурил и выбросил спичку в окно машины. – Информационное сообщение сделает уважаемый товарищ Коля.

Николай хмыкнул.

– На повестке дня – «скок», другими словами кража, – начал он в тон Раздолину, – место совершения – набережная Яузы. Ясно?

– Пока нет, – Звонцов осторожно отодвинулся от Николая и повернулся к окну.

– Ничего, поймешь, – Николай не выдержал намеченной Володькой манеры разговора. – Твое дело такое: приедем на место, станешь, где покажу. Никуда не отходить, понял. Вот так. Там один получил квартиру, а сам на даче, жиры нагуливает. Я поднимусь по лестнице пустой, без чемодана. И такой же уйду. Ясно.

Петр начинал понимать.

– А если нас застукают? – он поймал себя на том, что начал говорить их языком, и невольно покраснел.

– Это исключено, – небрежно бросил Раздолин, осторожно объезжая переходившего улицу прохожего. – Все продумано до мелочей. Николай берет шмотки и выкидывает их в окно. Завернет там в ковер, одеяло, ну, что помягче. Ты их подбираешь и ко мне. Я буду на набережной у спуска.

Звонцов вздохнул.

– Ну, что ж, попробуем.

– Только без фокусов, – покосился на него Раздолин. – Стоять, как гвоздь, и никаких. Теперь так: двор там пустой, захламленный, народа не бывает. Окно крайнее, на третьем этаже. Когда оно откроется, зажжешь спичку. Если кто будет рядом – переждешь.

Николая высадили около большого дома, часть которого еще находилась в лесах. Он посмотрел на часы и небрежной походкой направился к крайнему подъезду. Подождав, пока хлопнула парадная дверь, Раздолин развернул машину и повел ее в объезд. Остановились на набережной, неподалеку от гранитного спуска к реке.

– Смотри, – Раздолин вышел из машины и огляделся. – Видишь, вон, сразу над забором. Балкончик и рядом окно. Сейчас через забор, и там. Только без шума. Встанешь шагах в пяти, и смотри. Как откроется окно, закуришь. Да спичку подержи подольше. Кстати, папиросы давай сюда. Одной обойдешься. Ну, валяй.

Он подставил широкую спину, и, слегка подтянувшись, Звонцов через минуту оказался на условленном месте.

С реки тянуло сыростью. Петр поднял воротник пиджака, засунул руки в карманы. Стоять одному посредине темного и разрытого вдоль и поперек двора было неуютно и немного жутко: все время чудилось, что за ним кто-то наблюдает, укрывшись за насыпанной неподалеку грудой битого кирпича. Он хотел было обойти эту загадочно темневшую кучу, чтобы посмотреть, что за ней находится, но вспомнил слова Раздолина и остался на месте.

Наконец, слегка стукнув форточкой, наверху открылось окно. Петр напряг зрение и увидел в темном оконном проеме силуэт с чем-то белым в руках. Спрятав в ладонях коробок, он чиркнул спичкой и держал колеблющийся неверный огонек до тех пор, пока пальцам не стало горячо. Большой белый узел мягко стукнул в двух шагах от него, и Петр, оглянувшись, в несколько прыжков достиг забора.

Передав сверток Раздолину, он забился в угол машины и, переведя дыхание, дрожащими пальцами стал разминать папиросу. Чиркнув спичкой, Петр уже собирался жадно затянуться, когда услышал снаружи негромкий разговор.

Сердце стучало так громко, что он не разобрал первых фраз, и только сказанные звонко и требовательно слова «Мы – народная дружина» отчетливо и ясно дошли до его сознания.

Первые секунды он сидел неподвижно, машинально продолжая разминать папиросу, и немного пришел в себя, когда она лопнула и табак просыпался ему на колени. Почти не отдавая себе отчета в том, что он делает, Звонцов нажал дверную ручку и вылез из машины. Он почувствовал неодолимое желание, целиком и сразу им овладевшее, – забиться куда-нибудь в темноту, подальше от этого места.

Он успел сделать несколько шагов, когда услышал странный звук, заставивший его обернуться.

В двух шагах от машины, схватившись руками за голову и слегка пошатываясь, стоял высокий парень, а Раздолин, кряхтя от усилий, отдирал от себя худенькую девушку, повисшую у него на руке.

Наконец, это ему удалось, и он отбросил девушку, которая, тихонько охнув, свалилась на мостовую. Но высокий, видимо, уже успел оправиться от удара и бросился на Раздолина, схватив его за поднятую над головой руку. Тяжело дыша, они топтались на месте, постепенно отходя от машины в сторону, где, затаив дыхание и прижавшись спиной к холодному парапету набережной, стоял Звонцов.

Резко повернувшись, Володька вывернулся из рук своего противника, и тут Петр увидел, что в руке Раздолина был нож. Володька стоял к нему спиной, и Петр видел его крепкую, идущую прямо от затылка шею, медленно уходившую в приподнятые перед броском плечи.

«Волк»… – успел подумать Звонцов и, прежде чем сообразил, что делает, ударил Володьку в висок, собрав в этот удар всю тяжесть своего крепко сбитого тела.

…Домой в эту ночь он так и не пришел. Не появился он и на следующий день. А вечером, когда его мать и сестра, измученные неизвестностью и бесплодным ожиданием, сидели в комнате, в дверь с улицы негромко постучали. Нюрка первая бросилась к двери и широко ее распахнула.

На пороге стояла небольшого роста худенькая девушка в легкой кофточке, одетой на платье.

– Звонцов здесь живет? – увидев мокрое от слез лицо девочки, вошедшая немного смутилась. – Давайте познакомимся. Меня зовут Вера. Я из народной дружины.

* * *

Телефонный звонок из парткома помешал Ивану Николаевичу Курдюмову закончить установку нового токарного станка. Когда табельщица позвала его к телефону, он велел рабочим подождать и поспешил в дальний угол цеха, где за стеклянной перегородкой помещалась его конторка.

Звонил Шестаков, секретарь парткома.

– Ну, как? – у Шестакова после фронтового ранения, задевшего легкие, был глуховатый, с придыханием голос, и, чтобы лучше слышать, мастер плотно прижал к уху холодный эбонит трубки. – Поговорили?

– Поговорили… – в дверь конторки просунулась голова Катюши Ивановой, но Курдюмов сердито нахмурился, и голова исчезла.

– На чем порешили?

Иван Николаевич откашлялся.

– Да как тебе сказать… Так вроде, с ходу ничего не решить. Разобраться бы надо.

– Так. А что же вам мешает?

– Да ничего, – мастер был зол с самого утра, и звонок Шестакова только подлил масла в огонь. – Разобраться надо, вот что. Дело-то, сам знаешь… И потом, няньки здесь ему, что ли?

– Так… – Шестаков помолчал, и Иван Николаевич отчетливо услышал в трубке неровное секретарское дыхание. – Значит, столько лет парень был у нас на глазах, и все было в порядке. И ты его еще в комсомол агитировал…

– Ну, было.

– Было? Так. И вот этот самый парень, оказывается, вор. Что же, значит, ошибался Курдюмов? Ты с какого года в партии?

– С двадцать четвертого… – мастер еще не понимал, куда клонит Шестаков, и насторожился. – А ты это к чему?

– Да так. И коллектив тоже ошибся? Хотел принять вора в бригаду коммунистического труда… Так, что ли?

Дверь конторки снова скрипнула. На этот раз в ней показался Егоров. Он постоял на пороге и решительно опустился на табурет.

Иван Николаевич снова откашлялся. В горле что-то в самом деле запершило.

– Ну, что ты меня пытаешь? И так тошно!

– Я думаю… – Шестаков помедлил, видимо, подбирая слова. – Ну, а мне не тошно, как ты думаешь? Ты вот в него верил, а я, а завод – в тебя, в коллектив цеха. Что же, и мы тоже ошиблись?

Мастер не ответил. Он отвел руку с трубкой в сторону, потом машинально положил ее и поднялся. Не обращая внимания на привставшего с табуретки Егорова, толкнул дверь и вышел в цех.

Что же, все-таки, теперь делать с Петькой Звонцовым? Бывали в цехе случаи, когда кто-нибудь из ребят приходил на работу выпивши, иногда случались прогулы, но такое… И, главное, с кем?

Сегодня в обед, собравшись в цехе, чтобы обсудить поступок Звонцова, многие высказывались за то, чтобы взять Петра на поруки. Он тогда резко воспротивился против такого решения, считая его непродуманным и поспешным. Кто его знает, может, ошиблись в парне, проглядели, что он собой представляет.

Правда, в глубине души Курдюмов не хотел в это верить, но он никогда не принимал решения, не взвесив все «за» и «против». А тут дело серьезное: если коллектив поручится за Звонцова, он должен быть уверен, что его доверие не будет обмануто.

Из невеселого раздумья мастера вывел появившийся опять Егоров.

– Иван Николаевич, я хотел вам сказать, тут девушка пришла, насчет Звонцова. Говорит, ее Шестаков направил.

– Какая еще девушка? Вот дался им всем этот Звонцов! Наказание господне… Где она там?

– Здравствуйте, – девушка, оказывается, стояла рядом. – ^ из народной дружины. Моя фамилия Сизова.

– Здравствуйте… – мастер оглянулся на оставленный станок и махнул рукой. – Пойдемте, что ли. И ты, Василий, тоже.

В конторке не было третьего стула, и Егоров пристроился на стоявшем в углу ящике.

– Знакомьтесь. Это Егоров, комсорг наш, – Курдюмов вынул жестяную коробочку и стал свертывать самокрутку. – Что скажете?

– Я хотела бы узнать, что вы решили в отношении Звонцова? – Вера покосилась на самокрутку толщиной в добрый палец, которой мастер осторожно водил по высунутому языку. – Вы ведь должны были сегодня собраться? Я немного задержалась в прокуратуре.

– Вот как? – Иван Николаевич задержал руку с зажженной спичкой. – Ну и что?

– Там склонны выделить дело Звонцова в отдельное производство. Дело в том, что двое, которые были с ним, это опытные рецидивисты, оказывается, их давно разыскивают.

– Ну? – Егоров даже привстал, – А Петька?

– Что Петька? – Курдюмов, наконец, раскурил самокрутку и смахивал с колен тлеющие крошки. – Телок твой Петька, вот кто. Какой из него рецидивист?

– Вот-вот. И потом, он во всем признался. А один из шайки тогда скрылся, его разыскивают.

– Ну, а второй?

– Второй? – Вера вспомнила бандита в кожанке и невольно поежилась. – Второй, говорят, болен. Тогда в отделении, куда их привели, мы думали, что он прикидывается. Он даже сидеть не мог, все валился…

Егоров недоверчиво хмыкнул.

– Так сразу и заболел?

– Я ведь рассказывала в парткоме. Когда тот, второй, его фамилия Раздолин, выхватил нож, Звонцов ударом сбил его с ног.