Текст книги "Фея Семи Лесов"

Автор книги: Роксана Гедеон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Там будет много дам и кавалеров, которые вас, дитя мое, возможно, поразят вольностью своего поведения и раскованностью манер, а может быть, и откровенной распущенностью. Там будет много благородных юношей, чья молодость пока не позволяет им правильно оценивать жизнь и относиться к девушкам, подобным вам, с достаточной сдержанностью. Поэтому вы, дочь моя, должны быть всегда начеку. Держитесь всегда скромно, будьте молчаливы – такое поведение наиболее естественно в вашем возрасте. Разумеется, ваше происхождение и состояние подняли вас на достаточную высоту, и вы не можете не знать об этом, но в данном случае это может вам только помешать. Ведите себя так, будто вы самая низкая в этом собрании. Это помешает вам насладиться праздником, но поможет сохранить чистоту.

Вздыхая, я пообещала помнить все поучения наставниц и вести себя так, чтобы не запятнать чести святых сестер из обители святой Екатерины. Рука для поцелуя была милостиво мне протянута, я неохотно приложилась к ней и, благословленная настоятельницей, получила отпуск на две недели.

В Бель-Этуаль мы ехали под надзором старой тетушки мадам де л'Атур. Она беспрестанно жаловалась на мигрень, нездоровье, неудобства и невиданную для сентября жару, но, как ни старалась, испортить мне путешествия не смогла. Меня приводили в восторг и огромная, обитая изнутри шелком карета, и кованый сундук с первым в моей жизни гардеробом – в монастыре мне полагалось лишь белое платье с нарукавниками. Мне была навязана в подруги моя кузина Люсиль, племянница моей мачехи – глупейшее создание с завитыми белокурыми кудряшками, придававшими ей сходство с овцой. Она была на год старше меня, но мне и некоторые младшие воспитанницы монастыря казались интереснее. Несмотря на строжайшие приказания старой маркизы обращаться с кузиной вежливее, я сидела к Люсиль вполоборота, мало разговаривала, а если и разговаривала, то с крайне вальяжным видом.

Бель-Этуаль встретил меня сверкающим золотым кружевом дубов, резнолистых кленов и лучезарных берез, пламенеющим в багрянце листьев белым замком, распахнутым навстречу сотням гостей, засыпанными листвой аллеями и увядающими ноготками на клумбах. Вне себя от радости, выскочила я из экипажа, с удовлетворением отмечая, что он ничуть не хуже десятков других, подъезжавших к крыльцу замка. Все здесь было прелестно: и замок, и парк, и озеро, и сам прием гостей. Бель-Этуаль был владением графа де Водрейля – единственным, которое он еще не успел прокутить. На крыльце замка приезжих аристократов чинно встречал престарелый отец жениха, его дородная почтенная матушка, целый выводок некрасивых длинноносых сестер – их у графа было семеро.

Я рассеянно сделала реверанс – именно так, как учили в монастыре! – и была несказанно удивлена, когда старый граф, улыбнувшись и пощекотав мою руку седыми усами, поцеловал кончики моих пальцев. Я впервые удостоилась подобной чести, и даже то, что оказал мне ее совсем неромантичный старый аристократ, не умаляло моего изумления. К счастью, я заметила, что подобная честь является обычной для всех аристократок, и не выказала своего удивления. Люсиль ходила, покраснев до ушей, спотыкаясь и держась неестественно прямо, словно проглотила аршин. А я даже не знала, куда мне податься… Здесь, на свадьбе, у меня не было пока знакомых, а коротать время в обществе старой тетушки мне не хотелось. И я бесцеремонно удрала от нее.

У меня на платье был крошечный кармашек, откуда я то и дело доставала прелестную вещицу – маленькое венецианское зеркало, инкрустированное сапфирами. Это был подарок отца, очень мне пригодившийся. Пристально вглядываясь в отражение, я с удовлетворением наблюдала сияющее от гордости личико с легким золотистым загаром и ярким румянцем, сверкающие черные глаза, кристально чистые, как воды здешнего озера, длинный белокурый локон, щекочущий шею, и голубой бант, ниспадающий с волос на щеку. Оставалось только сожалеть, что нельзя разглядеть мое пышное платье из тафты, парчовый пояс, обхватывающий тоненькую талию, и легкие туфельки, застегивающиеся крест-накрест перламутровыми пряжками.

Я чинно сидела среди взрослых дам, сложив на коленях руки и скромно опустив глаза. Здесь было много интересного. Кроме нарядов аристократок, внимание привлекали юноши лет шестнадцати, одетые в военную форму, – отпрыски знаменитых фамилий, казавшиеся мне тогда взрослыми и достаточно привлекательными.

– Что ж, принца можно поздравить, – сказала голубоглазая графиня де Субиз, – он долго искал себе наследницу, но нашел как раз то, что и следовало.

– Незаконнорожденная, – недовольно проговорила какая-то старуха в чепце, брезгливо поджимая губы.

– Вы, тетушка, безнадежно старомодны.

Длинноносая дама в кресле, с небрежно уложенными ореховыми волосами, по нечаянности уронила веер, и я уж было наклонилась поднять его. Вместе со мной за веером наклонился и черноглазый красивый щеголь лет двадцати восьми. Его пальцы нахально обхватили мое запястье, он на мгновение резко притянул меня к себе и, тут же отпустив, громко расхохотался.

– Господи Иисусе, девчонка свежа, как бутон розы! От нее пахнет ягодами и парным молоком – дивный запах, сударыни! Боже, что это будет за женщина, когда немного пообщается при дворе!

– Ваше высочество, вы говорите нескромности, – пропищала сестра жениха.

Я покраснела, услышав, что щеголя называют «ваше высочество». Наверно, это брат короля граф д'Артуа.

– Вас всегда тянет на все зеленое, – лениво произнесла длинноносая дама. – Вы уже забыли об истории с герцогиней?

Забыли, как ее муж преследовал вас по всем злачным местам Парижа? Не трогайте этого ребенка, принц. Ее отец еще более свиреп, чем герцог.

Принц небрежно махнул кружевным платком и с улыбкой посмотрел на меня.

– Вы чертовски прелестны, мадемуазель! Я уверен, что в нашем монастыре вас учат совсем не тому, чему следовало бы.

Я обеспокоенно теребила оборку платья, прекрасно понимая, что все это не должна выслушивать порядочная девушка. И наставления матери Элодии уже не показались мне такими скучными…

– Чему меня следовало бы научить, ваше высочество? – спросила я, поднимая глаза.

Я сидела у самой балюстрады террасы, на чудесном изогнутом в стиле рококо стуле, ветерок шевелил мои широчайшие юбки, и чувствовала себя очень уверенно.

– А знаете ли вы такую науку – Любовь, моя прелесть? Я пожала плечами.

– Сомневаюсь, принц, чтобы вы могли открыть мне в этой науке что-то новое. – Мой голос прозвучал вызывающе.

Графиня де Субиз ахнула. Дамы быстро и изумленно переглянулись и принялись хохотать, обмахиваясь платками.

– Т-с-с! – прошептала баронесса де Монбазон, прикладывая палец к губам. – Сюда идет ее отец.

Действительно, на террасу медленно поднимался принц де Тальмон, которого я уже привыкла считать отцом. Я внимательно скользнула по нему взглядом: ему было сорок шесть лет, он был строг и изящен и, можно сказать, еще вполне красив. Но гораздо больше внимания привлекала дама, которую он вел под руку, знаменитая маркиза де Бельер. Самая красивая женщина во Франции – так говорили о ней. Двадцатипятилетняя, пепельноволосая, зеленоглазая, она ослепляла своей перламутровой прозрачной кожей, исполненными прелести чертами лица и гибкой стройной фигурой и была, пожалуй, единственной среди аристократок, на которую мне так хотелось быть похожей.

И вместе с тем я ощутила странную гордость моим отцом. До сих пор я чувствовала к нему лишь равнодушие и робость. Своей ледяной сдержанностью он повергал меня в трепет. И теперь, заметив, как дамы заметно приглушали голос, увидев приближение моего отца, я осознала, какой он все-таки большой вельможа.

– У него потрясающая любовница, – услышала я шепот баронессы де Монбазон.

– Он выбрал себе настоящую богиню, господа.

Я вздрогнула и опустила глаза. Мне казалось даже, что я побледнела. Представлять отца в роли любовника было невыносимо и отвратительно. Он подошел, ласково потрепал меня по щеке, но я заметно отстранилась, избегая его прикосновений. Неприятный осадок остался в душе от этих разговоров.

– Девочка моя, я так рада вас видеть, – музыкальным голосом произнесла маркиза де Бельер. – Могу вас поздравить, вы совсем не похожи на итальянку, настоящая француженка.

Я знала, что это наивысший комплимент, какой только аристократка может сказать девушке, еще не бывавшей в свете. Но у меня почему-то потемнело в глазах.

– И тем не менее я итальянка, – произнесла я сдавленным голосом, – и считаю, что итальянки гораздо порядочнее француженок.

Отец усмехнулся и взял меня за руку.

– Сюзанна, моя дорогая, я думаю, будет лучше, если вы прогуляетесь по парку вместе с Тьерри.

Тьерри д'Альзак, восемнадцатилетний лейтенант, молча протянул мне руку. Я быстро положила ладонь ему на локоть. Тьерри почти понравился мне, к тому же я спешила удалиться из этой компании.

– Пойдемте, мадемуазель, – с улыбкой сказал он мне, – там, в парке, идет чудесная игра в волан.

Я подняла на Тьерри глаза. Он смотрел на меня и улыбался. Взгляд его был прикован к моим губам, а рука легко, не переходя границ приличия, сжимала мои пальцы. И хотя он вел себя в высшей степени любезно и сдержанно, я ощутила тайный страх от того непонятного, что он ко мне почувствовал, и того, что возбуждали во мне его прикосновения.

– Пойдемте, – пролепетала я беспомощно, – я согласна. Я уже сама себе казалась наивной и маленькой, настоящим ребенком, сопоставляя опыт Тьерри, приобретенный при дворе, и свою крошечную жизнь, не столь богатую событиями.

– Можно, я будут называть вас Сюзанной?

– А так принято? – спросила я краснея. – При дворе?

– Ну, разумеется! Это принято среди молодежи. Знаете, Сюзанна, если именовать друг друга только сударынями да сударями, жизнь будет слишком холодной.

Что ж, он уже начал обращаться ко мне по имени, и я не стала возражать.

Смеркалось. Мы с другими молодыми парами долго играли в волан – так долго, пока белые платья девушек не стали выделяться в темноте светлыми пятнами, а на небе не засияли первые осенние звезды. Со стороны дворца доносились громкая музыка и смех. Ближе к полуночи ожидался фейерверк. Но молодежь не тянулась к взрослым. Игра в волан кончилась, лишь когда Люсиль подвернула ногу, и другие барышни стали опасаться того же. Но вот в воздухе стало витать ощущение легкого флирта. Юные кавалеры нежно сжимали девушкам пальцы, скользили руками по талии, заставляли их вскрикивать и дуться. Приличия оставались незыблемыми, однако парочки медленно разбредались по осенне-золотому парку, кое-где украшенному иллюминацией.

Трещали цикады. Дубовые листья ласково шуршали под ногами. По обе стороны аллеи в кустах жасмина сверкали светлячки. Рука Тьерри мягко скользнула на мою талию, и от этого тысячи томных волн разошлись по всему телу. Словно сквозь туман, вспомнила я поучения матери Элодии и, превозмогая себя, решительно отстранилась.

– Что это с вами, сударь? – спросила я строго. Он рассмеялся.

– Ничего. Сколько вам лет, Сюзанна?

– Пятнадцать, – сказала я, набавив себе год. – Ну и что?

– Скоро вы будете при дворе, а я уеду. Меня отсылают в Вест-Индию.

– О мадонна, неужели так далеко? – Я вспомнила Антонио. Он тоже уехал туда.

– Не печальтесь, – ласково сказал он, сжимая мою ладонь в своей горячей руке. – Вы и так осчастливили меня. Ни один дворянин на сегодняшнем празднике не был кавалером такой красивой дамы.

– А как же маркиза де Бельер? – спросила я, вспыхнув. Это первый услышанный мною комплимент.

– Но ведь вы такая молоденькая. Сядем! – умоляюще произнес он, увлекая меня к скамейке. – Сядем, прошу вас, Сюзанна!

Спотыкаясь в темноте и чувствуя, как в легкие туфли набиваются камешки, я дала себя увлечь куда-то, где смутно белел абрис беседки. Было свежо, и я почти продрогла. Рука Тьерри, опустившаяся на мое полуобнаженное плечо, обожгла меня огнем. Я стала вырываться.

– Сюзанна, ну, я прошу вас! – молил он, удерживая меня. – Клянусь, я не сделаю вам ничего дурного. И пальцем не пошевельну без вашего разрешения…

Я успокоилась, слыша этот умоляющий тон и не чувствуя укоров стыдливости. Тьерри был так послушен и любезен. Закрыв глаза, я слушала рассказы юноши о его жизни в Париже, которые он шептал мне просто в ухо, щекоча губами шею и завитки волос.

– Хотите, я вас поцелую? – спросил он вдруг. Я глубоко вздохнула, обдумывая это предложение, но не произнося ни слова. Мне пришло в голову, как чудесно будет похвастаться в монастыре таким приобретенным опытом. Все девчонки будут завидовать…

Мое молчание было воспринято как согласие, и мой кавалер, не раздумывая долго, повернул мое лицо за подбородок к себе и припал губами к моим губам.

«Отвратительно», – вот была моя единственная мысль. Этот мокрый поцелуй просто мерзок. Я вырвалась, вытирая губы рукой.

– Прекратите это, Тьерри д'Альзак! – закричала я разгневанно, топая ногами. – Вы просто чудовище! Да, чудовище!

Мой гнев был прерван громким залпом. Я подняла глаза и вскрикнула от восхищения. На бархатном фоне темного неба вспыхнули тысячи светящихся комет, мириады сверкающих вспышек – настоящий звездопад! Розовые, голубые, желтые и белые огненные звезды устремились в небо, расцветая там в гигантские яркие цветы, которые росли, освещая сад, описывали блестящую дугу и с шипением таяли в ночной темноте.

– Это так красиво, – прошептала я, опираясь на руку Тьерри.

Зрелище фейерверка было великолепным. Казалось, что я еще никогда не видела ничего подобного.

– Это сделано с помощью нашего полковника, – не без гордости произнес Тьерри.

Он довел меня до дворца и откланялся, еще раз попросив прощения. Отец, увидев меня, сразу приказал идти спать.

– Никаких танцев! – твердо и сурово заявил он на мои просьбы. – Что еще за танцы в вашем возрасте? Извольте отправляться спать! Завтра утром вас отвезут в монастырь.

Я тяжело вздохнула. Вот так всегда. Черт бы побрал этот монастырь! И как можно спать в то время, когда десятки пар кружатся в изящном котильоне под блистательную музыку Перголезе. Я легко узнавала даже звучащие арии – «Ночь, бесконечная ночь» и «Глубокие бездны Тенара» из оперы-балета Рамо. А танцевала я так хорошо, словно моим учителем был сам Марсель. И с такими познаниями мне приходилось идти спать!

Эти два дня, проведенных в Бель-Этуаль на свадьбе Терезы, были призваны целых два года служить пищей для воспоминаний в монастыре. Тысячи раз я рассказывала о своей поездке монастырским воспитанницам. А обитель святой Екатерины опостылела мне настолько, что я почти забросила занятия, за что монахини были вынуждены меня наказывать – не давать сладкого к обеду.

Я знала, что в монастыре мне предстоит пробыть еще два года – так сказал отец. До тех пор, пока мне не исполнится шестнадцать. А там мне найдут жениха и представят меня ко двору.

Но тогда мне казалось, что два эти года никогда не пройдут.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
БРЕТОНСКАЯ ПОМОЛВКА

1

Первого мая 1786 года мне исполнилось шестнадцать лет. Я стала взрослой девушкой, которой уже пора думать о замужестве и появляться в свете.

Белокурые волосы посветлели и стали ярко-платиновыми с золотым отливом. Они все так же вились и этим причиняли мне немало беспокойства, выбиваясь из прически. Не изменились только глаза – остались такими же агатово-черными с загадочной янтарной золотинкой, и кожа – она нисколько не посветлела и была матово-смуглой, словно светящейся изнутри. Я удивлялась, глядя в зеркало, такому сочетанию: светлые волосы и словно опаленная солнцем кожа.

Я была довольна своим сложением: не нужен был корсет, талия составляла всего двадцать дюймов. Мне не приходилось пришивать к лифу оборки и рюши, чтобы зрительно увеличить грудь: две прелестные выпуклости и так хорошо облегались тканью платья. Форму моих рук даже настоятельница монастыря находила восхитительной. У меня была гибкая талия, маленький размер ноги и легкая походка… Эти качества удовлетворяли даже мое избалованное тщеславие. И вместе с тем я была слишком нежна и совсем не подготовлена к жизни – настоящее тепличное растение. Что ж, как говорится, la verginella é simile alla rosa[38]38
  Девушка подобна розе (итал.).


[Закрыть] и не всегда é in si bel corpo più cara venia.[39]39
  В прекрасном теле прекраснейшая душа (итал.; из Т. Tacco).


[Закрыть]

Нельзя сказать, что я стыдилась своей прошлой жизни. За шесть лет в монастыре мне сумели внушить уважение совсем к другим вещам – благородству, изысканности, аристократизму. Я стала другой, и все мои надежды отныне были связаны с той средой, где вращался мой отец.

После Мари у меня не было настоящих подруг. Наша дружба с Терезой основывалась лишь на дружбе наших родителей. К тому же она уже была замужем и имела ребенка. Мы с ней изредка переписывались. Что касается Мари, то я получила от нее лишь одно письмо: она писала, что стала актрисой «Комеди Итальенн» и учит итальянской язык. Вообще, письмо было грустным. А после она замолчала.

В последний год пребывания в монастыре меня уже не донимали занятиями и чистописанием; я занималась в основном музыкой и танцами, а свободное время проводила за книгами, потому что в город нас выводили крайне редко. Монахини даже не ведали, какие богопротивные сочинения хранятся у них в библиотеке. Сестра Урсула, в обязанности которой входила слежка за чтением монастырских воспитанниц, с трудом прочла «Фландрские войны» кардинала Бентивольо и «Историю Рима» Тита Ливия; к остальным книгам она не прикасалась, и мы читали все, что нам заблагорассудится. Надо сказать, что такого количества непристойных романов мне не приходилось встречать нигде, кроме как в обители святой Екатерины: гривуазные сочинения Кребильона, изображающего любовные приключения Людовика XV, «Монастырский привратник» аббата Латуша, до такой степени насыщенный эротикой, что у юных воспитанниц краснели уши; чувственная поэзия Дора, непристойные сонеты и картинки Аретино, скабрезности «Комического романа» Поля Скаррона, поэма Роббе де Бовезе, посвященная сифилису, любовные рассказы маркизы де Тансен, удивлявшие еще и тем, что их автор в прошлом была монахиней, и многое, многое другое… Ни в каком ином месте монастырские воспитанницы не прошли бы такой школы чувственности, нигде бы их сознание не развратилось так рано и так мощно. Мы ходили в белоснежных платьях, символизирующих девичью чистоту, опускали глаза и легко заливались стыдливым румянцем, но душой ни одна из нас уже не была невинна; все разговоры по ночам, все мечты и шутки были отмечены печатью сильного и раннего интереса к мужчинам и тайнам будущего замужества.

Но монахини, позволив нам развратиться душевно, зорко следили за тем, чтобы мы остались чистыми физически. То место, через которое можно было удрать в город, заметили, и был нанят сторож, следивший за тем, чтобы никто не перелез через стену; все письма, приходившие в монастырь, тщательно прочитывались, и, в случае обнаружения там чего-то нескромного, виновница сурово наказывалась. Нам не разрешались свидания ни с кем, кроме родителей и братьев, да и эти свидания чаще происходили через прутья решетки. Среди нас были девушки, уже помолвленные с молодыми людьми, но даже им не разрешалось свидание. Монахини получали много денег за обучение и хотели, чтобы у их заведения была хорошая репутация. Но даже эти строгости не всегда помогали. Однажды нас поразила весть о том, что хорошенькая рыженькая Констанс де Ронфи-Кедиссак, которую прочили в жены графу де Лораге и которой едва исполнилось пятнадцать, во время каникул забеременела и была увезена отцом в деревню для сокрытия позора.

Впрочем, в монастырской библиотеке было достаточно и моралистических сочинений Люкло и Ларошфуко, вполне приличных любовных романов вроде Шодерло де Лакло «Опасные связи» и «Манон Леско» аббата Прево… Были и тягучие, размеренные сочинения Ричардсона, живописавшего прелести семейной жизни, основанной на долге и добродетели, и более живые «Письма мисс Фанни Бетлер» Риккобони. Свободно лежало еретическое сочинение аббата Дюлорана «Жизнь и приключения кума Матье», антикатолические эскапады Вольтера, откровения Руссо и Дидро.

Но, как бы там ни было, монастырь святой Екатерины надоел мне безумно. Я выезжала отсюда только дважды – и это за шесть лет! Мне хотелось на свободу, в свет, в люди. Я была привлекательна, и хотела, чтобы это оценили юноши. Наконец, перед Сюзанной де ла Тремуйль, дочерью генерала королевской лейб-гвардии принца де Тальмона, простирались необозримые возможности, и ока не могла оставаться к ним равнодушной.

Мой шестилетний плен в монастыре закончился, и я могла, наконец, бросить в сторону противное белое платье с фолетте из собственноручно вывязанных кружев. Теперь я могла носить что угодно, делать любую прическу, примерять любые драгоценности, и неожиданно обнаружила, что я необычайно богата: и нарядов, и бриллиантов у меня было пропасть.

Но не роскошь, а свобода в буквальном смысле вскружила мне голову. Отныне никто надо мной не стоял, и мать Элодия не была для меня начальницей. Мадам де л'Атур везла меня из монастыря в Париж, к отцу. Еще во время пребывания в монастыре мне подарили чудесную белую лошадь; я назвала ее Стрелой ч теперь отправилась в Париж верхом. Вокруг цвела весна… Весь воздух был пропитан весенними ароматами цветущей примулы и жимолости, под голубыми соснами раскинулся пышный ковер черники, по влажным берегам ручьев зеленел донник, и расцветал красивым сиренево-розовым цветом игольчатый вереск. Над алыми, розовыми, изумрудными и травяно-зелеными коврами весны пронзительно голубело небо…

Я была молчалива и погружена в себя. Впервые в жизни у меня появилось ощущение, что все вокруг – деревья, небо, сама земля – что-то требовательно шепчут мне, и этот шепот проникает в кровь, в каждую пору тела… Трепетное волнение завладело мной. Я томно вздрагивала при каждом резком оклике, мой сон стал беспокойным, и под глазами залегли тени. Совершенно неожиданно в памяти всплывали полузабытые картины детства: рука незнакомого синьора на талии матери, Аполлония в объятиях Антонио… Прочитанные непристойные романы заставляли меня стыдиться этого, замечать в своих сокровенных мечтах черты испорченности, греховности. Я мечтала о любви, об ее тайнах, и не могла не признать, что такие мечты приятны. В снах, в грезах я часто видела человека, которого могла бы полюбить, – то ли юношу, то ли мужчину; он представлялся мне в образе сильного мужественного аристократа с иссиня-черными кудрями до плеч и – непременно – синими глазами… Правда, его лица я не могла представить четко, но была уверена, что, встретив его в жизни, тотчас узнаю.

Маркиза де л'Атур не могла понять, что со мной; да я и сама вряд ли это понимала. Вероятно, это был голос материнской крови, которой во мне, безусловно, было больше, чем крови отца; эта кровь будила меня к любви раньше, чем это, возможно, следовало бы, будила настойчиво и круто, как когда-то разбудила и юное тело Джульетты Риджи, Звезды Флоренции.

В Париже мы остановились в гостинице «Парнас», так как наш особняк был еще не до конца подготовлен. В гостинице я должна была встретиться с отцом и его женой, мадам Сесилией. Теперь я прекрасно понимала, почему меня увезли из Тосканы: у принца была жена, но не было детей, и я показалась наиболее подходящей кандидатурой на место наследницы. А наследница была очень нужна, чтобы необозримые владения принцев де Тальмонов после смерти последнего из них не перешли к королевскому домену. Уже давно, без моего участия, были оформлены бумаги об удочерении.

Отец долго разглядывал меня, а потом с улыбкой заметил: то, что он видит, превзошло все его ожидания. В ответ на мою радостную кокетливую улыбку он с изяществом придворного кавалера поцеловал мне руку, похвалил мои манеры и сказал, что решил представить меня ко двору лишь в ноябре, когда начнется зимний сезон. В виде подарка ко дню рождения в мое распоряжение были отданы бело-красный замок Сент-Элуа и куча платьев, сшитых у самой Розы Бертен, а в придачу – горничная для услуг. Мое тщеславие было полностью удовлетворено, и я решила уехать из Парижа, чтобы побыть в замке.

– Весьма правильное решение, Сюзанна, – заметил отец, – побудьте там несколько месяцев; свежий воздух сделает ваш цвет лица еще лучше, и вы будете самая красивая.

Правда, из любопытства я решила остаться в столице еще на несколько дней, ведь раньше я никогда не бывала в Париже и, признаться, долго не могла уловить его прелести. Шумные, грязные улицы, бесчисленные экипажи, запруженные народом бульвары производили на меня не совсем приятное впечатление. Сама застройка города казалась мне беспорядочной; вспоминая восхитительную гармонию, царившую в природе Тосканы, и суровую симметрию монастыря, я не сразу могла понять своеобразную красоту Парижа. Помнится, даже воздух города показался мне ужасным, а Сена – грязной, как сточная канава.

Что меня радовало, так это то, что здесь было очень много привлекательных молодых людей. Я замечала, что многие из них оглядываются и провожают взглядом наш экипаж, и мне это казалось забавным, хотя, вполне возможно, они интересовались не мной, а гербом де ла Тремуйлей де Тальмонов, сиявшим на дверце кареты. Тем не менее каждое утро я тщательно одевалась и занималась своим туалетом, стараясь всякий раз менять платья: сегодня – изумрудно-зеленое, отделанное брабантскими кружевами, завтра – бледно-лавандовое из тафты с голубыми разводами, послезавтра – платье из бархата цвета опавших листьев с атласными аппликациями по подолу… Мне хотелось нравиться, хотелось, чтобы все находили меня хорошенькой, но я помнила, что буду представлена ко двору лишь в ноябре, и старалась вести себя сдержанно.

К счастью, ко мне была приставлена горничная, полностью удовлетворявшая мое любопытство. Ее звали Маргарита Дюпюи. Она долго служила моей мачехе, часто бывала в Версале и знала все без исключения версальские сплетни. Маргарита часами могла рассказывать мне о том, каков из себя король, чем увлекается королева и сколько у нее было любовников, как ведут себя дамы при дворе и правда ли то, что адюльтер в Версале считается обычным делом.

Я легко и на удивление быстро привязалась к Маргарите. Ей было пятьдесят два года; плотная, дородная, румяная, она тем не менее знала толк в нарядах и модах и обладала хорошими познаниями насчет того, как молодым аристократкам следует вести себя в обществе. Что мне особенно нравилось, так это то, что она не была ханжой и мое легкомыслие и кокетство только приветствовала. Из разговоров с ней я могла почерпнуть истинные сведения о жизни в Версале – не те замшелые догмы, которыми меня пичкали в монастыре. Возможно, отец, приставляя ее ко мне, именно на это и надеялся; не думаю, что он хотел, чтобы в свете я показалась наивной и набожной дурочкой.

В Париже у меня не было знакомых; кучер возил меня просто так, для прогулки: например, вдоль набережной Сен-Поль мимо казармы Слестэн и Собора Парижской Богоматери, потом через мост Дамьетт на другой берег Сены и вдоль набережной Сен-Луи и отеля «Ламбер», затем через Иерусалимскую улицу на Змеиную… Потом назад на набережную, через нее – на площадь Шатлэ и улицу Сен-Дени. Этот маршрут я изучила прекрасно и, можно сказать, уже начала узнавать Париж.

Был конец мая 1786 года, Франция ожидала разрешения королевы от бремени. Я слышала, что в связи с этим обстоятельством слегка приутихли версальские грандиозные празднества. И мне было особенно приятно, что, когда я вернусь в Париж, они вспыхнут с новой силой и, таким образом, я увижу их во всей красе.

Париж удивил меня не только своим обликом и воздухом. 31 мая, проезжая с отцом и маркизой де Бельер мимо ворот тюрьмы Консьержери, я была удивлена собравшейся толпой и, потянув за шнур, приказала кучеру остановиться. Отец, любезничая с маркизой, даже не заметил этого. Я с неприязнью оглядела эту парочку: и в моем обществе не считают нужным скрывать свои отношения!

– Да вы посмотрите, что здесь происходит! – воскликнула я.

Отец оторвался от белоснежной ручки маркизы и выглянул в окно.

– Великолепно, – пробормотал он, – авантюристка взошла на эшафот. Взгляните, Соланж, эту Ламотт секут розгами.

Маркиза с любопытством выглянула в окно. Толпа приветствовала казнь громкими криками.

– А к чему ее приговорили?

– К наказанию розгами и клеймению… Ну, а потом, разумеется, к пожизненному заключению в Сальпетриере.

– Ах, – воскликнула я, – неужели это та самая авантюристка, что замешана в истории с ожерельем королевы?

Эту историю знала вся Франция. Каждый толковал ее по-своему. Еще в монастыре я слышала, что некая Ламотт и знаменитый маг Калиостро задумали присвоить ожерелье, сделанное еще Людовиком XV своей любовнице графине Дюбарри. Для своего мошенничества они избрали глупца и простофилю, кардинала де Рогана. Пользуясь тем, что он страстно желал заслужить любовь королевы, они якобы пообещали ему устроить это дело. Ламотт прикинулась ближайшей подругой Марии Антуанетты, хотя на самом деле и в глаза ее не видела, передавала кардиналу фальшивые письма королевы, а один раз даже устроила ему с ней «свидание». Кардинал был счастлив, особенно тогда, когда мнимая королева попросила его на свое имя купить ей фантастическое ожерелье – с тем, чтобы она постепенно вернула долг… Он выполнил все, что у него просили… Когда мошенничество открылось, ожерелье уже было разобрано на камни и продано в Англии. Тем не менее жулики оказались в тюрьме, Калиостро выслан из Франции, а к ничего не подозревавшей королеве прилип шлейф выдумок и сплетен…

– Да, – отозвалась маркиза, – это та самая Ламотт.

– А правда ли то, что она из королевского рода Валуа?[40]40
  Валуа – династия, царствовавшая во Франции в нач. XIV – кон. XVI в. Одно из ответвлений династии Капетингов.


[Закрыть] Принц откинулся на подушки, равнодушно пожал плечами.

– Дорогая, как вы можете верить подобной чепухе? В конце концов, если двести лет назад король Карл IX и оставил какое-то потомство, то нынче это не имеет никакого значения…

Со смешанным чувством сострадания и любопытства я вглядывалась в глубь двора Консьержери, слышала душераздирающие женские визги и стоны. Женщина что-то кричала, кого-то обвиняла… Я с ужасом заметила, что, когда палач в красной маске нагнулся над осужденной, держа в руке раскаленное железо для клеймения, женщина вдруг рванулась в сторону, выгнулась дугой в руках подручных палача, и железо с размаху опустилось не на ее плечо, а на грудь.

– Туанетта тоже в этом замешана, – уверенно произнесла маркиза. – Вот увидите, Ламотт просто покрывает ее грешки. Вскоре этой авантюристке устроят побег, в Сальпетриере она просидит недолго, будьте уверены.

– Как знать, дорогая Соланж, как знать, – проговорил отец, целуя руку маркизы.

Я лишь спустя некоторое время поняла, что Туанеттой она называет королеву.