Текст книги "Садовник"

Автор книги: Родриго Кортес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Он ясно запомнил, что гость пообещал всем быструю смерть, после которой все Эсперанса попадут в самый настоящий Эдем и увидят Золотые, вероятно, те самые, райские Ворота, Панамский канал и заводы Форда.

Себастьян не знал и половины этих слов, но он слышал главное слово – «повесить» – и понимал, что гость из Эдема настроен более чем серьезно. Он представил себе длинный ряд повешенных на деревьях за шею домочадцев Эсперанса и заскулил. Он не хотел, чтобы они уходили в Эдем так быстро; он вообще не хотел, чтобы они уходили!

В поисках хоть какой-нибудь подсказки Себастьян бросился под кровать, вытащил отцовскую шкатулку и открыл ее. Сдвинул в сторону четыре оставшиеся купюры по сто песет каждая, колоду карт с голыми грешницами и вытащил завернутую в чистую тряпицу Библию. Открыл и долго шевелил губами; он знал, что именно так поступает сеньора Тереса, когда ей трудно.

Но легче почему-то не становилось.

Тогда он достал фотографию матери с пятью прожженными сигаретой отверстиями и оставшуюся от сеньоры Долорес сплетенную из ее черного олелкового платья длинную косичку и подумал, что они обе, должно быть, уже в раю.

Себастьян не знал, как так получается, что умерший человек попадает на небо, но именно это всегда говорил падре Франсиско, а затем и падре Теодоро, а они были очень умные люди. Он снова схватил Библию, принялся энергично шевелить губами и вдруг вспомнил недавний рассказ падре Теодоро.

Задумавший постепенно пересказать убогому сыну садовника всю священную книгу, падре Теодоро совсем недавно поведал ему, как так вышло, что господь дал Иакову, а вместе с ним и всему народу еврейскому новое имя.

Конечно, Себастьян понимал не все. Он, к примеру, так и не разобрался, зачем господу было нужно бороться с Иаковом всю ночь до рассвета.

И уж тем более он не понимал, почему Всемогущий бог запросил пощады. Зато четко усвоил, что именно с тех пор Иакова стали звать Израиль, что означает «Борющийся с Богом»!

И тогда его осенило.

Себастьян быстро сложил свои сокровища обратно в шкатулку, побежал к дому Эсперанса и залег в зарослях вишни. Он умел ждать.

***

Никогда прежде начальник полиции так не ошибался в своих ожиданиях. Ибо сеньор Ансельмо Эсперанса сделал все мыслимое и немыслимое, чтобы поставить пришедших на званый ужин представителей власти в двусмысленное положение.

Пил он много, охотно смешивая местное вино с привезенным из Аргентины ромом и купленным по распоряжению полковника хорошим французским коньяком. И вскоре, и без того слишком шумный и бесцеремонный, стал буен и несдержан на язык.

– Кому вы служите, Рауль?! – патетически вопрошал сеньор Ансельмо.

– Народу… – не растерялся алькальд.

– Какому народу?! Прислуге?! Я вас правильно понял?! Очнитесь, Рауль! Вы не можете служить прислуге! Это она обязана служить вам! Хотя бы потому, что вы ей платите!

– Но ведь они тоже испанцы… – пытался возразить алькальд.

Сеньор Ансельмо захохотал.

– То, что они едят ваш хлеб и живут на вашей земле, еще ничего не значит! Ваши лошади тоже это делают; они даже два десятка испанских слов понимают, но вы же не вводите их в сенат!

Мигель поднялся из-за стола. Он был взбешен.

– Прошу извинить меня, господа.

– О! Начальник полиции уже не выдержал… – издевательски отметил сеньор Ансельмо. – Или вы сами… из этих?

«Спокойно, Мигель… – сказал себе начальник полиции. – Тебе еще только международного скандала не хватает…»

– Так, что… из этих? – поняв, что зацепил лейтенанта за живое, с интересом наклонил голову сеньор Ансельмо. – Кухаркин сын?

– Угадали, – с достоинством наклонил голову Мигель. – И если бы не уважение к хозяевам дома, вы, сеньор Ансельмо, эту ночь провели бы в камере, где вам и место.

Гость захохотал, и Мигель, едва удерживаясь от того, чтобы не наговорить резкостей, вышел из-за стола и стремительно сбежал вниз по ступенькам. Собственно, все Эсперанса были достаточно категоричны в оценках и бесцеремонны в обращении, но этот превосходил своих родственников на голову.

– Подождите, лейтенант! – встал и, хромая, побрел вслед за оскорбленным гостем хозяин дома.

– Да, полковник, – обернулся Мигель.

– Я вас очень прошу, не уходите, – с явным трудом преодолевая себя, попросил сеньор Хуан Диего Эсперанса. – Этого болвана я сейчас же отправлю спать, а вы мне нужны.

– Но, полковник…

– Я вас очень прошу, – напряженно посмотрел ему в глаза старик. – А если вам нужны мои извинения, то примите их…

Мигель шумно вздохнул, сокрушенно покачал головой и глянул в сторону дома. Перебравшего сеньора Ансельмо уже уводили под руки прочь по прогибающемуся от такой тяжести дощатому полу террасы.

***

Себастьян ждал. Он видел, как сбежал по ступенькам, а затем, яростно шевеля губами, вернулся назад в дом полицейский и как сеньора Ансельмо под руки протащили по террасе и провели во флигель.

Себастьян неслышно скользнул следом и встал в зарослях лещины напротив открытого настежь окна.

Гость из Эдема явно еще не все сказал и время от времени порывался вернуться в дом, но, кажется, уже понимал, что есть риск просто не дойти. Себастьян видел, как яростно он принялся избавляться от одежды, а затем, как был, совершенно голый, выскочил во двор и опорожнил желудок прямо на клумбу ночных фиалок. Затем, шатаясь, вернулся во флигель, и все стихло.

Себастьян напряженно думал. Он понимал, что прогонять божьего посланца обратно в Эдем нужно немедленно, прямо сейчас, пока он ослаблен выпитым. Его отец тоже резко сдавал в скорости и силе, когда «перебирал». Но мальчику было страшно. Себастьян понятия не имел, как сумел ветхозаветный Иаков продержаться в борьбе с богом целую ночь, и отдавал себе отчет, что ему, едва достающему гостю до груди, будет намного сложнее, чем легендарному предку народа Израиля.

Он тяжело вздохнул и скользнул к окну.

Гость лежал на большой господской кровати на животе, раскинув огромные руки и ноги в стороны – такой же голый и мясистый, как те грешницы с колоды отцовских карт. Себастьян даже на секунду засомневался, а из Эдема ли он, тем более что никаких крыльев на спине у гостя не было, но почти сразу же вспомнил привезенный в дом эдемский цветок, множество обещаний быстрой переправки в самый настоящий рай, руки его затряслись, а в груди заклокотал огромный горячий комок.

Он знал, что гостя следует срочно отправить туда, откуда он пришел, и что в доме Эсперанса никто, кроме него, этого не понимает. Но точно так же он знал, что ни бочки с винным спиртом, ни двухметровой ямы во флигеле нет и быть не может.

«Повесить…» – мелькнуло у него в голове, и пересохшее горло сжалось так, словно его захлестнула петля.

Себастьян заставил себя несколько раз вдохнуть и выдохнуть, развернулся и, преодолевая нешуточное сопротивление трясущегося тела, отправился домой.

«Надо повесить, – мысленно твердил он запомнившееся слово. – Надо повесить…»

***

Даже после того, как сеньора Ансельмо увели, в гостиной долго еще висела гнетущая тишина, прерываемая только лязгом вилок о фарфор. Но в конце концов полковник взял инициативу на себя.

– Прошу извинить, господа, за поведение моего отвратительно воспитанного племянника, – тяжело вздохнув, начал старик, – и прошу меня выслушать.

Алькальд, прокурор со своим юным заместителем и Мигель уткнулись в тарелки. Слышать, как извиняется сам сеньор Хуан Диего Эсперанса, было невыносимо, а видеть это – и вовсе немыслимо. И только лейтенант Диего Дельгадо оставался невозмутим.

– Дело это чрезвычайной для меня важности, – продолжил полковник, – и боюсь, что положение серьезнее, чем я полагал ранее.

Алькальд, прокурор со своим юным заместителем и Мигель разом насторожились и дружно повернулись к хозяину дома, и только лейтенант Диего Дельгадо продолжал как ни в чем не бывало смаковать коньяк.

– Сегодня я получил третье письмо с угрозами физического уничтожения всей моей семьи.

– Как?! – вскочил Мигель. – И вы молчали?! Оно у вас?!

Полковник молча кивнул и подал знак замершему в дверях дворецкому. Тот мгновенно исчез и вскоре вернулся с тонкой кожаной папкой в руках.

– Я никогда не был паникером, – снова произнес старик. – Но, признаюсь, последнее письмо меня встревожило.

Мигель требовательно протянул руку и взял у полковника папку. Открыл и впился глазами в аккуратно выведенный на мятой желтой бумажке текст.

«Полковник, земля не твоя, а наша. Хочешь жить – уезжай. Вместе со своими выблядками».

Мигель прикусил губу. Письмо было написано простовато, но вот со знаками препинания был полный порядок. Как если бы человек из средних слоев пытался выглядеть простолюдином. Почерк скорее мужской. Бумага оберточная, но хорошая, возможно, из кондитерского или бакалейного магазина. Батраки в такие не ходят.

– Это самое первое, – прервал тишину полковник. – Там дальше еще есть.

Мигель кивнул, передал письмо алькальду и взял вторую записку. Почерк был тот же.

«Уберайся из города, полковник. А то начнем убевать, и ты умрешь паследний».

Мигель хмыкнул. Он уже видел, что ошибка в слове «последний» сделана специально. Тот, кто писал письмо, уже начал машинально выводить «о» и вспомнил, что нужно ошибиться, с опозданием.

– Писал человек грамотный, – вслух отметил Мигель, передал записку алькальду и взял в руки третий, и последний, листок.

«Срок истек, – было написано на большом квадратном листе оберточной бумаги. – Сиводня готовься».

– Что скажете? – напряженно поинтересовался полковник.

Мигель прокашлялся.

– Скажу, что это не ваши арендаторы писали, – тихо произнес он.

– А я вот в этом не уверен, – со скандальной ноткой в голосе возразил старик. – И я буду просить власти в лице алькальда нашего города сеньора Рауля Рохо защитить мою семью от преступных посягательств этой мрази!

– Но, Хуан… – попытался возразить алькальд.

– Да! – сварливо выпалил старик. – И если понадобится привлечь армию для наведения порядка, то привлекайте!

До этого сохранявший полную невозмутимость армейский лейтенант Диего Дельгадо поперхнулся и вытаращил глаза.

– Мне нужен приказ из Сарагосы… Да и то…

– Так добейтесь! – вскочил полковник. – Вы на это и поставлены!

Офицер растерянно смотрел на алькальда, тот – на прокурора, а прокурор, совсем уже беспомощно, – на Мигеля.

– Давайте сделаем так, сеньор Эсперанса, – поднялся Мигель. – Вы соберете всех своих родственников в одной части дома, скажем, на втором этаже, а я установлю в дверях полицейский пост. И лучше начать прямо сейчас. Где у вас телефон?

***

Спустя каких-нибудь пять-шесть минут Себастьян сообразил, что нужной веревки у него нет. Он никогда не видел удушения, но зато видел, как у рыбаков срывается форель, и понимал, что веревка должна быть достаточно крепкой, чтобы выдержать вес такого большого тела.

Он перевернул весь сарай, отыскал несколько толстых колючих джутовых веревок, но они были уже стары, изрядно прогнили и годились только на то, чтобы подвязывать лианы.

В другой ситуации он дождался бы следующего дня и взял бы нужную веревку на кухне или у дворецкого, но сегодня все было иначе. Себастьян прекрасно слышал, как страшный гость пообещал забрать всех в Эдем немедленно.

Себастьян молитвенно сложил руки и поднял подбородок.

– До-ооэ-сс… – выдавил он, искренне надеясь, что сидящая на небесах старая сеньора что-нибудь подскажет, и тут же подскочил от осенившей его догадки.

Он сунул руку под кровать, снова вытащил отцовскую шкатулку и схватил сплетенную из черного шелкового платья покойной косичку. Попробовал на разрыв и счастливо рассмеялся: эта косичка могла выдержать очень много!

Он стремительно задвинул шкатулку обратно под кровать и помчался к флигелю, но на подходе остановился и внимательно осмотрел дом. В гостиной все еще горел свет, но зато остальные окна были тихи и темны.

Себастьян стремительно пересек открытое пространство у самого дома и приник к стене. Из открытого окна флигеля доносился густой, сочный храп. Он заглянул в окно. Гость, абсолютно голый, лежал на спине, свесив огромную руку с кровати, и храпел.

Себастьян тихо вспрыгнул на подоконник и в следующую секунду был внутри.

Гость пошевелился и перестал храпеть. Себастьян замер.

Гость зачмокал губами, застонал, попытался повернуться на бок и не сумел. Себастьян врос в пол и вдруг подумал, что бог может обидеться.

Он совершенно точно знал, что в прошлый раз, когда утонул отец, богу это понравилось. Недаром же падре Франсиско с такой уверенностью сказал, что без воли божьей и волос с головы не упадет, но сейчас…

Гость снова захрапел, и, стиснув зубы, Себастьян решительно шагнул вперед. Узнать, на чьей стороне бог, можно было, только начав действовать.

Он продел шелковую косичку сквозь отливающие лунным серебром металлические прутья спинки кровати, накинул ее на полное, белеющее в темноте горло и потянул удавку на себя.

Храп оборвался. Гость задергался, всхлипнул, начал шарить рукой, но достать врага сквозь прутья не мог. Себастьян напрягся и с силой затянул удавку со своей стороны прутьев.

Гость мычал, хрипел, дернулся еще раз и стал сползать с кровати на пол. Себастьяна рвануло, потащило вслед, как нечто почти невесомое, прижало лицом к прутьям, но удавки он не выпустил.

Огромное пухлое теплое тело заходило на кровати ходуном. Гость беспорядочно сучил руками и ногами, сдвинул мягкий марокканский ковер, а потом его ноги замолотили по полу с такой силой, что где-то рядом стеклянно задребезжала посуда. Себастьян скрипел зубами, но удавки не отпускал, как вдруг огромный мужчина протяжно замычал, подался назад, ударился головой в никелированные прутья спинки и начал шарить рукой. Коснулся волос Себастьяна…

Сил у него уже не оставалось. Огромная белая рука задрожала, и гость из Эдема захрипел и смолк. Стало настолько тихо, что у Себастьяна даже зазвенело в ушах. Он немного подождал и медленно ослабил хватку. Наполовину свисающее с кровати огромное тело поползло вниз и с глухим стуком повалилось на ковер.

Себастьян засмеялся, затем жалобно всхлипнул и снова засмеялся… Он чувствовал небывалое облегчение, может быть, оттого, что все закончилось, но скорее потому, что теперь семье Эсперанса ничего не угрожало.

Он стащил с толстой шеи гостя и сунул за пазуху шелковую удавку, неожиданно громко икнул и махом перевалился через пустую кровать. Приник к окошку, прислушался, вскочил на подоконник и в следующий миг уже бежал по прохладной влажной земле к террасе. Как можно тише взбежал по гулкой деревянной лестнице на террасу, нашел стоящий на маленьком столике эдемский цветок и так же стремительно вернулся обратно. Пару секунд постоял над неподвижным телом, а потом выдернул райское растение из горшка, ударил комом земли об пол, переломил цветок пополам и кинул его на большую белую обнаженную спину.

Он знал: теперь они оба вернутся в рай – и гость, и его цветок.

***

Полковник Эсперанса извинился перед гостями, провел Мигеля в кабинет и встал у окна, делая вид, что не слушает переговоры начальника полиции со своим дежурным, когда на лестнице, ведущей на второй этаж, послышался странный шум.

Полковник нахмурился; он не любил, когда ему мешали, но уже через несколько секунд недовольство сменилось тревогой, – шум был каким-то странным и напоминал шаги.

– Я знаю, Альварес, сколько у нас людей, – недовольно произнес в телефонную трубку начальник полиции. – И что теперь? Ты меня учить будешь? Нет? Вот и хорошо! Чтоб через полчаса были. Да, через полчаса…

Полковник прислушался и настороженно привстал из-за стола: шаги, или что это было, не имели четко выраженной ритмики, как если бы по лестнице, поочередно переступая, крались один-два человека.

– Спасибо, барышня, – произнес Мигель и повесил трубку телефона на рычаг.

По спине полковника прошел холодок; он слышал подобные звуки в Марокко много лет назад – в ту ночь местное воинственное племя едва не вырезало всю его казарму, но он, тогда еще лейтенант, вовремя проснулся.

– Что случилось? – встревожился начальник полиции, и полковник приложил палец к губам, рывком выдвинул ящик стола, достал подаренный племянником наваррский кинжал и бесшумно скользнул к двери. Встал рядом и замер.

В этом городе, в самом сердце Испании, ему нечего было бояться, но полковник никогда не верил внешней видимости спокойствия и, может быть, только потому и выжил, пройдя через две кровопролитных войны.

Мигель потянулся к кобуре и досадливо крякнул: он и забыл, что отправился в гости без пистолета. А звуки тем временем приближались.

Полковник медленно обнажил сверкнувшее в отблеске электрической лампы лезвие и затаил дыхание. Дверь скрипнула и медленно подалась вперед. Он изготовился, и едва неизвестный ступил на паркетный пол кабинета, рванул дверь на себя до отказа и взмахнул кинжалом.

Перед ним никого не было…

– Господи! – удивленно выдохнул за его спиной Мигель. – Что с вами?

Полковник сдавленно крякнул и, краем глаза увидев шевеление внизу, опустил взгляд.

У его ног на четвереньках стоял совершенно голый племянник.

– Ансельмо?! Что ты здесь делаешь?

– Сеньор Ансельмо, что с вами? – кинулся к дверям начальник полиции.

Сеньор Ансельмо еще раз переступил руками и рухнул на пол.

– Дя-дюш-ка-а… – прохрипел он. – По-моги-и-и…

На его белой полной шее полыхал яркий багровый рубец.

***

Полковник и Мигель подхватили пострадавшего под мышки, волоком оттащили в глубокое кресло в углу кабинета, и полковник лично отправился на первый этаж за пледом, а Мигель опустился перед креслом на колени.

– Что случилось? – жестко спросил он. Сеньор Ансельмо со стоном приподнял подбородок и показал охватывающий горло широкий, стремительно темнеющий и уже почти фиолетовый рубец.

– Это я уже видел, – кивнул начальник полиции. – Вас душили. Но вы его хоть опознали?

– Не-ет, – сипло выдавил сеньор Ансельмо. – Н-но… он… б-был б-большой… очень.

– Насколько большой?

Сеньор Ансельмо поднял руку вверх так, словно хотел дотянуться до головы стоящего за спиной душителя.

– В-вот… т-такой. Оч-чень… сильный.

Мигель прикинул, что сеньор Ансельмо и сам был немаленький. Какого же роста тогда должен быть преступник?

– Вы не ошиблись?

– Н-нет! – отчаянно замотал головой сеньор Ансельмо. – Я р-рукой его в-волосы чувствовал… в-вот здесь.

Мигель недоверчиво покачал головой: таких рослых мужиков у них в городе не было.

«Неужели приезжий?»

Такого в их городе тоже пока не случалось. Да и удавок никто никогда не применял… наваха – да, вилы, топор – случалось, но чтобы удавка? По крайней мере, в полицейских архивах подобных прецедентов не значилось.

Мигель встал с колен, подошел к письменному столу полковника, взял электрическую лампу и осторожно поднес ее к лицу сеньора Ансельмо.

– Вы позволите?

Сеньор Ансельмо приподнял голову.

– К свету развернитесь, пожалуйста…

Рисунок рубца ему остро что-то напоминал… но что?

– Дьявол!

Мигель вскочил. Это, скорее всего, было просто совпадением, но он точно помнил размеры шелковых косичек, сплетенных из платья покойной сеньоры Долорес! И рисунок, и размеры рубца были с ними – один в один…

– Где было совершено покушение?

– Та-ам… – просипел сеньор Ансельмо.

– Наверное, во флигеле, – мрачно проронил подошедший с пледом полковник.

Мигель обернулся:

– Мне необходимо его осмотреть.

Полковник взглянул на трясущегося племянника, затем на Мигеля и в конце концов принял решение:

– Спуститесь с террасы и направо, сразу за поворотом. Если не найдете, дворецкий проведет; а я с Ансельмо посижу. И еще…

Направившийся к двери Мигель приостановился.

– Я уже извинился перед гостями, – с трудом выговорил старик. – И попросил их уйти. И вы тоже… – он замялся, – не говорите никому.

Мигель нахмурился.

– Вы же только что просили алькальда о проведении войсковой операции…

– Не надо мне, чтобы весь город знал, лейтенант, – покачал головой полковник. – И вас достаточно.

– Как вам угодно, полковник, – сдержанно поклонился Мигель.

***

Тонкие черные шелковые нити Мигель обнаружил почти сразу, – две на подушке, две на полу неподалеку и одну на подоконнике. И той же ночью, а точнее, уже рано утром он, придя в участок, достав лупу и внимательно сравнив их с образцами, оставшимися от найденных под мостом сплетенных косичками шелковых веревок, совершенно уверился в том, что нити те же самые!

Параллель с делом о пропаже трупа Долорес Эсперанса была очевидной. Те же нити, некий очень сильный человек, а главное – полное отсутствие внятного мотива преступления! Душить приехавшего погостить на несколько дней и не имеющего никакого отношения к землям Эсперанса аргентинца было так же бессмысленно, как и похищать труп старой сеньоры. Разве что просто из желания запугать? Но если вспомнить о цветке, ситуация на глазах приобретала совершенно мистический, не объяснимый с логических позиций оттенок.

Со слов сеньора Ансельмо выходило, что он очнулся на полу за несколько секунд до того, как убийца пришел в его комнату во второй раз. Исключительно из осторожности полузадушенный аргентинец предпочел притвориться мертвым, но он прекрасно слышал, как преступник ударил цветком об пол, сломал привезенную из Южной Америки редчайшую орхидею пополам и швырнул ее сеньору Ансельмо на спину.

И вот это уже не влезало ни в какие схемы. Сколько Мигель ни расспрашивал, никаких ассоциаций эта сломанная орхидея ни у сеньора Ансельмо, ни у старого полковника не вызывала. Просто как-то в письме Тереса высказала своему двоюродному брату пожелание хоть раз увидеть живую орхидею – так, из любопытства… и никто, кроме самой Тересы и сеньора Ансельмо, об этой просьбе не знал. Чем несчастная орхидея могла вызвать столь бешеную ярость преступника, чтобы, рискуя быть замеченным прислугой, специально идти за ней на террасу, было совершенно непонятно.

Первый же вывод начальника городской полиции лейтенанта Мигеля Санчеса был отрезвляюще неприятен. Получалось так, что не только Энрике Гонсалес, но и покойный садовник семьи Эсперанса Хосе Диас Эстебан никакого отношения к похищению тела сеньоры Долорес не имели. Следовало искать некоего злобного «гиганта» с могучими руками, патологической ненавистью к семейству Эсперанса и, возможно, серьезным душевным заболеванием.

А вот второй вывод был не просто неприятен – он был даже опасен. Ибо теперь Мигель был почти уверен, что заказчиком покушения, скорее всего, является кто-то внутри семейства Эсперанса. Очень уж личным и даже интимным инструментом выглядела эта косичка, сплетенная из черного шелкового платья покойной сеньоры Долорес Эсперанса, урожденной Гомес. В том, что преступник использовал для удушения именно такую косичку, просто должен быть какой-то глубокий и, скорее всего, фрейдистский смысл.

Мигель снова разложил на столе свои записи о первом преступлении против семьи Эсперанса, материалы о странном исчезновении определенно что-то знавшего садовника, начал чертить обобщающие схемы, как вдруг зазвонил телефон.

Мигель поднял трубку. Это был старый полковник.

– Послушайте, Санчес, – тихо произнес он. – Не надо ничего расследовать…

– Как это не надо? А если он попытается еще раз? – оторопел Мигель. – И потом… вы же сами отдали мне письма с угрозами!

– Верните их мне.

– Не-ет, сеньор Эсперанса, так дело не пойдет! – недобро засмеялся Мигель. – Да у меня и пострадавший есть; все зафиксировано протоколом…

– Ансельмо только что уехал, – оборвал его полковник. – И я вам еще раз говорю: нам этого не надо. Нам, Эсперанса, лишние разговоры в городе ни к чему. Не было ничего! Вам все понятно?

– Мне-то все понятно… – растерянно пробормотал начальник полиции, и ему стало совершенно ясно: причину надо искать внутри и только внутри этой семейки. Пусть его об этом и не просят. – Когда вам вернуть эти письма?

– Сегодня же.

– Хорошо, – согласился Мигель и решил, что когда-нибудь – раньше или позже, но он эту семейку на чистую воду выведет.

***

Следующее утро было первым, когда Себастьян проспал рассвет. Он открыл глаза, сладко потянулся, медленно встал с отцовского матраса и вышел из домика.

Вокруг шелестела обильная летняя листва, с тяжелым гулом летали полные нектара пчелы, и стояла такая красота, что не хотелось даже двигаться.

Он прошел к господскому дому, но красной машины гостя не обнаружил. Более того, все в доме шло так, словно минувшей ночью ровным счетом ничего не произошло, словно и не было никакого эдемского гостя!

Нет, к завтраку на террасу вышла вся семья, но ни один человек, а сидящий в кустах Себастьян слушал очень внимательно, ни один человек даже словом не упомянул ни о сеньоре Ансельмо, ни о вчерашней вечеринке, ни об Эдеме.

Себастьян тихо, счастливо засмеялся и побрел поливать цветы. Он понятия не имел, как это сделал бог, – может быть, забрал гостя, как Христа, сразу в Эдем, но главное, что знал Себастьян: он поступил в точности так, как посоветовала ему Библия, и господь оценил это и снова оказался на его стороне.

***

28 июня 1931 года наконец-то состоялись выборы в кортесы, но главное, епископат выделил деньги на восстановление храма, и в городе мгновенно началось грандиозное строительство. И это означало, что наименее состоятельная, а значит, наиболее взрывоопасная часть населения от рассвета до заката будет этим летом при деле.

Но отдыхать верхушке города не приходилось. Старый полковник добился-таки проведения широкомасштабной полицейской операции, и Мигелю при поддержке роты жандармов из Сарагосы удалось выловить в горах четырнадцать совсем обедневших, а потому и захвативших земли семьи Эсперанса арендаторов.

Конечно же, все они предстали перед судом, и, хотя полковник Эсперанса настаивал на жесточайших мерах, многоопытный судья поступил мудрее и настоял на перезаключении контракта об аренде лишь с небольшой штрафной долей в пользу семьи крупнейшего землевладельца города.

Полковник начал жаловаться, но ни алькальд, ни прокурор его не поддержали – всем и без того хватало головной боли. Каждый божий день муниципалитет по нескольку часов занимался требованиями многочисленных, возникших как грибы после дождя профсоюзов, союзов арендаторов и политических партий. Коммунисты, троцкисты, анархисты… – их было столько, что алькальд уже раз сто перекрестился, благодаря господа за то, что Всевышний позволил ему избраться до того, как они вошли в силу.

Хватало работы и в полиции. Каждое утро Мигель просыпался и смотрел на заглядывающее в окно солнце с содроганием, потому что знал: через час он придет на службу, а через два снова окажется засыпанным десятками жалоб горожан друг на друга.

Революция подняла со дна столетиями накопившееся дерьмо, и теперь вся эта муть плавала над городом, отравляя атмосферу взаимной подозрительностью, обидами и старыми счетами.

Яростно и помногу, порой до двадцати часов каждые сутки, работал и молодой падре Теодоро. С рассветом он выходил во двор доставшегося ему от падре Франсиско дома и служил мессу, затем шел смотреть, как движется восстановление храма и вел подробные переговоры с прорабом. Затем снова и снова обходил полыхающие революционной спесью молодые политические организации и, рискуя быть обруганным и изгнанным, уговаривал не торопиться с действиями и хотя бы дождаться принятия конституции. Затем снова служба и снова обход – на этот раз самых немощных прихожан.

Если оставались время и силы, он с удовольствием заглядывал на усадьбу Эсперанса и встречался с сеньорой Тересой, а то и с ее садовником. Надо сказать, несмотря на свои неполные двенадцать лет, этот парнишка поражал отца Теодоро все больше и больше.

Из-за врожденного дефекта речи Себастьян не мог ни нормально общаться со сверстниками, ни даже объясниться со своим духовником. Но этот мальчишка так искренне и страстно хотел понять волю господню, так напряженно и заинтересованно слушал, особенно рассказы об эдемском саде, что падре Теодоро переполнялся благоговением и благодарил господа за то, что его предшественник падре Франсиско надоумил Тересу взять над несчастным сиротой опекунство.

Впрочем, юный садовник семьи Эсперанса Себастьян Хосе Эстебан тоже был чрезвычайно доволен тем, как все идет. Он совершенно точно знал, что в лице чудесно исчезнувшего с лика земли сеньора Ансельмо Эсперанса его посетил сам ангел господень. И теперь он все чаще стал наведываться в дом к падре Теодоро, готовя себя к будущей неизбежной жизни в раю. И вскоре обнаружил, что многого еще просто не понимает.

Он впервые задумался о том, что будет делать после Страшного суда, когда господь отделит зерна от плевел и поместит тех, кто много трудился, в Эдем.

Себастьян совершенно точно знал, что Эдем – это сад, такой же, как у него, но, конечно же, гораздо больше и несравненно прекраснее. Ему многократно объяснили, что в Эдеме не будет ни горя, ни страданий, а только одна нескончаемая радость пред лицом господним. И вот здесь он терялся.

Весь его опыт говорил о том, что счастье у каждого свое. Кармен более всего на свете любила карамель, старый полковник Эсперанса – командовать и щелкать на костяных счетах, а сам он, садовник в четвертом поколении, всегда с удовольствием ухаживал за цветами.

Как именно поступит с ними со всеми господь – посадит ли на зеленой лужайке в длинных, как у ангелов, рубахах рядом с добрыми зверями или просто сунет за пазуху, в дремотное, уютное тепло, чтобы каждый мог отдохнуть и согреться после неустанных земных трудов, Себастьян не знал, но уже понимал, что лично ему этого было бы недостаточно.

Он вдруг осознал, что единственный способ дать счастье каждому – оставить ему то, что он любит и к чему привык, и это означало, что старый полковник так и будет ходить по райскому саду со своими костяными счетами и толстой кожаной папкой, Кармен – сидеть возле кухни и есть карамель, а он, Себастьян Хосе Эстебан, – делать, может быть, самую главную работу в Эдеме – ухаживать за райским садом.

Предположение, что он может стать райским садовником, настолько потрясло Себастьяна, что он еще около недели ходил по своему саду, осматривая стареющие деревья и не самые удачные клумбы с болезненно поникшими цветами, и пытался сообразить, сможет ли ухаживать за эдемским садом и так ли он будет выглядеть, как этот.

Из этого вопроса, не имевшего ответа, сам собой вырастал следующий, куда более сложный: кто вообще готовит Эдем для хороших людей? Ведь сразу же после Страшного суда их всех нужно будет куда-то девать!

Промучившись над этим вопросом еще около месяца, Себастьян посреди бела дня вдруг отчетливо вспомнил слова, отосланного им назад в Эдем божьего гостя, и в груди у него все зашлось. Сеньор Ансельмо достаточно внятно сказал о необходимости строительства Эдема на земле. И это означало… – Себастьян задержал дыхание, и сердце его екнуло и упало куда-то вниз… – это означало, что Эдем будет располагаться прямо здесь!