Текст книги "Темное торжество"

Автор книги: Робин Ла Фиверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

ГЛАВА 20

Крестьянская семья так потрясены неожиданным избавлением и тем поистине чудесным обстоятельством, что спас их не абы кто, а сам Чудище Варохское, что их благодарность попросту не ведает границ. Для начала они вознамерились забить гуся, чтобы устроить прославленному герою настоящий пир («Все равно я собиралась подушку делать», – смеется хозяйка). И мы принимаем щедрое предложение, потому что всем нам требуется отдых, да и поесть вволю не помешало бы.

Охающего и ворчащего рыцаря сообща заводят в дом и устраивают у очага, чтобы я могла о нем позаботиться. Он жестоко досадует, вынужденный валяться без дела, пока остальные прячут убиенных французов.

– Уймись, – говорю я ему. – С такой работой справится кто угодно, а вот герцогине никто, кроме тебя, не поможет. Она шкуру с меня спустит, если я тебя к ней в целости не довезу.

Чудище настолько измотан, что засыпает, как только я накладываю на больную ногу припарку. Синяки у него на лице уже почти рассосались, сошла и отечность от побоев, но в остальном он по-прежнему громаден и безобразен, точно лесной людоед.

– Не первый красавец на деревне, – замечает хозяйка.

Я довольно резко отвечаю:

– Он другими качествами прославлен!

– Да ладно, не кипятись, – миролюбиво отвечает она. – Я же не отрицаю, что этот малый стоит своего веса золотом. Да и мечом, небось, отменно владеет.

В ее голос все-таки прокрадывается насмешка. Ясно, что за «меч» она имела в виду. И какого рода отношения успела нам с Чудищем приписать.

Я уже собираюсь высказать примерно четверть того, что по этому поводу думаю, но тут снаружи со стуком вламываются ее сыновья.

– Папа сказал, что нам не грех поживиться за счет вонючих французов! – восклицает младший.

В руках у него меч едва ли не длиннее его самого. Как бы старшему брату голову не снес!

– Поживиться – да, а брата увечить не моги, – велит мать. – Живо уберите все это подальше!

Мальчишки уносятся по лестнице в свои комнаты. Я было направляюсь следом за хозяйкой на кухню, помогать с ужином, но она сразу выставляет меня.

– Это ведь твои ножи прикончили двоих скотов, – говорит она. – Я была бы тварью неблагодарной, если бы после такого тебя к готовке приставила! Вот, держи! – Она протягивает мне ведерко с водой, потом снимает котелок с крюка над огнем. – Лучше вымойся хорошенько, самое то после дальней дороги.

Мне бы оскорбиться, ведь меня чуть ли не в глаза грязнулей назвали, но благодарность за возможность ополоснуться перевешивает. Я беру посуду и ухожу на чердак, чтобы без помех насладиться такой неожиданной роскошью.

Ужин поистине превосходит все, что мне доводилось пробовать за пиршественными столами в каких угодно дворцах. Жареный гусь роскошен: хрустящая корочка, а внутри сочное и ароматное мясо. Рядом исходит паром тушеная баранина с капустой и луком-пореем. Домашний черный хлеб, молодой сыр, некрепкое красное вино, грушевый сидр и печеные яблоки со сливками…

За столом царит ощущение праздника. Наши хозяева – Гвийон и Бетт – находятся в прекрасном расположении духа, как часто бывает после едва не случившегося несчастья. Даже Янник весело улыбается и кивает. Может, просто потому, что впервые за долгое время смог как следует набить брюхо. Крестьянские сыновья то откровенно млеют, удостоенные чести ужинать за одним столом с самим Чудищем Варохским, то неуклюже пытаются произвести на него впечатление. Вернее, посрамить друг дружку.

– Антуан завизжал, как девчонка, когда появились воины, – говорит Жак.

Антуан жарко краснеет и тычет его локтем под ребра:

– Еще чего! У меня просто голос сорвался.

– Из-за того, что ты очень громко визжал, – хихикает Жак.

– Я хоть не пробовал окороком отбиваться. И потом, – Антуан воздевает над головой французский кинжал, – в другой раз я их встречу во всеоружии! Больше они так легко не отделаются!

– Я бы не сказала, что мертвецы, лежащие среди навоза в вашем хлеву, так уж легко отделались, – замечаю я.

К моему немалому удивлению, все хохочут.

– Верно сказано, – говорит Гвийон, поднимая чашку с вином. Потом умеривает веселье. – Что у нас такое с французами, господин де Варох? Неужели снова война?

Чудище отвечает:

– Дела, к сожалению, не блестящи. Половина советников герцогини от нее сбежала. Маршал Рье объединил силы с графом д'Альбрэ, и они вместе заняли Нант. А французы использовали это как предлог для вторжения, о котором долго мечтали. – Он оборачивается ко мне. – Какие-нибудь города, кроме Ансени, еще пали?

– Насколько мне известно, пока нет. И д'Альбрэ по-прежнему носится с планом женитьбы на герцогине. – Я смотрю на наших хозяев. – Государыня еле спаслась из расставленной на нее ловушки, и не в последнюю очередь благодаря господину де Вароху. Тогда-то он и принял тяжкие раны.

Гвийон с женой немедленно поднимают за рыцаря тост, заставляя его смущенно потупиться.

Крестьянин озабоченно хмурится:

– Получается, нам только и осталось выбирать, под кого лечь? Под французов или под графа?

Бетт невольно содрогается.

– Уж лучше французы, – произносит она, допивая вино.

Стало быть, жуткие россказни про д'Альбрэ достигли даже этих мест.

– Доберемся до Ренна, глядишь, что-нибудь прояснится, – говорю я. – Герцогиня, несомненно, трудится с верными советниками над новым планом по спасению отечества, быть может, даже прямо сейчас, пока мы тут сидим.

– А я, – говорит Чудище, – из кожи вон вылезу, чтобы поставить под ее знамя всех добрых бретонцев. – И сокрушенно добавляет: – Как только в седле сидеть толком смогу.

Юный Антуан, воспламененный мечтой о героических подвигах, воздевает свой нож:

– Я пойду сражаться за герцогиню!

Я едва удерживаюсь, чтобы не вздохнуть. Все правильно, Чудищу даже никого просить не нужно. Крестьяне по своему почину обещают следовать за ним в огонь и в воду.

– Очень может статься, что дойдет и до этого, – говорит он. – И тогда герцогиня, несомненно, рада будет твоей помощи. И твоей, паренек, – кивает он Жаку.

Оба юнца оборачиваются к матери. Та явно испытывает противоречивые чувства. Гордость за верноподданническое рвение сыновей – и страх оттого, что они, оказывается, уже достаточно повзрослели, чтобы сражаться.

Гвийону хватает одного взгляда на лицо жены.

– Довольно о грустном, – говорит он. – Наверняка ведь такой бывалый человек, как вы, может позабавить нас занятной историей?

Этим мы весь остаток вечера и занимаемся. Чудище живописует бесчисленные походы и стычки, да так, что у Жака с Антуаном разгораются глаза. Каждый воображает себя на его месте.

Когда всем блюдам отдано должное и мы наелись до отвала, настает время домашних дел, предшествующих отходу ко сну. Янник уже задремал прямо за столом, так что мы просто устраиваем его до утра на той же скамье. Стук убираемой посуды ничуть его не тревожит.

Я сама себе удивляюсь: не хочется, чтобы этот вечер кончался. Бывали в моей жизни и более изысканные пиры, причем с куда более утонченными сотрапезниками. И тем не менее у крестьянского очага царит такое искреннее и простое тепло, что я хмелею от него, словно от самого крепкого вина. Года два назад я бы посмеялась над незамысловатой жизнью этих людей. Теперь же завидую им.

– Я все отнесу, – говорит мне Бетт. – Ты лучше о своем мужчине израненном позаботься.

Мне хочется возразить, ведь Чудище вовсе не мой мужчина, но я лишь благодарю хозяйку и берусь за приготовление заключительной на сегодня порции горячих примочек. Антуан и Жак уже отвели рыцаря на его лежанку возле огня.

К тому времени, когда у меня все закипает и распаривается, остальные уже скрылись в спальнях наверху. Мы только слышим, как один из мальчишек в последний раз вполголоса подначивает другого и охает, когда оскорбленная сторона что-то швыряет в ответ.

– Сделай это еще, – говорит Чудище.

Я непонимающе вскидываю глаза:

– Сделать что?

– Улыбнись. До сих пор я не видел, чтобы ты улыбалась.

– Еще как улыбалась! У тебя что, память отшибло?

Мне становится не по себе под взглядом рыцаря, и я принимаюсь разматывать повязку у него на бедре.

– И долго тебе пришлось скрываться при дворе д'Альбрэ?

Мое сердце стукает невпопад, глухо и тяжело. Неужели он понял, кто я такая?

– Что за радость тебе это знать? – спрашиваю я, прерывая работу.

Он отводит глаза и начинает ковырять пальцем повязку на плече.

– Я просто задумался, была ли ты там при жизни Элизы?

Я вдруг чувствую, что окончательно погибла. Его слова входят мне в самое сердце, разрушая последние стены, которые я против него возвела. Я накладываю припарку на его ногу и смотрю на нее так, словно ничего интереснее в своей жизни не видела.

– Я к тому, что тебе известно о других женах д'Альбрэ, – поспешно добавляет рыцарь. – Вот и подумал, вдруг ты была знакома с Элизой.

В обители нас обучали искусству обманывать. Сестры внушали нам, что успешная ложь – это та, которая ближе всего к правде.

– Была, – произношу я в надежде, что голос не выдаст моего нежелания говорить о своем прошлом. – Только не очень близко.

– Расскажи о ней!

Он смотрит на меня так напряженно, словно готов читать ответы непосредственно по моему лицу.

Я отворачиваюсь. Мой взгляд обегает комнату, очаг… Смотреть Чудищу в лицо я просто не в состоянии. Что я могу поведать ему об Элизе? Рассказывать ли, как от постоянного страха она стала похожа на бесплотную тень? Как прежде спокойная, уравновешенная женщина начала подскакивать от любого прикосновения или громкого звука? Как Пьер с Юлианом, видя это, только пуще издевались над ней – устраивали неожиданный грохот, подкрадывались к мачехе сзади в каком-нибудь темном пустом коридоре? О том, как за несколько месяцев до кончины она практически отказалась от пищи?

А может, рассказать ему о немногих, точно краденых, мгновениях нашего с ней счастья? О вылазке за ежевикой, о том, как сладкие спелые ягоды прямо-таки взрывались во рту и мы весело смеялись, утирая сок с подбородка? А потом полоскали ноги в ручье, и рыбья мелюзга пощипывала нам босые подошвы…

– Она была добра и очень благочестива, – произношу я в конце концов. – Элиза никогда не уставала славить Господа и Его святых. Ее любимыми цветами были синие колокольчики, и вот однажды они расцвели позади цитадели, заполонив целый луг. А еще у нее нос закладывало, стоило ей меду поесть…

Чудище горько и растроганно улыбается.

– Я знаю, – отвечает он тихо.

Кому же знать, как не ему! Я роюсь в памяти, ища, чем бы утешить его.

– Она была сильна духом. И часто смеялась.

По крайней мере, вначале. Это-то в конце концов и растопило мою твердокаменную решимость никогда не сближаться с новыми женами д'Альбрэ.

В комнате становится тихо. Мы молчим, предаваясь каждый своим воспоминаниям.

– Я за ней приезжал, – говорит Чудище затем.

– Что? – переспрашиваю я, уверенная, что не расслышала.

– Я за ней приезжал, – повторяет он таким тоном, словно речь идет о чем-то самом естественном и простом.

Если бы!.. Скольких жен замучил д'Альбрэ, сколько подданных ни за что ни про что сжил со свету, но ни у кого из обиженных не нашлось заступника. Ни разу! Ни одна живая душа не решилась призвать графа к ответу!

Весь мой привычный мир становится с ног на голову. На целую минуту я попросту теряю дар речи. Тысячи вопросов роятся в голове, вот только дочери Мортейна не пристало их задавать.

– Что же тогда случилось? – спрашиваю я наконец, стараясь не допустить в голос ни малейшего чувства и не поднимать глаз от повязки, которую готовлю.

– Когда уже на третье письмо подряд не воспоследовало никакого ответа, я понял, что-то не так, и, отпросившись со службы, поехал к сестре. Прибыв в Тонкедек, постучался в ворота, но меня не впустили. Я не пожелал тотчас же отбыть восвояси, и двенадцать вооруженных воинов выехали наружу показать мне путь. – Чудище тянет руку к длинному рубцу, уродующему левую половину его лица. – Они слегка подправили мою внешность.

– Но все-таки отпустили живым?

Он негодующе зыркает на меня:

– Никто меня не отпускал. Я прорубил себе путь на свободу.

– В одиночку против двенадцати?

Он пожимает плечами… и вздрагивает от боли.

– На меня снизошло боевое неистовство. – Он сияет улыбкой, в глазах на одну часть веселья – две части погибели. – Я зарубил восьмерых, а прочие на карачках уползли обратно к д'Альбрэ – объяснять, что с ними случилось. – Потом улыбка гаснет, и у меня дух перехватывает от безнадежного отчаяния и скорби на его лице. – Как только мы упрочим корону герцогини и заставим французов считаться с ней, я снова наведаюсь к д'Альбрэ. И на сей раз ему придется заплатить по счетам.

У меня хватило здравомыслия умолчать о том, что Элиза умерла, пытаясь мне помочь.

ГЛАВА 21

Утром мы готовимся к отъезду. Антуан с Жаком прямо-таки рвутся немедленно седлать лошадей погибших французов, вооружаться их оружием и следовать за нами в Ренн, но мы отказываемся от их услуг. До Ренна отсюда не менее двенадцати лиг, и повсюду снуют разъезды, высланные д'Альбрэ. Нам потребуется помощь всех богов, чтобы счастливо миновать препятствия, и мальчишек с собой брать слишком опасно.

– Лучше встретимся в Ренне недели через две, – обнадеживает их Чудище.

Приходится им удовлетвориться замыслом, родившимся во время завтрака. Отец с сыновьями седлают французских лошадей и навьючивают на них мертвецов. Потом берут плащ, который Янник позаимствовал у разведчика д'Альбрэ, и привязывают его к руке одного из французов.

– Хорошо бы это привело к заварушке между лягушатниками и графом, – говорит Гвийон. – Глядишь, наша хитрость и даст вам еще чуток времени.

Крестьянская смекалка! Вот только боги навряд ли будут настолько сговорчивы.

Гвийон с мальчиками уводят жутковатую вереницу на юг, а мы с Чудищем и Янником едем на север. Мы между двух огней: с запада рыщут люди д'Альбрэ, с востока надвигаются воины Шатобриана, а его семья не чужая для мадам Динан, а стало быть, и для самого графа. И с востока тоже высылают разведчиков, в чем мы недавно и убедились. Однако деваться нам некуда. Нужно ехать, особенно если мы не хотим ненароком навлечь гнев д'Альбрэ на наших гостеприимных хозяев.

После истории с французами про семью крестьян нельзя сказать, что она ни в чем не виновата.

Я чувствую себя дичью, готовой вот-вот угодить в силок, и беспокойно озираюсь в седле. Потом, не желая пугать лошадь, принуждаю себя к неподвижности. Благо эту науку я очень хорошо освоила за долгие годы проживания в доме д'Альбрэ.

Я все поглядываю на Чудище. Он еще бледен, и посадка в седле у него не такая горделивая, какой запомнилась мне. Этот рыцарь невероятно силен, но он всего лишь человек. Просто чудо, что мы с ним забрались так далеко, но я боюсь даже надеяться, что он продержится до самого Ренна. Очень кстати, что Гвийон рассказал нам про маленькое аббатство Святого Циссония. Быть может, нас приютят там на одну ночь.

Если только д'Альбрэ не расставил стражу во всех подобных местах.

А вдруг нам повезет и у монахов удастся пополнить лекарские припасы? Мои целебные травы скоро закончатся, а лихорадка, терзающая рыцаря, хоть и не делается хуже, но все никак не унимается. Хорошо хоть сейчас он ведет себя смирно, попусту не расходуя оставшиеся силы. Это пока что, говорю я себе. Почем знать, что он выкинет, если нам встретится отбившаяся от стада коза или потерявшийся ребенок?

«Я за ней приезжал». Слова эти по-прежнему отдаются у меня в голове эхом. Они такие простые – а как все изменили! Я словно проснулась в совершенно другом мире, отличающемся от прежнего, точно весна от зимы. Мир, где жива надежда, ничем не напоминает мир, где надежда мертва. Вот бы мне встретить себя маленькую и передать этой девочке то, что я знаю теперь, вручить искорку света – и посмотреть, как изменилось бы ее отношение к непроглядному мраку, царящему вокруг. Или это было бы, наоборот, слишком жестоко? Я заставила бы ее ждать помощи, которая так никогда и не придет?

Чем дальше мы уезжаем от Нанта, тем больше меня одолевают сомнения. Как ни сладок вожделенный воздух свободы, я поневоле задумываюсь о цене, которую приходится заплатить. Я же так долго считала своим главным жизненным предназначением убийство д'Альбрэ! Удрать от него для меня великое счастье, но не значит ли это, что я пренебрегаю самым святым долгом?

Напоминаю себе, что особого выбора у меня, по сути, и не было. Ну, вернулась бы я, этак смело, обратно в замок после того, как опоила весь гарнизон и освободила Чудище, и что? Только обрекла бы себя смерти. Медленной и мучительной.

Еще я поневоле раздумываю о монастыре и о своей роли в его делах. Обитель была единственным местом, где я чувствовала себя вне досягаемости д'Альбрэ. Нас разделяли сотни лиг, и я жила на уединенном острове, сплошь населенном убийцами. Однако сегодня я пошла против всех внушенных мне правил, отринула волю Мортейна и стала руководствоваться своей. Что будет со мной, если монастырь откажется от меня?

Около полудня козья тропа выводит нас на лужок. В дальнем конце его пролегает дорога, за ней виднеется лес. Через него быстро не поскачешь, но воинам д'Альбрэ не обшарить каждый дюйм чащоб отсюда до Ренна. Если повезет, нас никто не заметит.

Приближаясь к дороге, я слышу топот и голоса. Напрягаю слух, пытаясь определить численность отряда. Всадников много, и едут они быстро. Это не какая-то купеческая охрана и не кучка обыкновенных путешественников.

В общем, ничего худшего и выдумать невозможно.

Я оглядываюсь, но мы находимся как раз посреди луга: слишком поздно возвращаться назад и прятаться под деревьями.

Я кричу своим спутникам:

– Нужно быстро пересечь дорогу! Гони!

Новая опасность мгновенно будит рыцаря, по обыкновению клюющего носом в седле. Пришпорив коня, он скачет к дороге, за которой виднеется густой лес с низко нависшими ветками. Бок о бок с рыцарем неуклюже, как мешок, подпрыгивает в седле Янник. Я мчусь последней и подгоняю их, как только могу.

Удача не совсем оставила нас: как раз поблизости дорога делает крутой поворот. Мы уже явственно слышим звяканье сбруи и лязг оружия, но самого отряда еще не видать, а значит, и нас заметить не могут. Галопом перелетаем тракт, Чудище первым вламывается в спасительную зелень, за ним Янник. Моя лошадь уже исчезает в кустах, когда позади раздается крик.

Нас все-таки заметили.

– Гони! – ору я во все горло, но лес попался труднопроходимый, сплошной валежник и выпирающие узловатые корни: во весь опор тут не поскачешь.

Чудище подъезжает ко мне:

– Возвращайся на дорогу и мчи во всю прыть! Мы с Янником их в другую сторону уведем!

– Спятил? – кричу я в ответ, ныряя под низкий сук дерева. – Оставить раненого и калеку против большого отряда?

– Сама ты спятила! Ты хоть видела, сколько их там?

– Десятка два, если не больше. Сюда!

Мы выскакиваем на поляну. Посреди ее круг из поставленных торчком камней, громадных и древних. Некоторые так велики, что за ними вполне можно спрятаться. А то и оборону держать.

Чудище мрачно кивает Яннику на один из камней. Он прямо-таки скрипит зубами. Сперва мне кажется, что от боли, но потом я понимаю – это от ярости.

– Убирайся! – произносит он негромко, но с непререкаемой силой. – Я их задержу!

И он тянется с седла, намереваясь схватить меня, но боль в ребрах останавливает его. Он произносит:

– Бой безнадежен.

– Знаю, – отвечаю я и направляю коня в сторону камней. Меч не самое любимое мое оружие, но в данном случае за длинным клинком будет несомненное преимущество. Кого-то я уложу метательными ножами, но потом…

– Нет! – Чудище вновь пытается перехватить повод моего коня, но промахивается и чуть не падает наземь. – Я не потерплю, чтобы тебя убили у меня на глазах!

Глаза у него горят, как угли. От ярости? Да, но я вижу в них еще и страх. Страх за меня.

Вот только его забот мне и не хватало для полного счастья! К тому же я не собираюсь их принимать. Только не от него: я не брошу брата Элизы, как бросила ее саму. Я отвечаю:

– А я не потерплю, чтобы тебя убили снова!

И в это время на поляну выскакивают люди д'Альбрэ. Видя, что деваться нам некуда, Чудище правой рукой вытаскивает меч из ножен за спиной, тогда как левая смыкается на топорище:

– Я не позволю им схватить тебя живую.

Из всего, что он тут мне наговорил, эти слова – единственное по-настоящему весомое утешение.

– А я не позволю им схватить тебя. – Голос едва повинуется мне: в горле застрял какой-то непривычный комок.

Чудище улыбается широченной и совершенно безумной улыбкой. Наши преследователи выезжают на поляну, их лошади взрывают копытами мох и лесную траву.

Янник кладет начало сражению: по обыкновению метко запускает камень, чтобы поразить одного из передовых прямо в висок. Я вскидываю арбалет и всаживаю болт между глаз предводителю. Он еще не вывалился из седла, когда я, бросив арбалет, хватаюсь за метательные ножи. Чудище располагается у большого камня, чтобы обезопасить себе спину, и поднимается в стременах, готовый по достоинству встретить спешащих к нему врагов.

Первые три моих ножа успешно находят своих жертв, но я все отчетливей понимаю, насколько неравны силы. Я тянусь к мечу, висящему при седле, но прежде, чем успеваю его обнажить, один из нападающих замахивается на меня. Я резко отклоняюсь влево, и он не попадает. Тут же слышится знакомое «чпок», и вместо нового замаха он, обмякнув, падает лицом в гриву коня. «Спасибо!» – мысленно благодарю я маленького оруженосца и… замечаю стрелу, торчащую между лопатками у воина. Значит, это не Янник. У него нет ни лука, ни арбалета.

Мне, впрочем, некогда высматривать неведомого стрелка: я выдергиваю из ножен меч. С полдюжины врагов теснят Чудище к камню. Его правая рука без устали наносит удар за ударом, но левая едва справляется с топором. Я пришпориваю коня и спешу ему на выручку, готовясь к рукопашной. Мой колющий удар неловок и некрасив, но цели тем не менее достигает.

Но вот незадача – лошадь сраженного воина бросается в сторону, унося умирающего и мой меч вместе с ним. Ох, проклятье! Я выхватываю два последних кинжала, спрятанные на запястьях. Нахожу взглядом Чудище… Что мне делать – напасть на врагов или приберечь маленькие клинки для рыцаря и для себя?

Пока я колеблюсь, из-за деревьев градом сыплются стрелы. Я невольно напрягаюсь в ожидании смертельного удара… Пятеро воинов д'Альбрэ разворачиваются навстречу новому врагу. Следует новый залп, и все кругом нас – подлесок и едва ли не сами камни – прямо-таки оживает, открывая взору существ родом из старинных легенд. Или, быть может, демонов, выскочивших прямиком из ада.

Они темнокожие и донельзя странные. У одного кожаный нос. У другого одна рука вроде как деревянная. У третьего половина лица словно бы оплавилась и стекла… Но, невзирая на явные увечья, лесные люди весьма проворно расправляются с уцелевшими воинами д'Альбрэ. Не зная жалости, стаскивают их с коней и кого приканчивают остро наточенными ножами, кому просто сворачивают шею.

Спустя всего несколько мгновений все ратники д'Альбрэ лежат мертвые, а нас берут в кольцо незнакомцы.