Текст книги "Z значит Захария (ЛП)"

Автор книги: Роберт К. О'Брайен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 11

4 июня, утро

Какой ужасный день.

Я не знаю, какая температура у моего пациента, потому что она дошла до ста шести, а больше термометр не показывает. Не думаю, что мистер Лумис долго протянет с такой высоченной температурой.

Из школьного курса я помнила, что алкоголь способствует понижению жара; в аптечке на втором этаже нашлось полбутылки спиртового линимента для растираний. Раз в час я смачивала отцовский носовой платок в этом растворе и протирала больному спину, грудь, руки, шею и лоб. Он пытался уклониться – должно быть, ему эти прикосновения казались ледяными – но мне кажется, что процедуры всё-таки немного облегчали его страдания.

По-прежнему он почти всё время спит, а проснувшись, оказывается во власти своих странных иллюзий. Во вменяемом состоянии он бывает лишь изредка, всего по нескольку минут, и иногда, кажется, даже узнаёт меня. Остальное время он бредит, его одолевает страх – и всё по тому же поводу. Ему чудится Эдвард: что он здесь и угрожает ему, только я никак не могу понять, чем.

Я начинаю подозревать, что между мистером Лумисом и Эдвардом (по-прежнему не знаю его фамилии) произошло что-то ужасное и что они были вовсе не друзьями, а врагами – во всяком случае под конец.

Иногда мистер Лумис думает, что я – это Эдвард, но по большей части он смотрит сквозь меня, вернее, на кого-то за моей спиной. Его взгляд так пристален, что иногда и я оборачиваюсь, но, конечно, там никого нет. Иногда он думает, что Эдвард здесь, в долине, в доме; иногда мистер Лумис воображает, что они с Эдвардом в Итаке, в подземной лаборатории. И всё время твердит одно и то же, одно и то же.

Это началось сегодня утром. Я постучалась и вошла к нему со стаканом холодного чая и яйцом всмятку – может, он хоть немножко поест. Мистер Лумис не спал, но когда заговорил, оказалось, что он разговаривает не со мной! Он обращался к дверному проёму позади меня. Он произнёс:

– Не подходи, Эдвард! Не смей! Это не поможет.

Я сказала:

– Мистер Лумис, это я. Я принесла вам завтрак.

Он протёр глаза, и взгляд его прояснился. Но голос, когда он снова заговорил, был всё таким же усталым, слова звучали невнятно:

– Не надо завтрака. Мне слишком плохо.

– Постарайтесь поесть, – настаивала я. – Ещё я принесла вам холодного чая.

Я протянула ему стакан, и, к моей радости, он взял его и одним махом выдул половину.

– Спасибо, – сказал он. – Ох, как здорово. – Он допил остаток и закрыл глаза. Полагаю, напиток подкрепил его, ведь я бухнула туда солидную порцию сахара.

– Позже принесу ещё, – пообещала я. – А сейчас яйцо.

Он снова распахнул глаза, однако уставился не на еду, а на дверь. Попытался крикнуть, но голос сорвался:

– Эдвард?

Я сказала:

– Мистер Лумис, Эдварда здесь нет.

– Я знаю. Куда он пошёл?

– Не думайте об этом.

– Ты должна понять, – сказал он. – Эдвард вор! Он украдёт... – Мистер Лумис замолчал, как будто что-то вспомнил, а потом вдруг издал душераздирающий стон и попытался встать с постели.

Я схватила его за плечи и прижала к подушке. С минуту он отчаянно боролся, потом сдался и лежал теперь, часто, поверхностно дыша.

– Бедный мистер Лумис, – сказала я. – Постарайтесь понять. У вас кошмар. Эдварда нет, и красть здесь нечего.

– Костюм, – раздался его хриплый шёпот. – Он украдёт костюм.

Костюм! Так вот о чём он всё время волновался! Защитный костюм. Почему-то мистер Лумис считал, что Эдвард пытается его украсть.

Я сказала:

– Мистер Лумис, костюм в вашей тележке. Вы сами сложили его и засунули туда. Разве вы не помните?

– Тележка! – пробубнил он. – О Боже. Так вот куда он пошёл!

Должно быть, напрасно я это сказала, потому он снова попытался слезть с кровати. Я удержала его; это оказалось не так трудно, потому что он потратил слишком много сил в первый раз. Но мне страшно не нравятся эти его попытки выбраться из постели. А вдруг он упадёт и поранится? Что самое важное: как я тогда затащу его обратно? Он слишком слаб, чтобы ходить самостоятельно, а я не знаю, получится ли у меня поднять его и нести. Так, значит, теперь я постоянно должна сидеть в его комнате, по крайней мере до тех пор, пока кошмары не прекратятся.

Галлюцинации – дело заразное. Наверное, всё дело в том, что нас здесь только двое, а если бы я могла общаться с другими людьми, фантазии мистера Лумиса не повлияли бы на меня так сильно. Я присела у окна, чтобы сделать запись в дневнике, и выглянула наружу. Тележка всё там же, где всегда – рядом с палаткой. Я почти приготовилась увидеть, как кто-то – Эдвард? да я даже не знаю, как он выглядит! – украдкой снуёт вокруг. Но там лишь Фаро – лежит на травке у палатки рядом со своей миской и ждёт обеда. Надо будет позвать его и накормить здесь, в доме.

Нет. Есть идея получше. Как только мистер Лумис успокоится (а на то похоже), я выскочу из дома, заберу с собой миску Фаро, а заодно и костюм. Костюм положу рядом с постелью больного, так чтобы он видел его. Может, тогда он будет тревожиться меньше.

Вторая половина дня

Я принесла костюм в комнату больного, и через несколько минут его прошлый кошмар кончился, зато начался новый, ещё хуже, вызванный, судя по всему, видом костюма. Мистер Лумис опять был в Итаке и отчаянно ругался с Эдвардом. Слава Богу, это лишь сон, потому что мне казалось, они были готовы убить друг друга. Как и раньше, мистер Лумис разговаривал с невидимым собеседником; я могла слышать только половину беседы, но он слышал обе. Голос моего пациента, сиплый и слабый, был, однако полон вражды и ненависти. Человек, который так говорит, опасен. По всей видимости, когда две личности заперты вместе в ограниченном пространстве, напряжение между ними возрастает до невыносимых пределов.

Когда он заговорил, я сидела у окна и потому не слышала нескольких первых слов. Потом его реплики стали более отчётливыми.

– ...какое там на двадцать четыре часа, Эдвард! Ни на двадцать четыре минуты! Если хочешь найти свою семью – валяй, ищи. Но костюм останется здесь, и дверь будет заперта. Даже не пытайся вернуться обратно!

Пауза. Он слушает ответ Эдварда.

Несчастный Эдвард. Я быстро разобралась в ситуации. Они с мистером Лумисом оказались заперты в подземной лаборатории – по-видимому, кроме них, больше там никого не было. Должно быть, оба задержались, возможно, что-то срочно доделывали перед прибытием вашингтонской делегации, а тут началась бомбёжка. У них имелось радио – а может, даже и телевизор – так что они знали, что произошло. Полагаю, у них был и телефон, но от него было мало толку уже после первого часа войны.

У Эдварда снаружи осталась семья – жена Мэри и сынишка Билли, и он умирал от тревоги за их судьбу.

Я понимаю его чувства. По всей вероятности, сначала он боялся выйти наружу – их район активно забрасывали атомными бомбами, это тебе не просто принесённые ветром радиоактивные осадки. Но через несколько дней, когда всё поуспокоилось, Эдвард хотел выйти и найти своих родных – и вот тогда-то между коллегами и начались раздоры.

Оба знали: снаружи царит чудовищная радиация, а у них в лаборатории – единственный в мире защитный костюм. Костюм один, а людей двое. Вот почему в своих кошмарах мистер Лумис твердил Эдварду, что его жена и сын мертвы; а Эдвард, очевидно, продолжал цепляться за надежду, что есть люди, которые, спрятавшись в погребе или в бомбоубежище, всё же могли выжить.

Вот почему он просил костюм, пусть всего лишь на одни сутки. Найти своих, если они живы; а если мертвы... тогда эта мучительная неопределённость прекратится. Может, он хотел посмотреть на них в последний раз, может, похоронить... Не знаю.

Мистер Лумис не был женат; во всяком случае, я так думаю, что не был, хотя сам он об этом никогда не упоминал. И он не хотел, чтобы Эдвард брал костюм. Зачем, если всё равно его родные погибли?

А мистер Лумис продолжал разговаривать с невидимым собеседником:

– Откуда мне знать, что ты вернёшь костюм? А если что-то пойдёт не так?

И через паузу:

– Конечно, они все умерли! Ты же слышал радио. Итаки больше нет, Эдвард. И даже если ты найдёшь их и они окажутся живы – что тогда?

Тишина.

– Ты это серьёзно – уйдёшь от них, чтобы принести сюда костюм? Чёрта с два! Не ври мне, Эдвард!

А потом опять:

– Костюм, Эдвард, костюм. Ты только подумай: ведь это же наверняка самая ценная вещь, когда-либо сделанная человеком. Его нельзя подвергать износу ради таких глупостей, как визит к твоей мёртвой жене.

Бедный Эдвард. Он продолжал умолять. И, представьте себе, мне хотелось, чтобы мистер Лумис отдал костюм своему коллеге, хотя я и понимала, почему он стоял на своём. А ещё я недоумевала, почему Эдвард просто не взял желаемое и точка? Или хотя бы не попытался? Если уж на то пошло, должен же мистер Лумис был когда-нибудь спать.

Через несколько минут я узнала – именно так и случилось: он заснул. Вот тут-то и началась самая ужасная часть его кошмара: мистер Лумис, слабый, еле живой, пытался кричать от злости и страха, а вместо этого у него получался тоненький визг, от которого кровь стыла в жилах. Он опять порывался вскочить с постели, сесть, потрясти кулаками, но был так измотан, что не смог этого сделать; мне даже не понадобилось удерживать его.

Теперь мне стало известно, почему Эдвард умолял дать ему костюм, а не попросту взял его. Потому что у мистера Лумиса было ружьё (или, во всяком случае, так моему пациенту виделось в бреду). Я теперь понимала почти всё, что говорил мистер Лумис, а он поносил Эдварда такими отвратительными, грязными словами, что я не желаю пачкать ими бумагу.

А потом он сказал:

– Ты вор и лгун, Эдвард, но ты ничего не добьёшься. Отойди от двери!

Пауза.

– Нет! Я тебя предупредил! Я буду стрелять! Костюм защищает от радиации, но он не может остановить пулю!

Я вспомнила. Именно с такими словами он впервые обратился ко мне, когда я нашла его больным в палатке! Я тогда держала в руке ружьё, и это зрелище пробудило в нём воспоминание о той разборке с Эдвардом; теперь он опять словно бы вернулся к тому моменту. Он угрожал застрелить Эдварда, как сделал это в лаборатории, где пытался не дать коллеге выйти за дверь.

Прошло ещё несколько секунд – и всё закончилось. Мистер Лумис издал глубокий, томительный стон, за которым последовали хриплые сдавленные всхлипы. Мне показалось, что он пытается плакать. Затем больной закрыл глаза и затих, слышалось только дыхание – быстрое и лёгкое, как у маленького зверька, спасающегося бегством. Я попыталась проверить его пульс, но ощутила не биение, а лишь трепыхание – такое слабое, еле заметное, что посчитать было невозможно.

Неужели он действительно стрелял в Эдварда? И если да, то сильно ли ранил? Тут в мою голову пришла идея, которая мне вовсе не понравилась, однако я решила, что всё равно сделаю это. Аккуратно сложенный костюм лежал на стуле у кровати больного. Я подошла, расправила мягкий пластик и поднесла к окну, к свету.

То, чего я страшилась, оказалось правдой. На середине груди, на расстоянии примерно трёх дюймов друг от друга располагались три дырочки. Их залатали – то есть, на них наплавили кусочки пластика, так что костюм снова стал герметичным, но если посмотреть изнутри, то можно увидеть отверстия, оставленные пулями – круглые и довольно большие. Если в тот момент, когда были выпущены эти три пули, Эдвард находился внутри костюма – без всякого сомнения, он был убит.

Вечер

Сейчас около десяти. Я в спальне, сижу у окна при свете лампы. Похоже, мой больной больше не бредит; он лежит тихо и недвижно, но я понятия не имею, доживёт ли он до утра. Руки и ноги у него холодны, как лёд; дыхание еле заметно. Я уже и не пытаюсь мерить ему температуру – ничего хорошего из этого не получится, лишь потревожу его покой. Всё равно я больше ничего не могу для него сделать.

Я осознала это чуть раньше, когда день перетекал в вечер. На редкость опустошающее и гнетущее чувство. Больше не было смысла в постоянном дежурстве у постели больного – он и так не мог ни выбраться из неё, ни даже выпасть. Уже тогда руки его стали совсем холодными, поэтому я принесла ещё одно одеяло и горячую грелку. Приподняла больному голову и попыталась влить в него немного чая. Наверно, что-то он и проглотил; я не совсем уверена. Глаза его были всё время закрыты, лицо бледное до синевы, а веки – пурпурные, почти прозрачные.

Тут мне кое-что пришло в голову. Пожалуй, это могло бы принести ему какую-то пользу. Я ещё раз наведалась к больному, а потом вышла и закрыла за собой дверь. Покинув дом, я направилась к церкви. Библия была у меня с собой. Не могу сказать, что отличаюсь каким-то особым религиозным рвением, нет. Я просто не знала, что ещё можно для него сделать. А раз так, то остаётся только молиться. Я сказала, что это могло бы принести ему пользу, но на самом деле я надеялась, что это могло бы как-то помочь мне самой. Не знаю, чего мне, собственно, хотелось. Но моему пациенту нужна любая помощь, какую только можно получить; и мне тоже.

Закат был прекрасен, но меня одолевали такие мрачные мысли, что было не до любования его красотой. Фаро решил составить мне компанию, чему я очень обрадовалась. Он даже захотел войти вместе со мной в церковь, и я ему разрешила, велела только вести себя тихо.

Стены нашей церкви изнутри выкрашены белым, правда, краска немного поблекла и в тусклом вечернем свете выглядела бледно-серой. Церквушка совсем маленькая – всего одна квадратная комнатка с семью скамьями; но только у двух из них есть спинки, остальные больше похожи на садовые лавочки. Кафедры для проповедника нет, вместо неё лишь небольшой подиум. За алтарём два узких окна, в боковых стенах тоже по окну, столь же узких, так что в церквушке всегда царит полумрак. И тишина.

Я присела на переднюю скамью, там, где посветлей, и с полчаса читала Библию и молилась за мистера Лумиса. Просила, чтобы он дожил до утра, на большее я не осмеливалась.

Даже если он, возможно, и убийца, я не хочу, чтобы он умер.

Глава 12

5 июня, утро

Он дожил до утра.

Один раз я уже почти было уверилась, что мой пациент умер. Я спала на диване в гостиной, и за всю ночь из комнаты больного не донеслось ни звука. Собственно, я даже и не спала, а так – задрёмывала по временам, а в промежутках ходила справиться, как там мистер Лумис. Часа в два ночи я опять наведалась к нему, прислушалась к дыханию – и не услышала его! Я перепугалась так, что у самой сердце едва не остановилось. Помолившись, я подошла поближе и, слава Богу, с расстояния примерно в один фут от его кровати расслышала, что он дышит, только еле-еле различимо, неглубоко и быстро. Все остальные разы было то же самое; и всё же он не переставал дышать. Я всё время поддерживала огонь в камине и каждый час меняла в грелке воду и подкладывала её в ноги больному. Они ужасно холодные, уверена – кровь в них не поступает.

Наконец настало утро. Я приготовила себе лёгкий завтрак, сварила кофе; хотя аппетит отсутствовал напрочь, поесть было необходимо. Сходила также подоила корову; если я и впредь буду пренебрегать доением, боюсь, она скоро совсем потеряет молоко, тем более что телёнок уже полностью перешёл на травяной корм. Когда я вернулась, в комнате уже было светло. Я взглянула на больного: он был бледен, как мертвец. Температуру измерять не стала, зато посчитала частоту дыхания. Он делал почти пятьдесят вздохов в минуту; из школьного курса мне помнилось, что нормальный ритм – около шестнадцати. Прикоснувшись к губам своего пациента, вспухшим, серым и растрескавшимся, я обнаружила, что они сухи, как песок в пустыне. Взяв чистую тряпочку, я намочила её уголок в воде, потом приложила его к губам мистера Лумиса и осторожно сжала мокрую ткань пальцами, чтобы капелька стекла ему в рот. Напоить его из стакана я не решалась: он мог бы подавиться и задохнуться. Обмыла его лицо, липкое от ледяного пота.

После этого я покормила Фаро и снова отправилась в церковь. На этот раз я понимала, что делаю это только ради себя самой. Я была в таком состоянии, что не могла трезво соображать; мне было нехорошо, голова кружилась, – отчасти, должно быть, потому, что я практически не спала несколько ночей. Но что толку сидеть дома у больного над душой? Он либо умрёт, либо выживет. Буду я при этом присутствовать или не буду – какая разница?

И всё же мне не давали покоя мысли не только о том, выживет мистер Лумис или нет, но и о том, что же произошло в лаборатории – вернее, что я слышалао случившемся в лаборатории, ведь так оно и было – я словно прослушала аудиозапись. Именно по этой причине мне необходимо было обрести ясность рассудка.

Фаро умял свой завтрак и догнал меня на дороге. Мы вошли в церковь вместе, и тут я сообразила, что забыла Библию дома. Я уже подумала было сходить за ней, как вдруг пёс сделал стойку, а потом начал дюйм за дюймом продвигаться к алтарю. Я ничего там не видела, и оттого меня вдруг пробрало жутью: кругом тишина, никого, и пёс, как мне показалось, охотится на некоего духа. Или на ангела.

Я велела ему лечь и лежать тихо, а сама с опаской пошла вперёд. И вот тогда я увидела нечто маленькое, чёрное, взъерошенное – это был воронёнок, ещё совсем птенец, не больше воробья; сквозь пух только-только начали пробиваться пёрышки – зачатки крыльев и хвоста. По мере того, как я приближалась, птенец отпрыгивал подальше, но взлететь он, ясное дело, не мог. Откуда он здесь? Как попал внутрь церкви? Я взглянула вверх: над моей головой зияло квадратное отверстие, над которым возвышалась колоколенка, вернее, просто башенка с куполом. Под верхом башенки был сооружена деревянная рама из прибитых крест-накрест крепких досок – на них должны были подвесить колокол, но до этого так дело и не дошло. Вот там, под самым краем крыши, торчало какое-то нелепое сооружение из всякой всячины: палочек, листиков, соломы... Гнездо. Пара ворон построила там себе гнездо, и один из птенцов выпал.

Я наблюдала за воронёнком, а он следил за мной своими живыми чёрными глазками. Я придвинулась ещё на шаг – он отпрыгнул, и так до тех пор, пока он не упёрся в стенку за алтарём. Бежать дальше было некуда, и воронёнок притих.

Само собой, я находила птенцов и раньше. Со всеми нами такое случалось; отец объяснил, что лучше всего просто оставлять их там, где нашли, потому что птицы-родители, скорее всего, наблюдают с дерева поблизости, и если мы не станем вмешиваться, им не составит труда спасти своё дитя. Отец был прав. Я сама видела, как они это делают. Но на этот раз всё было немного иначе: вряд ли взрослые вороны слетят с верхотуры вниз, в церковь; да им и в голову не придёт, что их птенец упал внутрь, на церковный пол.

Поэтому я подобрала воронёнка и понесла наружу, бережно держа в обеих ладонях. Он не сопротивлялся, доверчиво сидя у меня в руках. Мне захотелось забрать его с собой, но тут я сообразила, что у меня и без воронёнка дел по горло.

Оказавшись снаружи, я услышала хриплое карканье и подняла голову: там, вверху, кружились две большие вороны. Одна присела отдохнуть на колокольне – значит, поняла я, это и есть родители моего птенца. Они, конечно, видят, что он у меня в ладонях. Я посадила крошку-воронёнка на травку – уж здесь-то они точно найдут его – и отошла на несколько шагов по дороге, позвав за собой Фаро (пёс заинтересованно следил за всей процедурой). Птицы-родители немедленно устремились к своему дитяти. Я никогда не слышала, чтобы вороны селились на церковных колокольнях, но, должно быть, их повадки изменились, когда рядом больше не было других птиц.

По дороге домой я размышляла о том, что это, возможно, хороший знак. Я немножко суеверна и всегда считала, что птицы приносят удачу; бывает, я просыпаюсь утром и выглядываю в окно, и если первое, что я вижу – птица, особенно когда она близко и смотрит в мою сторону – то для меня это предвестие того, что сегодня непременно случится что-то хорошее. Думаю, это потому, что когда я была ещё совсем маленькой, лет четырёх, и впервые услышала о молитвах, мне сказали, что они улетают в небеса. Поэтому молитвы представлялись мне птичками, которые, трепеща крылышками, летят ввысь; и когда мне случалось, помолившись, увидеть летящую птицу, я думала: вон летит моя молитва.

Хотя, конечно, на этот раз птица-молитва не взлетела вверх, как положено, а упала вниз, но всё равно – идя домой, я приободрилась, и это несмотря на то, что мне вдруг пришло в голову, что я, вообще-то, забыла помолиться.

Вечер

Мой пациент в прежнем состоянии. Я не могу понять, почему он всё ещё жив. Я не отваживаюсь дотронуться до него; так и кажется, что любое, самое крохотное беспокойство, даже просто слишком громкий звук могут оборвать нить его жизни. Поэтому я так и не поменяла ему простыню, хоть он её и испачкал.

Вернувшись из церкви, я тихонечко поговорила с больным, рассказала, где была. Он не проснулся, даже веки не дрогнули. И всё же у меня возникло чувство, что он меня слышал, пусть и в бессознательном состоянии; и для него благо знать, что рядом кто-то есть.

Собственно, я настолько прониклась уверенностью в этом, что решилась негромко почитать ему, сидя в кресле у его кровати, чтобы он чувствовал моё присутствие. Сначала я подумала о Библии, но потом решила, что поэзия, наверно, подходит лучше; поэтому принесла из своей спальни сборник стихов и прочла «Элегию, написанную на деревенском кладбище» Грэя [13]13
  Томас Грэй – английский поэт, профессор Кембриджского университета. Особенно известна именно эта его «Элегия», опубликованная в 1751 году.


[Закрыть]. Грустное стихотворение, но оно мне нравится. Внезапно я осознала, что в нём говорится о смерти, но ведь мой пациент наверняка не воспринимает смысла слов; я надеялась лишь, что он хотя бы слышит мой голос.

Опять-таки, не могу сказать, ради кого же я это делала. Чтение стихов, несомненно, оказало на меня успокаивающее и умиротворяющее действие. Думаю, позже я поиграю на пианино – что-нибудь тихое, на левой педали. Пианино ведь тут же, рядом, в соседней комнате, а мистеру Лумису нравилось, когда я играла для него раньше.

Дочитав «Элегию», я опустила книгу и принялась размышлять о моём госте и Эдварде.

Наверно, мне придётся свыкнуться с мыслью, что мистер Лумис убил Эдварда. Это ужасно, если принять во внимание мои мечты и надежды, а также то, что мистер Лумис, по всей вероятности, единственный человек, с которым мне в будущем придётся иметь дело.

Но мне же неизвестны все обстоятельства.

Если исходить из того, чтó он сказал в бреду, и принять во внимание отверстия в костюме, остаётся заключить, что он убийца. Но опять же основываясь только на его словах, трудно прийти к выводу, кто прав, а кто виноват. Это ведь можно рассматривать и как самозащиту. Если бы Эдвард забрал костюм и ушёл, и никогда не вернулся бы обратно, то он обрёк бы мистера Лумиса на заточение в лаборатории, возможно, вечное... да нет, не «возможно», навернякавечное. А в этом случае у него в конце концов кончились бы припасы, или вода, или воздух, и он бы погиб. Так что Эдварда, пытавшегося украсть костюм, тоже можно рассматривать как потенциального убийцу.

К тому же, мистера Лумиса, возможно, заботило не только выживание. В бреду он говорил, что костюм чрезвычайно важен, что его надо беречь. Он назвал его «самой ценной вещью, когда-либо сделанной человеком». Может, он думал не только о себе, но о выживании всего рода человеческого. На тот момент он наверняка надеялся, что где-то есть группы людей, засевшие в убежищах, таких, как подземная база ВВС и прочие, и что с помощью этого единственного в своём роде костюма можно будет вступить с ними в контакт. Да, эта вещь действительно была слишком важна, чтобы трепать её без веской причины. Если мистер Лумис и вправду так считал, а Эдвард исходил только из собственных эгоистичных побуждений, то Эдвард был неправ.

Значит, до известной степени всё зависит от того, какой личностью был Эдвард. Если он был честным и разумным человеком и действительно собирался вернуть костюм, и вернул бы его – тогда мистер Лумис должен был бы пойти ему навстречу. Разве что, как он выразился, действительно «что-то могло пойти не так». Но если Эдвард думал только о себе и пытался украдкой выбраться из убежища, то я не могу слишком строго судить мистера Лумиса.

Хотя с другой стороны – а что, если это мистер Лумисстарался присвоить костюм? Только для себя одного? А когда придёт время, надеть его и пуститься на поиски выживших? Собственно, он так в конечном итоге и поступил.

Так что опять же до известной степени всё зависит от того, какой личностью был... то есть, что за человек мистер Лумис. И надо признаться, я по-настоящему этого не знаю. Пока не знаю.

Итак, я не знаю, как поступить. Если он выживет и придёт в сознание – надо ли мне расспросить его о случившемся? Он, конечно же, не признается, потому что в своём рассказе о работе в лаборатории, о костюме, о походе в Чикаго он ни словом не обмолвился об Эдварде. И всё же, нас только двое, и для меня будет чрезвычайно трудно, зная его тайну, делать вид, что мне ничего не известно.

Надо что-то решать.

6 июня

Этим утром я опять ходила в церковь. Надежды почти нет. Больной лежит совершенно неподвижно, уже больше тридцати двух часов не подавая никаких признаков жизни, кроме едва заметного дыхания. Я снова чувствую себя одинокой. Мне теперь трудно думать о нём как о живом человеке, даже не верится, что когда-то он мог говорить и мыслить. И всё же я не сдаюсь; у меня чувство, что если я сделаю это, он тоже сдастся. Вот почему я отправилась в церковь.

Весь день стояла облачная погода, воздух пах свежестью и влагой. Ночью покапало, и скоро опять пойдёт дождь. На подходах к церкви Фаро побежал и принялся принюхиваться к траве в том месте, где я положила воронёнка, но птички там, само собой, не было. Наверняка родители сумели вернуть птенца в гнездо.

На этот раз я не забыла прихватить с собой Библию и прочитать молитву.

На обратном пути я нарвала небольшой букет из цветов шиповника, росшего у дороги, а придя домой, поставила его в вазу и отнесла в комнату мистера Лумиса. Яблоневый цвет уже завял, лепестки опали. Больной, конечно, ничего не видит. Так что цветы – опять-таки для меня.

Потом я посидела у его кровати, посчитала частоту дыхания, хоть это и было нелегко. Я сделала это три раза, и выяснилось, что с пятидесяти частота упала до тридцати. Дыхание также стало чуть более глубоким.

Не знаю, хороший это знак или нет. Скорее всего, хороший.

И ещё я с полчаса поиграла на пианино, надеясь пробиться к моему пациенту, где бы ни обретался его дух.