Текст книги "Пределы зримого"

Автор книги: Роберт Ирвин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава 7

Медленно, плавно изгибаясь, я начинаю свой стриптиз. Как только сброшенная одежда падает на пол, вокруг моих ног поднимается облачко пыли. Несколько секунд я стою обнаженной в пелене возбужденно шевелящихся усиков и паутины. Пройдясь по холлу, я поднимаюсь по лестнице. Возвращаться и поднимать одежду я не собираюсь. Нужно как следует подразнить Мукора, открыто им пренебрегая.

В ванную! Она от стены до стены устлана ковровым покрытием. Одно из величайших удовольствий в моей жизни – возможность провести ступней по этому толстому ворсу, утопить в нем пальцы ног. Я тотчас пускаю воду. Мы с ней теперь друзья. И к тому же нам суждено быть союзниками. Как – никак я процентов на девяносто, если не ошибаюсь, состою из воды. Сейчас я хорошенько отмокну, понежусь в живительной влаге, потом надо не забыть достать из морозилки что-нибудь на обед Филиппу. (Продумать это будет нетрудно, так как информацию о том, что у меня в холодильнике и морозильной камере, я мысленно храню здесь, в ванной.) То, что мое тело почти целиком состоит из воды, это научный факт. Сейчас я погружаюсь в воду и в размышления. Вот! Именно так я и хотела подумать. Именно так я думаю. Никому из «подруг» я и не собиралась говорить об этом, но лично я убеждена в том, что не только мое тело соткано из воды, но и мысли мои, и чувства – тоже вода. Так я это ощущаю. Мои симпатии и предпочтения текут от меня к людям и вещам. В те дни (к счастью, достаточно редкие), когда спит мое воображение, я чувствую себя безнадежно высохшей. В другое время мой мозг и сердце полны воды; ее давление растет, и мне оказывается нужно выплеснуть ее на что-то, как это произошло сегодня в Арденнах. Если же не дать себе разрядиться, то по всему дому от меня останутся разбегающиеся пятна протечек. Нет смысла дальше описывать это: я уверена, что я – не единственный человек в мире, голова которого представляет собой сложную сантехническую конструкцию. Наверняка все мы устроены одинаково. Мысли просто плавают в водопроводе нашего мозга. Порой в водозабор попадает со дна такое, о существовании чего мы даже не подозреваем. По-моему, это тоже уже объясненный научный факт. И разве психоаналитики не твердят нам что-то в том же духе – или я опять не все поняла из того, о чем мне рассказывал Филипп?

Как бы то ни было, вода в воде – я расслабляюсь и отдыхаю в ванне. Стены ванной комнаты были недавно перекрашены в зеленый цвет. Но над самыми кранами на неровной штукатурке появились трещинки, сквозь которые видна старая белая краска. Я несколько озадачена этим явлением: мне казалось, что я особенно старательно крашу именно этот самый кусок стены. По мере того как я присматриваюсь к нему, он превращается для меня в еще один арктический пейзаж. Вздувшиеся участки штукатурки и застывшие бугорки предстают в виде заснеженных хребтов и ледяных торосов. Удивительно, но мне не кажется странным тот факт, что светло-зеленый цвет представляется мне снегом, а белые отметины – тенями и черным льдом. Я разглядываю ледяные глыбы, готовые сорваться в пропасть, нависшие над обрывами снежные козырьки, сталагмиты. Чуть левее меня пенится водопад: откуда-то из-под скал вырываются струи воды и, сорвавшись с изрядной высоты, несутся навстречу льду куда-то далеко вниз. Столкновение воды и льда высвобождает облака пара. Сколько величественности даже в таких микроскопических масштабах.

Вдруг я осознаю, что вода в ванне остыла. Чтобы окончательно не замерзнуть, я открываю горячий кран. Поток обновленных кипятком мыслей врывается в мое сознание. Облака пара скрывают от меня арктический ландшафт, и мой взор затуманивается. Там, где льется вода, становится горячо. Я поджимаю ноги, и мне тотчас же становится ясно, что в ванне есть место для мужчины. Теперь мы принимаем ванну вдвоем: я и, как мне кажется, Леонардо да Винчи. По крайней мере, мой визави очень похож на него: окладистая седая борода, косматые седые брови, лысина на макушке. Мне он кажется слегка худоватым. Через его плечо я дотрагиваюсь до крана и выключаю воду: я же не знаю, до какой степени он может переносить высокую температуру. Затем я протягиваю ему мыло. Он отрицательно качает головой. Этот человек принимает ванну не для того, чтобы помыться. Он погружается в нее из чисто научного интереса. Подумав, он все же берет у меня мыло и внимательно наблюдает за тем, как мыльные облака расплываются и исчезают в толще воде. Затем он хлопает по воде ладонью, отчего по поверхности бежит легкая рябь; из-под очаровательных мохнатых бровей на меня настойчиво глядят его глаза. Чего от меня ждут? Как я должна реагировать?

Оказывается, он хочет, чтобы я присмотрелась к игре света и тени, которую производит рябь на стенках ванны под водой. Так легче уследить за постоянно меняющимся узором волн. Сначала он одним шлепком в середине ванны рисует орнамент из большой волны и мелких концентрических окружностей, разбегающихся к бортам. Затем он требует, чтобы я повторила его в точности. У меня не получается. Тогда за дело берется он сам – и у него тоже ничего не выходит. Мне так интересно! Как – никак я здесь принимаю участие в самом настоящем научном эксперименте.

Леонардо полагает, что в текущей воде есть островки детерминизма, предсказуемости – «назовем их креоды, но все же это лишь жалкие островки в турбулентности вихрей и течений». Что есть эта сила хаоса, наполняющая наш мир, протекающая сквозь него, неуловимая и неконтролируемая, оставляющая после себя лишь почти нечитаемые, неразгадываемые следы? Эта сила присутствует не только в воде. Леонардо указывает пальцем на толстый мохнатый ковер на полу ванной. Наверное, из-под двери тянет едва уловимым сквозняком, и ворсинки ковра шевелятся, по ним пробегают беспорядочные волны. Мы пристально смотрим на ковер, как два охотника, которые, стоя на краю кукурузного поля, пытаются проследить путь убегающего от них зверя по едва уловимым колебаниям верхушек кукурузных стеблей. Мы едва дышим, измотавшись в погоне за добычей, отслеживая ее путь в небе – где зверь сил хаоса оставляет следы в форме облаков и изгибов ветвей деревьев – и в лесном ручье, где путь этого зверя отмечен беспорядочной чередой то появляющихся, то исчезающих водоворотов. Стоя на краю кукурузного поля бок о бок с Леонардо да Винчи, я вынуждена взять себя в руки, чтобы осознать истинную роковую предопределенность всего, что происходит со мной. Ибо эта охота – не обычная забава, а Сила Хаоса – не обычное животное. Это и есть таинственный, коварный и страшно опасный Зверь, Зверь Хаоса по кличке Сила. Я сейчас все объясню. Сила – порождение насилия, сотворенного в средневековой лаборатории алхимика. Невидимый Франкенштейн, Сила была рождена от наложения одушевленного на неодушевленное. Самое непонятное и опасное в ней – это то, что, сколько ее ни лови и ни сажай в клетку, она становится лишь сильнее; сила Силы растет, копится до тех пор, пока не происходит неизбежный Взрыв и выплеск Силы сквозь разорванные прутья удерживавшей ее клетки. Потому и наша охота так необычна, ибо цель ее – не поймать добычу, что лишь придало бы ей новых сил; мы просто пытаемся преследовать ее. Леонардо объяснил мне, что чем медленнее Зверь Силы бежит и чем сильнее ощущает себя загнанным, тем он сильнее. Но чем быстрее он движется, тем он становится слабее.

– Он умрет лишь в абсолютной свободе, – печально говорит усталый Леонардо.

В конце-концов, наша добыча ушла от нас и мы потеряли ее след – значит, наша охота закончилась удачно. Пора возвращаться в ванну, чтобы смыть с себя пыль, кукурузные чешуйки и репейник. Как я уже заметила, Леонардо не слишком-то озабочен собственной чистотой. Он радуется как дитя, сидя на своей стороне ванны и демонстрируя, как силы поверхностного натяжения создают на воде нечто, похожее на кожу. Милый, очаровательный, немолодой уже человек, абсолютно не интересующийся вопросом гигиены собственного тела.

Весьма красивый немолодой человек. Сидя с ним в ванне, я вполне могу представить, как мы с ним занимаемся любовью, поднимая волны и брызгаясь, – как в фильме «Отныне и во веки веков». Ревущая вода, сплетение тел и выплеск его желания в меня. Но тут меня посещает мысль: не будет ли слишком негигиенично заниматься любовью в той воде, в которой ты уже принял ванну? Не то же ли это самое, как пописать в море, в котором купаешься? Эти размышления с громким плеском вталкивают меня обратно в реальность, и, оглянувшись вокруг, я обнаруживаю, что вода, в которой я лежу, помутнела от грязи. Мне едва удается рассмотреть в ней собственные ноги. Их будто обмакнули в отвратительную буро-зеленую жижу. Миллионы частичек грязи плавают в воде, словно черные звезды. Проблема все та же – понимаю я. Убираясь в доме, я пачкаюсь. Ванна очищает меня и пачкается сама. Тогда я снова чищу ванну. Вот только кто отчистит чистящее средство? А кто найдет чистящее средство для очистителя чистящего средства? Как будто пытаешься разлепить склеившийся скотч одной рукой. Об этом можно думать бесконечно, но мне и без того есть чем заняться. Я порываюсь вылезти из ванны, но Леонардо удерживает меня: он хочет, чтобы мы посидели в ванне до тех пор, пока из нее не вытечет вся вода.

Теперь мы лежим бок о бок, головой к кранам и сливному отверстию; наша близость абсолютно бесстрастна: все внимание Леонардо приковано к сливу. Сначала вода над ним начинает закручиваться ровной горизонтальной спиралью. Затем на поверхности появляется чуть заметное углубление; оно растет вниз, вода закручивается все стремительнее, и вот над сливным отверстием уже кружится полноценный водоворот, конус которого с каждой секундой все приближается ко дну. Леонардо непременно нужно выяснить, почему вода обязательно закручивается в спираль, почему не льется в сливное отверстие по кратчайшему пути – отвесно? А еще – почему спираль закручена против часовой стрелки. Я пытаюсь торопливо рассказать ему о том, что если она закручивается против часовой стрелки здесь, то где-нибудь в Новой Зеландии она всегда будет скручиваться в другую сторону. Я не намерена больше ни минуты оставаться в этой грязной ванне. Но Леонардо с сомнением качает головой и энергично крутит в воде пальцем; как раз там, где колеблется воронка, он закручивает ее в обратную сторону – по часовой стрелке. Он убирает палец, и я с удивлением обнаруживаю, что спираль водоворота преспокойно крутится в новом направлении. Вот уж действительно – сегодня у меня день сюрпризов и открытий!

На дальнейшие эксперименты нет времени. Жерло сливного отверстия вот-вот издаст последний всхлип и, рыгнув, затихнет, и я чувствую себя весьма неуютно, сидя в остывающей ванне на слое оставшейся после мытья грязи. Последние капли утекают в трубу под пристальным, изучающим взглядом Леонардо да Винчи. Он, как и я, умеет находить удивительное в самых обыденных вещах и явлениях. Ничего не принимать на веру – вот источник его – и моей – гениальности. Доверительным тоном, Леонардо начинает рассказывать о том, где он черпает вдохновение для своих знаменитых фресок. Ему нравится рассматривать стены – покрытые пятнами или сложенные из разноцветных камней, и если нужно придумать какую-то новую сцену, он ищет в пятнах сходство с бесчисленным количеством пейзажей, украшенных холмами, реками, скалами, деревьями, полями и долинами самых разных форм и контуров. К ним добавляются картины сражений, правдоподобные силуэты каких-то незнакомых людей, выражение чьих – то лиц, какие-то одежды и бесконечное множество разных предметов. Воображению художника остается только воспроизвести их в более совершенном виде.

Непознанное, говорит он, заставляет ум делать открытия, работать с максимальной нагрузкой. И я не должна обижаться, обращается он ко мне, если ему вдруг захочется, чтобы я отвлеклась от своих дел и занялась чем-нибудь, на первый взгляд, абсолютно бесполезным: разглядыванием пятен на стенах, хлопьев пепла в камине, облаков, грязных луж или чего-то подобного. В этих пустяках, уверен он, я обнаружу совершенно новые истины и открытия. Теперь он требует, чтобы я присмотрелась к пятну на стене за его головой. Бесполезно протестовать, пытаться доказать ему, что эта практика мне давно знакома… Леонардо улыбается, но не уступает. Я должна немедленно этим заняться.

Я устремляю взгляд на стену, и тут меня охватывает паника: оказывается, я смотрю на стену сквозь Леонардо. Его улыбка – не что иное, как трещина в штукатурке (там, где раньше был арктический ландшафт). Его редкие, торчащие во все стороны седые волосы – всего лишь сеть белых прожилок на зеленом фоне стены. Но источник моего страха кроется не в этом: оказавшись в ванне одна, я с ужасом понимаю, что тонкие белесые прожилки на стене, на которые неотрывно устремлен мой взгляд, представляют собой колонии белой плесени; выше, под оконной рамой, я замечаю пятно черного грибка и наконец, посреди всего этого вижу Мукора. Склизкий комок зыбится и шипит.

Мукор. А вот и я. Как видишь, мы снова встретились. Сама виновата, я не смог больше сдерживаться. Ты меня так возбудила там, в холле. Ну, давай же: добавь воды в ванну, и я спущусь к тебе, сольюсь с тобой.

Я с ужасом мотаю головой, пытаясь стряхнуть с себя это наваждение. Несомненно, у Мукора есть на уме своя чудовищная версия эпизода из «Отныне и во веки веков». Пока вокруг нас будет рассыпаться пеной и брызгами прибой, чудовище посеет во мне свои споры. Его семя проникнет в мое чрево, мое тело станет местом жизни и бесконечного размножения его бесчисленного потомства – отростков, ответвлений, отпочкований. Паразитируя во мне, они будут расти и расти до тех пор, пока мое прекрасное ныне тело не станет походить на шампиньонную ферму.

Я вскрикиваю.

Мукор тянет ко мне свои волокнистые щупальца и продолжает шипеть:

Мукор. Вот что бывает с теми, у кого грязные мысли.

Я. Откуда тебе это знать? Ты же бесполое создание!

Мукор. ( вкрадчиво). Как раз наоборот: я – тварь двуполая. Истинный бисексуал. Микология – наука о грибах – есть всего лишь отрасль демонологии. Каждый чертенок, каждый дьявольски крохотный грибок бисексуален. Он – инкуб, когда ему хочется… э-э… инкубировать, и суккуб – дьявол в женском обличье, – когда ему требуется… ну скажем, суккубировать.

Мысль об инкубировании заставляет его экзоспоры напрягаться и стоять торчком от вожделения.

Я. Тебе меня не достать. Ты – на стене, далеко от меня.

Мукор. Вполне возможно. Но этого и не требуется. Ведь ты сама можешь прийти ко мне. И ты это сделаешь: не сейчас, так в другой раз. Твой страх перед обыденностью и скукой делает тебя уязвимой для нас. В данный момент я тебе не нравлюсь, но ты не в силах избавиться от меня. Волей – неволей ты придешь ко мне, чтобы познать меня. Со временем мысль о том, чтобы выносить в себе мои споры, покажется тебе даже привлекательной. Мы подберемся к тебе через твои же неизменные пятна.

При слове «пятна» я вновь вскрикиваю, выскакиваю из ванны и, не вытираясь, бегу прочь – к лестнице, вниз по ступенькам, в гостиную… О Господи! Куда бежать? Кого молить о помощи?

Глава 8

Мокрая и голая, я вбегаю в гостиную и падаю на колени, умоляюще глядя на картину, висящую над камином. Какое спокойствие! И какая чистота! Как любое истинное произведение искусства, эта картина проливает живительный бальзам на мою истерзанную душу. Глаза тонут, взгляд приятно отдыхает, легко скользя по перспективе сменяющих друг друга черно-белого паркета. Не знаю, как оценивают живопись искусствоведы, но уверена, что большинство обычных людей смотрят на картины так же, как я. Мне нравится представлять себе, как я вхожу в картину. И не важно, о какой картине идет речь: будь то сцена уборки урожая в Англии, или шумный пир где-нибудь в венецианском палаццо, или скопление розовых пятнышек и лиловых продолговатых предметов. Мне нравится представлять себя внутри картины, и, если мне там легко и уютно, я считаю, что картина удалась. Интересно также попытаться заглянуть за раму, посмотреть, что там за углом, за этим искусственным горизонтом, ограничивающим зрителю обзор. Готова поклясться, что, несмотря на всю многозначительную болтовню на тему «формальной и идеологической базы феминистского искусства», все мои подруги оценивают живопись точно так же, как и я, только они ни за что не осмелятся признаться в этом. В этом отношении общество, в котором я вынуждена жить, очень лицемерно. Слишком много тем строго табуировано. Сегодняшнее утро – отличный тому пример. Какой-нибудь запах оказывается способен создать куда большую близость, чем самый «задушевный» разговор. От осознания этого мне порой бывает тошно.

Еще один пример всеобщего лицемерия состоит в том, как мои друзья и знакомые разводят словеса вокруг чего-то, изображенного на картине, какой-нибудь вещи, на которую в реальной жизни они даже не обратили бы внимания. Вот, кстати взять наш вчерашний ужин с Филиппом. Посуда еще оставалась на столе. Я отлично помню половинку яичной скорлупы, почти прозрачную в мерцающем свете свечей, воск, спиралью обтекающий основание подсвечника, еще одну спираль – лимонную кожуру, несколько витков которой свисали со стопки поставленных друг на друга тарелок, мой опрокинутый бокал, из которого выплеснулись остатки вина и смешались с лепестками роз, вышитых на салфетке. Этот натюрморт показался мне великолепным. Напиши его Клаус ван дер Хеда или Петер Де Хох, перед ним полагалось бы благоговейно вздыхать как минимум минут десять. А так – Филипп лишь бросил раздраженный взгляд на неубранный стол. Невидящий взгляд. Ну, мне и пришлось поскорее унести все на кухню, по пути меланхолично размышляя на тему быстротечности всего сущего. Зачем ему было на мне жениться? Я уверена, что мы все видим один и тот же мир. Тогда почему мы не можем поговорить о нем так же? Леонардо не был таким лицемером.

Но, конечно же, не обо всем этом думаю я сейчас. Ощущая дыхание Мукора у себя за спиной, я сломя голову врываюсь в картину, где мгновенно обретаю истинный покой. Господи, да тут можно есть без тарелок – такая здесь чистота!

Непреодолимая сила заставляет меня опуститься на колени на этот пол, на его блестящие плитки. Проводя по ним влажными пальцами, я получаю невыразимое удовольствие. Невероятно. Ни пылинки даже в швах между плитками! Этот пол, наверное, мыли зубной щеткой. (Нет, я все понимаю: знай я, что мою комнату собирается увековечить художник, я тоже постаралась бы навести в ней порядок, и все же…) Я восторженно поднимаю глаза – все вокруг сверкает чистотой. Ни единой мрачной тени! (Будь это Леонардо – во всех углах заплясали бы четкие контуры теней. Тени восхищают и вдохновляют Леонардо. Но это Де Хох – именно тот художник, который способен по достоинству оценить чистенький, прибранный домик. Стефани утром что-то говорила о Де Хохе. Что-то забавное. Что именно – мне сейчас не вспомнить. Неважно, еще успеется.)

Нет, что за картина! Оказавшись внутри нее, можно увидеть мысленным взором все до мельчайших подробностей. Мебель в комнате не старая, все покрыто лаком, нигде ни пылинки, даже под столом, на резном сундучке, в котором держат ночной горшок. Белоснежная накрахмаленная скатерть на столе настолько бела и так сильно накрахмалена, что, похоже, приобретает свойства граненого стекла. На ней покоятся не какие-то там пластмассовые стаканчики и тарелки, которые можно отмыть, наскоро окунув в воду и ополоснув. Нет, это добротное серебро и эту тяжелую керамику нужно хорошенько протереть, начистить и отполировать до блеска. Да посмотрите хотя бы на маслобойку у двери! Ее ручка сияет как золото! Через приоткрытую дверь виден кусочек ведущей через сад мощеной дорожки, и нет нужды проверять – даже отсюда ясно, что каждый булыжник этой дорожки тщательно выскребли и отполировали. А секрет дома – эту тайну я разгадываю по губам ребенка. Маленькая девочка, стоящая рядом с Женщиной, Чистящей Яблоки, учится читать и по слогам читает начертанный на каминном экране девиз – цитату из собрания проповедей пастора Варбурга: «Бог скрыт в малом».

Слава Богу, что я успела принять ванну, и сейчас – мокрая, но более или менее чистая – стою на стерильном полу, на который с меня падают редкие капли; глядя на меня, Женщина улыбается. (Я убеждена, что эта картина на редкость удачна. Еще одно тому доказательство – неотступно следящие за мной глаза хозяйки дома.) Я должна рассказать ей все о себе. Настало время исповедаться и очиститься.

И я рассказываю. Рассказываю о том, какие сложности подстерегают меня при застилании постели, о моих археологических находках и разговорах с отцом Тейяром и с Леонардо да Винчи, о низком интеллектуальном уровне «кофейных» подружек и о том, как сломался мой пылесос. Главное – ничего не пропустить. Отдельно я рассказываю о безнадежной – в одиночку – борьбе с Мукором. Можно спать с другим человеком, можно делить с ним стол, жить под одной крышей, но работа по дому всегда делается в одиночестве. Я страшно одинока.

Я выкладываю о себе все без утайки, но моя исповедь – лишь прелюдия к суровому допросу. Я требую от Дамы ответа. Кто я? Почему я стала одной из избранных? Я не могу делать выпавшую на мою долю работу, не задумываясь о ней. Сколько вопросов я задала себе, стоя над раковиной с грязной посудой! Во-первых, удивительно, что я оказалась именно такой домохозяйкой, какая я есть. Во-вторых, если я не одна такая, то почему никто меня не ищет? Почему так получается, что я оказалась единственной домохозяйкой, которой открылась угроза Мукора и его легионов мусора? Почему именно я?

Ты молчишь, моя госпожа. Дай же мне ответы. Почему получается так, что весь мир вращается вокруг меня? Почему солнце следует за мной повсюду, куда бы я ни пошла? Почему близкие предметы так велики, а далекие малы? Почему так случилось, что облака, стены, даже частицы пыли говорят со мной и только со мной? Видения посещают поэтов и художников, но что-то я не припомню, чтобы когда-либо в истории озарение снисходило на домохозяйку. Я не могу избавиться от своих видений, я ощущаю себя избранной, но в то же время мне не отделаться от мысли, что эти видения даны мне в наказание. Избавь меня от них или, по крайней мере, объясни их!

Бразильская больница, мытье посуды, выслеживание невидимого зверя в кукурузном поле – одно следует за другим, и я никак не могу уследить, в чем смысл, в чем предназначение череды этих событий. Бесполезно – просто одна картина сменяет другую, бесконечно – как бесконечна работа по дому. После сегодняшней грязной посуды будет посуда завтрашняя. Ее тоже нужно будет помыть и вытереть. Домашние дела сродни покраске Форт – Бриджа. Пока успеваешь дойти до конца, выясняется, что пора начинать красить сначала. И все же высказав все это, я вдруг начинаю осознавать: все, что я делаю, имеет смысл. Некий большой таинственный Смысл. Я чувствую, что мне это подсказывает, но не вижу. Вытирая пыль и подметая, я знаю, что за мной наблюдают невидимые зрители. Многочисленные, но невидимые зрители следуют за мной по всему дому, наблюдают за моей работой и впитывают мои мысли – слово за словом, образ за образом. Ради этих невидимых зрителей я, наверное, и продолжаю этот непрерывный мысленный монолог. Дабы они всё поняли, мне приходится мыслить ясно и четко. Я представляю себе эту незримую публику в виде мух на стене, тысяч и тысяч мух, так плотно облепивших стену, что некоторые сидят друг на дружке. Так много крылышек и усиков, что почти слышно, как они подергиваются. (Кстати, изготовленные промышленным способом и широко продаваемые инсектициды не очень эффективны против обычной комнатной мухи, которая быстро приобретает иммунитет против подобной продукции. Личная гигиена и постоянное тщательное поддержание чистоты в доме – лучшая защита от этих вредных насекомых. Мухи обладают на редкость омерзительными повадками. С ужасающей неразборчивостью они с огромным аппетитом пожирают как нашу еду, так и наши экскременты, преспокойно пачкая лапки и в том, и в другом.) Впрочем, все это просто к слову пришлось, и о мухах я упоминаю лишь для сравнения и ради пущей яркости описания. На самом деле моих невидимых зрителей я представляю себе больше похожими на людей, чем на комнатных мух.

Но почему эти незримые существа наблюдают за мной – и только за мной? Почему слушают? Ну почему я вечно оказываюсь в центре внимания?