355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Роберт Ирвин » Пределы зримого » Текст книги (страница 2)
Пределы зримого
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 18:30

Текст книги "Пределы зримого"


Автор книги: Роберт Ирвин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Глава 3

Скоро придут приглашенные на утренний кофе. Они непременно заметят, что не весь ковер вычищен пылесосом. Но что именно они увидят при этом? Все еще стоя на коленях, я перевожу взгляд с двери на пол.

Взгляд опускается все ниже и ниже. Старый серый ковер, местами протертый до перекрещивающихся нитей – основы и утка. Под ковром – голые доски. Я одергиваю юбку и наклоняюсь еще ниже. Мое лицо приближается к истоптанному углу ковра, где лишь островки ворса остаются посреди моря решетчатой основы. Здесь сотни островков – темных на светлом фоне. Лишь на некоторых из них сквозь густые шерстяные заросли что-то блестит и сверкает. Это крохотные осколки стекла, каким-то чудом пережившие здесь предыдущую чистку две недели назад. Теперь эти сверкающие кусочки взывают о помощи, приговоренные к одиночному заключению на необитаемых островах. Одиночество. Необитаемые острова. Все, что здесь есть, – либо выброшено морем на берег, либо еще плавает. Я задаюсь вопросом, на что было бы похоже путешествие во тьму – долгий морской поход к этим серым, мрачным островам.

Другие опередили меня. Словно галеоны, пересекают это высохшее море комочки пыли. Сто двадцать восемь дней потребуется одинокой пылинке, чтобы, двигаясь без остановки день и ночь, пересечь ковер в холле из угла в угол. Шарик сбившейся пыли способен проделать этот путь за неделю, даже меньше. Эти на первый взгляд неуклюжие и громоздкие сооружения на самом деле отлично приспособлены к тому, чтобы ловить даже самые слабые воздушные потоки, дующие из-под входной двери. Я восхищаюсь их конструкцией. Например, ближайший ко мне комочек пуха представляет собой сложное сооружение на основе взаимопроникающих и входящих в сцепление друг с другом спиралей. Самые слабые волокна, свивающиеся в мелкие арабески, пересекаются с большими спиралями, соединяя их кольца между собой. Такая конструкция превосходно захватывает и включает в себя встреченные на пути частицы пыли или новые завивающиеся волоконца.

Самые сильные, несущие на себе всю нагрузку спиральные конструкции созданы из человеческих волос, в основном – моих и Филиппа. Почти прямые, не способные завиваться волоски, по всей видимости, принадлежат какой-то собаке, хотя я уже и не припомню, когда у нас в доме в последний раз была собака. Впрочем, сейчас не это важно. Оказывается, меня пытаются запугать вот этими клубками пыли.

Как бы величественны и внушительны ни были эти шарообразные конструкции – сложные, как человеческий мозг, и в то же время изящные, как несущийся по пескам буер, – они всего лишь жалкие, бессловесные гонцы своего повелителя. Их запутанные мозговые извилины не даруют им способности говорить. Тем не менее яснее ясного, что их кто-то прислал сюда, чтобы позвать меня. Я стараюсь не дышать, чтобы не помешать самой себе разобраться в сути послания, переданного через клубки пыли. Тот из них, что обращен ко мне, соткан – как и остальные – из волос, именно этот – в основном из моих. Со стороны того, кто направил это создание ко мне, это было весьма остроумной шуткой. Шуткой – или мрачным предупреждением.

Бесполезно пытаться спасать мои волосы, попавшие в пылевой шар. Они такие тонкие и переплелись так замысловато, что скорее порвутся, чем я сумею вытащить их из клубка. Тем временем мой пылевой шар, до сих пор неуверенно вибрировавший на сквозняке, ухитряется бросить якорь, зацепившись за волокна ковра, что позволяет ему теперь вести себя со всем подобающим истинному герольду достоинством. Его паутина сверкает и переливается в свете ламп, горящих в холле. Сквозь серые волокна его пылевого брюха мне удается разглядеть гневную жилку красного ворса, несколько хлебных крошек и даже пару крошечных щепок. Щупальца пылевого шара тянутся ко мне. Это означает, что я должна следовать за ним.

Не говоря ни слова, мы отправляемся в путь. Как все это описать? Да еще мне – с моим-то весьма обедненным словарным запасом! Взять, например, тот же ковер. Еще минуту-другую назад я описывала его цвет одним словом – «серый». Теперь же, сидя на коленях и внимательно следя за тем, как мой пылевой шар лавирует между островами ворса, пробираясь к еще не ведомой мне точке ковра, я понимаю, что трудно было подобрать слово, менее соответствующее истинной цветовой палитре старого ковра. Ворсистые острова, даже при довольно тусклом искусственном освещении, представляют собой буйную смесь всевозможных оттенков зеленого, охристого и других цветов, совершенно неизвестных в мире более крупных природных объектов. Неправда и то, что, присмотревшись к островам, на них можно обнаружить лишь неубранные осколки разбитого бокала. Теперь, когда я смогла приглядеться к этим дремучим лесам, мангровыми зарослями спускающимся к самому берегу, я вижу, что они вовсе не пусты и не безжизненны. Наоборот, они кишмя кишат крохотными частицами белой пыли – тысячами тысяч пылинок. Эти пылинки то сидят поодиночке, то собираются в стайки, чем-то напоминающие по форме человеческие лица, и танцуют, словно истинные пылевые дьяволы. Дальше, в чаще таинственных лесов, можно увидеть щупальца волос, поднявшиеся над кронами, как шеи динозавров. Эти гигантские колонны, намного превышающие высотой средний уровень леса, тем не менее гибки, подвижны и легко отзываются на малейшее дуновение ветерка.

А чего стоит само море! Море, которое на самом деле вовсе не море. Совсем разное. Иногда оно такое, как то, по которому мы сейчас плывем: спокойное, сухое, с застывшими мертвыми волнами. Но есть тут и другие моря, полные живой, выплескивающейся чуть не в танце энергии. Здесь действительно встречаются моря в морях. Так, например, посреди этих застоявшихся Саргассовых просторов можно заплыть в район неуправляемых турбулентных течений. Внутри этого мертвого моря живут и движутся другие, микроскопически малые моря. Все это порождает здесь иные философии, иные учения и доктрины, не знакомые нам и для нас не познаваемые.

Нет, мне не дано описать этого. А кроме того, сейчас меня изрядно отвлекают страх и мысли о конечном пункте путешествия. В этот момент мой путеводный клубок пыли добирается до одного из самых крупных островов архипелага. На сей раз он отнюдь не встает на якорь у берега, а на всех парусах выбрасывается на скалы. Кораблекрушение! Необитаемый остров! Да, опасное дело – путешествовать по – или в – этом море.

Корабль пылевого шара не может плыть дальше в глубь острова. В лесных дебрях мне придется пробираться одной. Впрочем, я полагаю, что вскоре меня должны встретить другие проводники. Словно прощаясь, клубок пыли машет мне мохнатыми щупальцами. Я уверена в том, что на самом деле узор этих щупалец представляет собой куда более сложное и информативное послание, но, к сожалению, я не в силах расшифровать его.

С большим трудом я начинаю пробираться сквозь лесную чащу. Точнее, не я, а мои глаза. Только глазами я могу путешествовать в этом мире; а мое тело, мое огромное, грубое, такое земное тело лежит тем временем на ковре в прихожей – позади глаз. Мне сейчас даже не представить, что могло бы заставить меня пошевелить этим телом, переместить его в пространстве. Перед моими глазами раскрывается мир сверкающей пыли. Самое сильное впечатление от путешествия – тишина в этом лесу. Ковер полон если не жизни, то деятельности, ворсистый лес не лишен и своей палитры запахов – в основном пахнет старыми носками и мышиным пометом, – но все, что здесь происходит, движется или издает запахи, делает это в полнейшем безмолвии. Волокна вонзаются и вгрызаются в осевшую мелкую пыль, крохотные облачка голубоватого газа вырываются из разлагающихся частиц пищи, стадо клещей продирается сквозь густые заросли к озерам каких-то пятен – чтобы попастись на свежей поросли по их краям, откладываются микроскопические яйца, из них вылупляются новые клещи, ежесекундно с неба – из воздушного пространства комнаты – опускаются на лес новые и новые частицы пыли… И все это – в полнейшей тишине.

Петли какой-то оброненной нитки арками нависают над моей частью леса. По одному из этих мостов, конвульсивно извиваясь, ползет клещ. Он не знает, куда движется; его поиск разлагающейся органики беспорядочен, а раз в нет нем целенаправленности, то вполне возможно, что это даже и не поиск. Пропыленными глазами я продолжаю следить за клещом, замешкавшимся в верхней точке моста. Отсюда открывается отличный вид на несколько крупных упавших ворсинок, ни дать ни взять – поваленные ураганом ослабевшие от старости деревья-великаны, а также на некий объект, который, по моему мнению, вполне можно назвать пылевым шаром на самой ранней стадии его формирования. Этот мир – царство, нет, торжество беспорядка, но беспорядок этот особый – он застывший, неподвижный, как банкетный стол, когда обед уже кончился и гости разошлись. Он кипит, он кишит движением и жизнью, но в то же время он мертв.

Вскоре мой взгляд натыкается на другого клеща. Он расположился у дальнего конца нитяной арки и вытянулся во весь рост, опершись на толстый изогнутый хвост. Он ждет меня – проводник, специально выделенный, чтобы указывать мне путь в этом лесу. Стоя у края моста, он взмахивает разведенными в стороны толстенными белыми лапками, отчего становится похожим на аэропортовского сигналыцика-распорядителя на своем посту в конце посадочной полосы. Кстати, в этом сравнении есть свой смысл. Я слишком велика для этого мира и слишком далека от их леса. Мое вмешательство должно быть предельно деликатным.

Мой проводник разворачивается и приглашает меня следовать за ним. В ближайших же зарослях, оказывается, скрывались толпы его собратьев. Часть из них отправляется сопровождать нас. Мы пробираемся сквозь завалы из волокон шерсти, бумаги, валунов-песчинок и плотных сетей из обрывков ткани. Многие из клещей, встреченных нами по дороге, по размеру значительно меньше моего проводника. Эти крохотные создания урывают свой кусок жизни, пожирая продукты жизнедеятельности больших клещей.

Здесь нет ничего целого – сплошь обломки, куски, фрагменты, по которым уже невозможно определить, частями чего они являлись раньше. И если, путешествуя по этим лесам, натыкаешься на дорогу, то нет смысла идти по ней, ибо дороги здесь не ведут никуда. Их задумывали и прокладывали по законам и принципам хаоса, что означает – не задумывали и не планировали совсем.

Наконец мы добираемся до лесной поляны. Лишенная ворса, поверхность ковра здесь представляет собой плотную решетку из перекрещивающихся нитей основы и утка. Здесь сыро и зябко. В центре поляны я замечаю довольно большую петлю какой – то серебристой нити, сумевшей зацепиться за один из канатов основы. Я догадываюсь, что эта вздрагивающая, переливающаяся от белого к черному цвету нить в каком-то смысле живая, если не разумная. Вздрагивает она не просто так – с каждым движением вокруг нее рассыпаются едва видимые облачка спор, тотчас же цепко впивающихся в нити питающей их почвы – ковра. Я пододвигаюсь к ней ближе. Ближе и еще ближе. Наконец я понимаю, что путешествие закончено: я у цели.

Глава 4

Что сказала Плесень.

(Как это ни странно, но такая короткая фраза дважды вводит читателя в заблуждение. Во-первых, плесень говорила не сама за себя, а как уполномоченный вести переговоры представитель Грязи, Империи Разложения и Разрушения, Изначального Зла – я просто не знаю, как назвать это или – быть может – их.А во-вторых, я вовсе не сошла с ума, у меня нет галлюцинаций. И я не слышала, как говорит плесень. Тем не менее, послание этого всепроникающего грибка мне ясно и понятно, как если бы мы с плесенью действительно поговорили.)

Я. Нечисть! Кто ты? Заклинаю тебя: говори!

Плесень. Долго же мы ждали тебя, опасаясь, что ты так и не снизойдешь до того, чтобы присоединиться к нам. Теперь же, когда это свершилось, мы приветствуем тебя и выражаем сомнение в том, что ты когда-либо решишься оставить нас.

Я. Нечистый дух! Я вновь обращаюсь к тебе и требую: назови свое имя!

(Мохнатая кошечка плесени лениво ворочается на своем ложе из рассыпавшегося в прах коврового ворса. Она беременна спорами и говорит с явной неохотой. Но – тем не менее – она отвечает мне.)

Плесень. Имя мне – легион.

Я. Ну, здорово, Легион.

Плесень. Глупая баба! Слово «легион» употреблено потому, что нас очень много и в то же время мы едины, и поэтому нам трудно назвать тебе наше истинное имя. Впрочем, ты можешь называть нас Повелителем. По крайней мере, потренируешься выговаривать такое обращение.

Я. Еще чего! Да за такую дерзость я тебя растопчу. Ты кто? Жалкое пятнышко грибка. Моя пенка для чистки ковров выведет тебя – глазом моргнуть не успеешь!

Плесень. Жалкое пятнышко грибка, говоришь? Возможно. Но окажись такое пятнышко у тебя в груди – и оно убьет тебя. Но дело даже не в этом. Как бы малы и жалки ни были мы – белесые пятнышки, – мы были избраны для того, чтобы говорить с тобой от имени пыли, скисания, гниения, трухи, патины, моли, жира, пятен, сажи, мух, перхоти, пуха, экскрементов, древесных жучков, клопов, клещей, ползучей сырости, сквозняков, ржавчины, затхлости, тараканов, копоти, треска, хруста, хлопанья, стука, трещин, накипи, протечек, разрывов, дыр, мышей, крыс, царапин, сколов – в общем, от всего, что входит в понятия грязь и хаос. А что до твоего обожаемого средства для чистки ковров, то где, скажи пожалуйста, я беру сырость, необходимую мне для того, чтобы питаться и расти? И именно здесь мы поселились как раз после твоей последней попытки отчистить ковер с помощью этого средства.

Я. Будь я поумнее, мне вообще не следовало бы говорить с тобой. Что может быть скучнее и мельче, чем невычищенный ковер?

Плесень. Ты считаешь, что если мы невелики размерами, то с нами и разговаривать не о чем? Да ты оглянись вокруг, присмотрись повнимательнее!

(Я присматриваюсь и вижу клещей, описывающих почтительные круги вокруг пятна плесени, за ним – отливающая радужно-синим грудка мертвой мухи; еще дальше – зелено-красный лес, кончики побегов которого местами обесцвечены до черно-белой гаммы; сквозь заросли просвечивают сверкающие глыбы песчинок и камешков, а совсем вдали, у побережья, колышется плывущий по мертвым волнам клубок пыли, за ним… шепот плесени помогает мне разобраться в том, что недоступно моему зрению…)

Плесень ( продолжает). Куда ты от меня денешься! Моя империя мелка, но обширна. Истинный горизонт недоступен твоему зрению. Это далекий плинтус. Он уже отмечен пятнами грибка, а изнутри его гложут невидимые для тебя насекомые. А стены над ним – храбро оклеенные обоями стены? Они уже в крапинках, грибок делает свое дело. Сама видишь: этот дом – твоя тюрьма, он же станет твоей могилой.

Я. Я могу переклеить обои.

Плесень. Сколько угодно. Хоть во всем доме. Только это бесполезно. Все гниет, все обращается в прах. Даже сейчас, пока мы с тобой говорим, пыль оседает, сырость совершает восхождение по складкам ткани и глади обоев, распрямляются и высвобождаются сжатые волокна, мельчайшие пушинки вылетают из подушки и медленно опускаются на пол, присоединяясь к нашей армии. Тебя оплакивает весь дом. Пятна сырости, угольная пыль, вата из диванных подушек. И даже если ты, собравшись с силами, заставишь себя забыть о священных обязанностях домохозяйки и сбежишь из дома – что тогда? На улице все еще хуже: еще больше грязи и сажи, да к тому же – собачье дерьмо и рваные газеты. Можешь попытаться уйти, но, даже если ты будешь идти без остановки всю оставшуюся жизнь, ты ни на шаг не приблизишься к границам Империи Грязи. Уезжай, глупая женщина, хоть на край света, хоть в пустыню Гоби: ты и там увидишь клубы пыли, строящиеся в наши легионы и строящие наши города. Чего стоишь ты и твой (сломанный) пылесос вместе со всеми твоими растворителями и моющими средствами против нашего Повелителя? Если тебе хочется убедиться в этом – ступай в Гоби: побывав там, ты признаешь могущество Повелителя Пыли и смиришься с его владычеством!

( Где-то далеко раздается звонок.)

Я. Мне нужно идти. Не в Гоби, просто кто-то звонит мне.

Плесень. Мы соизволяем дать тебе разрешение отлучиться. К сожалению, проводника, который вывел бы тебя из леса кратчайшим путем, мы тебе предоставить не можем. Да, и не думай, что твой уход – это удачный побег из-под нашего владычества. Семена твоей смерти посеяны и произрастают в тебе самой. Раньше или позже – ты все равно обратишься в прах. И тогда ты назовешь нас Повелителем. Пока же можешь называть нас грибковой плесенью – Мукором.

Я. Я тебя выведу, Мукор!

Я плюю на Мукора, и на мгновение мой противник оказывается в западне – в пузырящемся шарике слюны, как мушка в куске янтаря. Затем я выхватываю носовой платок и начинаю яростно тереть. Мне удается уничтожить какую-то часть спор – результат ничтожен. Опять звонок. Я роняю платок и – одним лишь взглядом – бреду по лесу куда глаза глядят.

Путешествуя, глаза не могут не смотреть и не видеть. Оказывается, лес полон жизни. Как описать все многообразие его ландшафта, его флоры и фауны? Насколько я помню, какой-то антрополог викторианской эпохи утверждал, что «грязь – это объект за рамками рассмотрения». Истинно викторианская и антропоцентрическая точка зрения. Где быть пыли и грязи, как не на ковре? И не человек ли является здесь объектом за рамками? А если продолжить рассуждения в том же направлении, то напрашивается вопрос: становится ли грязь менее грязной, когда она оказывается в чреве пылесоса или в мешке, вложенном в мусорное ведро?

Но – по мере рассмотрения панорамы ковра – я убеждаюсь в том, что его «Разложение видов в ходе естественного разбора, или исчезновение слабейших форм в ходе гонки ко всеобщему уничтожению» еще не написано.

Снова звонят. Я оглядываюсь, чтобы определить, с какой стороны доносится этот звук, а заодно пытаюсь оторваться от вызывающего омерзение Мукора. Даже во время этого захватывающего дух взлета я не перестаю размышлять над теми научными проблемами, которые неизбежно ставит перед пытливым разумом исследователя сам факт существования этих джунглей. Можно на миг забыть, что в другом – большем – мире борьба за существование привела в той или иной степени к некоторому упорядочению форм. Здесь же все наоборот – и взору исследователя предстает результат распада органических форм, где отброшены все понятия о стройности или симметрии. И как не поддаются научному описанию и классификации уникальные, каждая – единственная в своем роде, ажурные силуэты пылевых башен, точно так же человеческий разум оказывается бессилен постичь смысл последовательности событий, происходящих здесь. В этом мире все определяется волей случая и не зависит от степени значимости, все находится в отталкивающем человека беспорядке. Вот почему в эти джунгли почти не совались исследователи и естествоиспытатели. Здесь ничто не повторяется, ничто не является следствием чего бы то ни было. И все же, все же – кого не восхитит древность и величие этого мира, так долго скрытого от человеческих глаз? Я чувствую какое-то душевное беспокойство, которое мне трудно описать. Это состояние духа необъяснимо. Может быть, виной тому – наблюдаемое мной всеобщее стремление к покою или – на худой конец – к движению по инерции, свойственной этому миру? Я тоже начинаю испытывать стремление к покою. Меня одолевает страшная вялость, наступает полная апатия. Остаться здесь, лечь и вечно лежать на вытертом грязном ковре… Закрыть глаза… Сдаться, отдав тело во власть трупных червей…

Еще звонок, уже третий по счету. Я встаю, словно всплываю со дна какого-то глубокого черного бассейна. Взяв себя в руки, я в полуобморочном состоянии плетусь к двери и распахиваю ее. На пороге стоит миссис Йейтс.

Глава 5

– Привет, я, как всегда, первая? Ты не очень-то торопилась. Надеюсь, я пришла не в неудобный момент?

Стефани Йейтс. Она входит в дом, не удостоив ковер под моими ногами даже беглым взглядом. Я топчусь в прихожей и под предлогом того, что мне якобы холодно, похлопываю себя по плечам, на самом деле – стряхивая посторонние ворсинки со свитера. Я натянуто улыбаюсь гостье. Улыбка ненатуральна потому, что, как мне помнится, я с утра не успела почистить зубы. Стефани отступает к двери, предоставляя мне возможность избавиться от скованности. Не разжимая губ, я устремляюсь вслед за ней и всячески даю понять, что она застала меня в самый подходящий момент и никак мне не помешает. И при этом я все время слышу шепот Плесени где-то в районе ступней и лодыжек. Интересно, Стефани так же мучается со своим ковром, как я со своим?

Наконец мне становится ясно, что Стефани ничего не замечает, ни о чем не подозревает. Она с упоением докладывает мне об обнаруженных ею кратчайших маршрутах с минимумом пересадок в лондонском муниципальном транспорте. У меня такое ощущение, что я пригласила на чашку кофе слепоглухого инвалида и потчую его посреди поля боя. А может быть, она все-таки видит? Может быть, все дело в ее хладнокровии? В конце концов, о таких вещах говорить не принято. Я теряюсь в догадках.

Стоит мне сделать шаг в сторону, чтобы повесить пальто Стефани, как она тотчас же замечает немытую посуду, оставшуюся в кухне после завтрака.

– Давай я тебе помогу, пока не пришли остальные.

– Нет! – Мой отказ изрядно напоминает жалобный стон. – Совершенно ни к чему. Мне даже нравится мыть посуду. Я как раз оставила это дело на закуску – к самому концу уборки.

Стефани едва заметно приподнимает бровь. Не оборачиваясь, я за спиной дотягиваюсь до входной двери, закрываю ее и, отрезав путь к бегству, загоняю Стефани в гостиную.

Оказавшись в гостиной, она решительно направляется к дальней стене комнаты. На миг я прихожу в ужас, предположив, что моя гостья решила осмотреть углы на предмет наличия в них пыли. (Только вчера я обнаружила, что пыль, оседающая на стенах, разительно отличается от той, что скапливается на ковре. При детальном рассмотрении пыль на стене предстает в виде тонкой вздрагивающей мембраны. Более крупные и тяжелые частицы естественным образом опускаются вниз и присоединяются к прочей грязи на полу. С другой стороны, самые легкие пылинки, которые столь малы, что не могут быть даже должным образом интегрированы в структуры пылевых хлопьев, под действием восходящих потоков воздуха взлетают и со временем находят себе уютное гнездышко на вроде бы идеально гладкой и вертикальной поверхности стены. В ясные дни я порой подолгу с удовольствием слежу за этими процессами, которые так удобно наблюдать в свете солнечного луча.) Тревога оказывается ложной: Стефани интересует висящая на стене картина.

– Какая прелесть. Раньше я ее как-то не замечала.

Это репродукция одной из картин коллекции Уоллеса – «Женщина, чистящая яблоки» Петера Де Хоха: спокойный голландский интерьер, в углу комнаты, между залитым солнцем окном и горящим камином, сидит хозяйка; у нее на коленях, на переднике, корзина с яблоками, рядом стоит маленькая девочка, видимо дочь хозяйки, внимательно наблюдающая за тем, как она их чистит. Стена за ними белоснежна, зеркало над их головами безупречно чисто, окно – без единого пятнышка, и ни единой пылинки не танцует в солнечном луче, проникающем в комнату сквозь стекла плотно закрытых оконных рам. В комнате печь с открытой топкой, в ней горит огонь, но пол перед нею гладок и чист, как в декорациях крупнобюджетного научно-фантастического фильма. Хозяйка – в накрахмаленном и тяжелом переднике – воплощение спокойствия, видение из Потустороннего Мира. Ее образ висит у нас над камином, она – мой Спаситель, с состраданием взирающий на меня.

– Это ведь Вермеер? – спрашивая, утверждает Стефани.

– Нет, это Де Хох. Их не перепутаешь. У Вермеера плиты пола всегда расположены под углом к зрителю, то есть выглядят как ромбы, острые углы которых направлены к тебе. А у Де Хоха – смотри – ряды плит уходят от тебя вдаль, как множество параллельных рельсов.

(Я видела не так уж и много картин Вермеера, но, честно говоря, лично меня в его произведениях мало что греет. Вещи в его интерьерах не вымыты и не вычищены так, как нужно, скатерти вечно мятые и на них слишком много предметов: какая – нибудь чашка, несколько писем, что-то из недоеденных фруктов, и, хотя комната выглядит вполне чистой и убранной, у меня всегда остается сильное подозрение в том, что его женщины заметают мусор под ковер.)

– Де Хох! Это тот, который к старости сошел с ума? Вот это да! Я и не знала, что ты разбираешься в таких вещах. Да тебе нужно историю искусств писать! Слушай, пойдем со мной на выставку: на этой неделе в галерее Хэйворда выставляют современное феминистское искусство.

Смилостивившись надо мной, звенит дверной звонок; я избавлена от небходимости неосторожно придумывать какую-то причину, чтобы не идти на выставку. Пришла Мэри, и не успеваю я пристроить на вешалку ее пальто, как появляются и Розмари с Гризельдой. Я впихиваю Розмари и Гризельду в гостиную, где Мэри и Стефани уже сцепились друг с другом по поводу современного феминистского искусства; сама же я проскальзываю в кухню.

В течение нескольких минут я представляю собой кухонный автомат. Мозг робота передает рукам список команд на сборку необходимого комплекта: овсяные лепешки, печенье, блюдца, сахар, молочник, кофейник. Я включаю чайник и жду, когда он закипит. В этот момент я всегда думаю о том, что права старая поговорка: «Кастрюля, за которой следят, никогда не закипит». Каждый раз, когда я берусь варить кофе, эта присказка всплывает у меня в памяти. Она уже стала неотъемлемой частью кухонного ритуала. И это меня бесит.

В череде домашних дел есть моменты, неизменно провоцирующие во мне одни и те же мысли. Я ощущаю себя униженной этим. Мне кажется, что такая зависимость низводит меня до собачьего уровня восприятия. Филипп как-то рассказывал мне про одного русского ученого, который доказал, что у собак всегда выделяется слюна, когда они слышат звонок. И ничего они с этим поделать не могут. Вот и я, когда ставлю чайник, всегда думаю: «Кастрюля, за которой следят, никогда не закипит». И мало того, что я всегда думаю об этом, я с той же неизменностью думаю и о том, что я всегда думаю об этом в данной ситуации. Есть от чего прийти в бешенство. Видимо, в моем мозгу русла для протекания мыслей проложены раз и навсегда. Это как если налить немного горячей воды на желе: растекаясь, вода проделает себе в поверхности желе дорожки. И даже когда воду сольют, дорожки останутся на месте.

«В этот момент я всегда думаю об этом. В этот момент я всегда думаю о том, что думаю об этом в этот момент…» По-моему, чисто теоретически так можно рассуждать до бесконечности. Мне, к счастью, как-то удается устроить короткое замыкание в этой идиотской цепочке внутреннего бормотания буквально после нескольких повторений. Вот, например, сейчас я вспоминаю о гостях и решаю внимательно смотреть на чайник: вдруг это тот самый случай, когда народная мудрость окажется права. Я уже решилась: сегодня за кофе я должна выговориться. Я не допущу, чтобы все шло как всегда, я непременно расскажу всем, что я думаю о жизни и о мире. Все решено, но я тем не менее с опаской жду реакции гостей на то, к чему я сама себя приговорила. Что скажут мои подруги? Как они на меня посмотрят? Насколько ужасным будет их ужасное молчание?

В общем, я принимаюсь внимательно наблюдать за чайником. Моя цель – тянуть время. Сделать так, чтобы оно шло как можно медленнее, чтобы оттянуть ужасную минуту. О мой Спаситель, моя застывшая икона с недочищенными яблоками, пусть время остановится, пусть все останется так, как сейчас: гости болтают о чем-то в комнате, а я здесь, на кухне, слежу за все не закипающим чайником. На какое-то время, даже достаточно долгое, как мне кажется, мои молитвы возымели действие. Я едва дышу. Ничего не происходит. В тусклом зеркале чайника отражается мое искаженное лицо. Вдруг, словно долгий вздох сожаления, до меня доносится слабое шипение готовящегося закипеть чайника, и пар, появившийся над его носиком, окончательно разрушает иллюзию застывшего в неподвижности мира.

Приходится браться за дело: лепешки уже намазаны маслом, остается добавить сверху мед. Я наклоняю ложку с медом – и ничего не происходит. Лишь спустя несколько томительно-неуютных секунд большая тягучая капля меда вздувается под ложкой и затем лениво устремляется вниз, к лепешке. Ни один человек, читавший Сартра (L’Etre et le Neant), не смог бы без содрогания смотреть на то, как я, не торопя событий, позволяю меду медленно стечь с ложки. Самая бесстыжая приправа к домашним делам – это мед, липкий, золотистый, меняющий форму и состояние мед. Он позволяет себе быть то твердым, то жидким! Мне на руку падает капля. Она приклеивается ко мне, хочет стать частью меня, еще одним слоем кожи – липким и сладким. Мед мягкий, но цепляется намертво – как плесень. Будь моя воля, я бы вымыла мир – весь, начисто, – он у меня был бы похож на пловца, продирающегося сквозь толщу смывающей грязь воды. Я наконец увидела бы небо таким, какое оно есть на самом деле. Но мед, плесень, пыль, домашняя грязь – все это словно обволакивает мои органы чувств какой-то мутной жирной пленкой. Мед, который так неохотно заполнял собой ложку, упав на лепешку, растекается по ее поверхности с мазохистским самолюбованием. Мед ведет себя как собака, которая, поняв в пылу драки неизбежность поражения, заваливается на спину, открывая противнику беззащитные жизненно важные органы. Такая сдача на милость победителя является своеобразным ритуалом временного примирения. У меня вызывает отвращение такая похожая на мед собака, трусостью и унижением зарабатывающая себе право прожить еще день и поучаствовать еще в одной драке. Неожиданно я прихожу к мысли, что не большую симпатию вызывает во мне и вторая, более сильная и смелая собака, ничуть не похожая на мед. Злые собаки, ну, вроде той, которая только что победила в драке и сейчас обнюхивает подставившего ей горло поверженного противника, злые и смелые собаки – какие-нибудь метисы с немалой долей кровей немецких овчарок, – такие собаки действуют мне на нервы. Я уныло возвращаюсь к начатому делу, наблюдая за медленным падением тягучих капель и за своим отражением в золотистой массе: мое лицо сначала бесконечно удлиняется и растягивается, затем резко разрывается и раздваивается, попав в плен к уже лежащей внизу капле. Тут мне на ум приходит, что невозможно прочитать Le Cru et le Cuit Леви-Стросса, не отождествив мед с менструальной кровью и не противопоставив его табаку. Тем не менее этот продукт вполне подходит к утреннему кофе. И, кстати, я что-то не замечала, чтобы курильщики как-то страдали от противоречия между своими сигаретами и лепешками с медом, глумясь над которыми, они тем не менее преспокойно набивают ими брюхо. Итак, собаки разошлись – каждая по своим делам, а я занята тем, что, почти положив голову на стол, наблюдаю за тем, как мед расползается по поверхности лепешек. Вдруг я слышу за спиной какие-то звуки. Оказывается, Стефани и Гризельда уже в кухне, и сколько времени они вот так наблюдают за мной – я понятия не имею.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю