Текст книги "Наследник из Калькутты(изд.1958)"
Автор книги: Роберт Штильмарк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 59 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]
...Залечив свои раны и покидая домик мавританки, Бернардито не сбрил отросшей за месяц бороды, нацепил черную повязку, закрывшую половину лица, надел нищенское платье, подпоясался веревкой и взял в руки грубую суковатую палку. Но внутри этой палки был острый толедский клинок, а за пазухой у нищего лежал заряженный пистолет. От старой мавританки Бернардито знал все, что происходило в городе, и... вовремя поспел на городскую площадь!
Жестокую казнь дона Рамона он молча наблюдал из толпы. Никто не обратил внимания на нищего с бледным лицом и горящим единственным глазом. После казни, когда народ расходился в угрюмом молчании, Бернардито протолкался к эшафоту и смочил свой шелковый платок кровью друга, обагрившей деревянный помост. Он спрятал на груди это печальное знамя, ушел в окрестные горы и отыскал укрытую среди скал пещеру. Здесь он достал из-за пазухи окровавленный платок, положил его на камень в углу и громко произнес клятву мести.
Обессиленный горем и усталостью, он повалился на голые камни, даже не подстелив под голову нищенского плаща. Тело его сотрясалось от озноба. Мысли, одна тяжелее другой, ворочались в голове, как мельничные жернова. Думал Бернардито о том, что остался он теперь совсем один на свете, без матери, без сестры и без друга, лишенный угла и крова над головой. Все отнял у него дон Сальватор, вплоть до права ходить по земле и дышать воздухом, потому что теперь всякий мог лишить его жизни и получить за это обещанную королем награду. Все прежние чувства и привязанность умерли в нем, и только жажда мести жгла ему сердце. О боге он забыл и призывал сатану себе в помощники.
Уже наступила ночь, и, измученный всем пережитым, Бернардито закрыл глаза, но сразу же открыл их снова, потому что почувствовал, что он уже не один в пещере! Смутные тени плясали под сводом, неслышно скользя в сумраке. Вмиг припомнилась Бернардито сказка, слышанная им в детстве от старого пастуха Хозе, про разбойников, которые прятали в этих скалах награбленное, а потом в ужасе бежали от бесовского наваждения.
Все быстрей становилась пляска теней, и уже стал различать Бернардито отвратительные морды крутящихся бесов. Были они серыми, как летучие мыши, но походили и на облака грязного тумана. Мшистые стены пещеры пришли в движение. Почудилось Бернардито, что бесы, кружась, приближаются к нему, хватают за горло, сдавливают череп. Вот и дышать все труднее... Невесть откуда взявшийся красный свет заливает пещеру...
И когда рой теней заплясал еще стремительнее над телом распростертого кабальеро, пол в пещере внезапно качнулся, запах серы наполнил все ущелье, и сам сатана в красном плаще предстал перед ним, вонзив ему прямо в лицо огненный взор свой.
Властитель ада протянул руку к дальнему углу пещеры, и несчастный Бернардито увидел там, в клубах тумана два призрака: белый сверток с телом сестры и мертвую голову друга на плахе...
Внезапно словно живительной прохладой повеяло в пещере. Исчез из нее страшный гость в красном плаще, пропали все видения и тени. Бернардито протер свой глаз и сел, дико озираясь вокруг. Небо уже светлело, брезжил рассвет. В пещеру врывался свежий утренний ветерок. Где-то далеко внизу звенели бубенчики овечьего стада, шумел поток на дне ущелья, и тени гор покрывали долину, где еще спал родной городок.
В углу пещеры по-прежнему лежала на камне кровавая тряпица, и горячая волна ненависти снова вскипела в душе обездоленного. Он нагнулся за платком, и при этом рука его ударилась о какую-то железку. С трудом, как тяжелобольной, выполз Бернардито из пещеры, сломал смолистую кипарисовую ветку и, запалив ее, осветил этим факелом темный угол. Ржавая кирка лежала на камне, а рядом белели черепа и кости скелетов. Бернардито взял кирку и отвалил камень. Черная щель открылась под ним. Бернардито расширил ее киркой и вытащил глиняный горшок, завязанный кожей; на нем были грубо намалеваны чем-то белым череп и кости.
Кавалер разбил горшок киркой и обнаружил в черепках ветхую черную тряпку; сквозь рваную ткань на пол посыпались червонцы. Бернардито доверху наполнил золотом карманы, а остаток положил в свою нищенскую суму. Здесь были монеты всех стран, но чаще попадались старинные испанские дублоны и пиастры, французские луидоры, тяжелые, очень старые ангелы британской чеканки, итальянские флорины, турецкие дукаты и голландские гульдены.
Едва успел Бернардито спрятать золото, как на горной тропе, что змеилась пониже пещеры, послышались чьи-то осторожные шаги. Тихонько выглянув, Бернардито увидел черного монаха, который, озираясь и цепляясь за кусты, лез вверх, к пещере. Тогда Бернардито быстро отбежал в дальний угол, взобрался под самый свод и притаился. Он еще не успел достать из-за пазухи пистолет, как голова монаха показалась у входа в пещеру; незнакомец зажег свечу и начал осматриваться вокруг. Увидев разбитый горшок и черную тряпку на полу, монах завыл и повалился на пол... Ты не спишь еще, маленький Ли?
– Что ты, дядя Тобби! Конечно, не сплю!
– Тебе не страшно?
– Немножко страшно, зато очень интересно!
– А ты ничего не слышал в шуме ветра за окном?
– Мне почудилось, будто кто-то стонет или воет... Но больше ничего не слышно. Говори дальше!
– Должно быть, и мне только почудилось... Ну, слушай! Монах долго лежал распростертый на земле, и у нашего Бернардито уже заныли мускулы ног от неудобной позы под сводами пещеры. Наконец монах поднялся и поднес свечу к дыре под сдвинутым камнем. Он порылся в земляной осыпи и вытащил оттуда небольшой ящичек, которого Бернардито второпях не заметил. Спрятав ящичек в дорожный мешок под сутаной, монах достал из кармана полотенце, намочил его в ручейке, журчавшем неподалеку, и вернулся в пещеру. Потом он укрепил свечу возле отверстия, обмотал себе рот и нос мокрым полотенцем наподобие маски и стал ковырять киркой в глубине дыры. После недолгих усилий он выпрямился и стал глядеть на пламя свечи. Сначала она горела ровно, а потом огонек стал тусклым, затрещал, и вдруг сама собою свеча погасла.
Монах бросил кирку, плотнее прижал полотенце к лицу и торопливо выбрался из пещеры. Бернардито сейчас же начал спускаться. Он еще не добрался до пола, как ощутил во рту сладковатый, неприятный вкус. Голова закружилась, и стены тайника поплыли, словно они были из дыма. Он почти свалился с каменного выступа, подхватил свою палку и, теряя сознание, последним усилием ползком выбрался из пещеры на свежий воздух. Его тошнило, руки и ноги сводило судорогой, и чистый холодный воздух ущелья, как ножом, резал легкие. Бернардито кубарем покатился по крутому склону и почти замертво упал у крошечного водоема в зарослях орешника. Не успел он опомниться от падения, как увидел перед самым носом дуло пистолета. Сиплый голос произнес:
«Отдай мне адское золото, бродяга, или черти в преисподней зальют им твою жадную глотку!»
С трудом приподняв голову, Бернардито увидел монаха с оружием в руке и почувствовал, как другая рука в засаленном черном рукаве обшаривает его нагрудную суму. Монах сорвал ее с обессиленного кабальеро и вытащил из нее тряпицу окровавленного шелка.
Как ни слаб был Бернардито, но, увидев этот платок в чужих руках, он разжал стиснутые зубы и вымолвил:
«Бери золото, но отдай мне эту вещь!»
Монах с любопытством разглядывал платок.
«Это твой талисман, что ли?»
«Нет, это мое знамя, под которым я должен победить или погибнуть».
«Кровь на нем еще свежая. Уж не от вчерашней ли она казни? Кто ты такой, одноглазый бродяга?»
«Мститель», – отвечал Бернардито.
Монах протянул ему кружку воды. Язык с трудом повиновался Бернардито, мозг был отуманен, но даже и в этом состоянии он сообразил, что будь этот монах посланцем темного царства, пригрезившегося ночью, он обходился бы без новенького пистолета с надписью: «Париж, 1742 год». Кабальеро уже догадался приписать свои ночные видения действию какого-то ядовитого газа, проникавшего в пещеру сквозь щель и трещины в полу. Смутная догадка, что хитрый монах может принадлежать к разбойничьей шайке, о которой рассказывал старый пастух, всплыла в мозгу Бернардито, и он пристальнее вгляделся в лицо собеседника.
«У тебя, бродяга-мститель, остался еще сатанинский металл. Ты никуда не сможешь донести его, он все равно прожжет твои карманы», – сказал монах, вновь поднимая пистолет.
В это время трое овечьих пастухов показались на тропе, и монах, не опуская пистолета, приложил палец к губам. Пастухи сели неподалеку и принялись разводить костер.
«Оставим в покое сатану и его детей. Тебе хватит того, что у тебя лежит в суме», – прошептал Бернардито, садясь и ощупывая свои карманы, полные золота.
Незаметно он вытащил из палки отцовский клинок, отбросил им руку монаха с оружием и вцепился в ворот доминиканцу, приставив к его горлу клинок. Он увидел близко перед собою вытаращенные глаза. Испытывая суеверное почтение перед черным одеянием противника, Бернардито отпустил его и спрятал свой клинок.
Пастухи повернулись на шорох в кустах и взяли в руки здоровенные дубины. Бернардито и монах замерли на четвереньках, искоса поглядывая друг на друга. Пастухи успокоились и опять уселись у своего котелка.
«Я сильно голоден», – пробормотал служитель церкви.
«Пойдем к этим людям», – предложил Бернардито.
«А ты их знаешь?»
«Я здесь никого не знаю».
Однако черный спутник предпочел потерпеть с трапезой, из чего Бернардито заключил, что и он не слишком уверенно чувствует себя в этих краях. Монах пересыпал золото из сумы Бернардито в свой мешок и, взвесив его на руке, сердито пробормотал:
«Проклятый Одноглазый Дьявол! Знаешь, кого ты ограбил? Это не мое золото, а в твоих карманах осталось впятеро...»
«Если это золото черта, – хладнокровно отвечал Бернардито, – то оно попало в хорошие руки. Как тебя зовут, хитрый монах с пистолетом?»
«На больших дорогах меня когда-то звали отцом Симоном. Неоперенный ты, видно, гусь, что не слыхал обо мне и тычешь мне в горло свою детскую железку! Этим золотом ты подавишься, птенец!»
Глаз Бернардито сверкнул такой злостью, что монах попятился.
«Не слишком давно я нанизал на эту железку пятерых альгвазилов. Знай свои четки, монах, и ступай подобру-поздорову своей дорогой!»
«Сдается мне, что она у нас с тобой одна, – сказал монах примирительно. – Да простит тебя святой Доминик за то, что ты меня... гм... за то, что ты заставил меня поделиться с тобой! Но скажи, как ты пронюхал про золото Гонзаго?»
Бернардито не признался, что первый раз слышит это имя, и отвечал уклончиво. Наконец голодные нищий и монах спустились в долину.
В убогом трактире, который посещался только пастухами, погонщиками мулов и бродячим людом, оба сели за отдельный столик. По соседству с ними за кувшином вина сидели два крестьянина. Один рассказывал другому про вчерашнюю казнь. Бернардито услыхал собственное имя, повторенное несколько раз. Скрипнула дверь, два альгвазила вошли в трактир.
«Архангелы!» – проворчал один из крестьян, поднял кувшин над головой, и струйка вина полилась ему в открытый рот.
«Эй, за столиком, – закричал альгвазил, – захлопни рот! Поверни к нам лицо! Иди-ка к нам поближе!»
Альгвазилы осмотрели и даже ощупали подошедшего. И лишь после клятвенного заверения трактирщика, что перед ними находится не переодетый Бернардито, полицейские отпустили крестьянина. Затем один из альгвазилов достал бумагу и громко прочитал вслух приметы преступника Бернардито Луиса эль Горра. Под конец они объявили, что за голову живого или мертвого Бернардито королевская казна выплатит тысячу дуро.
В оглашенном документе ничего не говорилось о единственном глазе кабальеро. Значит, ранение осталось неизвестным властям. Теперь мудрено было узнать кабальеро Бернардито в одноглазом оборванце с растрепанной бородкой!
Нищий приблизился к альгвазилам, которые уже подошли к стойке и бросили бумагу на прилавок. Приложив ладонь к уху, нищий старческим голосом спросил, о чем толкует прочитанный документ.
«Уж не собираешься ли ты, старина, поохотиться за Бернардито?» – весело спросил альгвазил.
«Смотри, как бы он не зашил тебя самого в белый мешок!» – смеясь, поддакнул второй.
«Налей-ка, хозяин, для пробы этого винца, – потребовал первый страж. – Да поскорее! Синьор коррехидор велел через час вернуть ему эту бумагу обратно. Он хочет послать ее в скоропечатню, чтобы завтра она была в виде афиши расклеена на всех перекрестках».
Услышав эти слова, Бернардито взял с прилавка карандаш трактирщика и незаметно написал несколько слов на отогнутом краю бумаги. Альгвазилы выпили, повторили, расплатились за вино одобрительным покрякиванием и, взяв свою бумагу, удалились с важностью.
Городской коррехидор, получив эту бумагу в собственные руки, незамедлительно обратил внимание на следующие строки в ее нижнем углу:
«Синьор коррехидор! Если в тюрьме с головы моей матери упадет хоть один волос, я повешу тебя на косах твоей дочери Мигуэлы. Бернардито».
Через час, когда целый отряд альгвазилов оцепил всю рыночную площадь, нищий и монах уже пробирались горными тропами к Барселоне.
Прошло около двух недель после всех этих приключений. Поздно вечером в рыбачьем домике, затерянном среди прибрежных гор Каталонии, сидели за игрой в кости пять человек. За окнами гудел штормовой ветер...
Среди играющих выделялся человек в лиловом бархатном камзоле и берете с пером. Его левый глаз закрывала черная повязка. Трудно было определить его возраст, потому что единственный глаз его сверкал молодо, а волосы поседели. Рядом сидел пьяный монах с непокрытой головой. Его выбритую тонзуру на макушке окружали жиденькие пряди всклокоченных волос. Толстенная библия торчала у него из кармана, а на груди висело костяное распятие.
Напротив кабальеро в берете играл сын хозяина-рыбака, молодой Маттео Вельмонтес. Красная косынка, стянутая сзади узлом, охватывала его курчавые волосы и спускалась на лоб до черных густых бровей. Он был опоясан кушаком, из-за которого торчали ручки двух пистолетов и двух ножей. Человек этот слыл за самого ловкого контрабандиста на всем побережье, а отцу его, старому Христофоро, принадлежал парусный баркас «Толоса».
Облокотившись на стол изувеченной левой рукой с тремя обрубками пальцев, метал кости смуглый, как мавр, андалузец с курчавой бородкой и могучей волосатой грудью. Звали его Антонио Карильо. Был он некогда славным тореадором, любимцем севильской арены. В злополучный для него день бешеный бык, по счету одиннадцатый из тех, что были уложены им на песок в течение одной праздничной корриды 82
[Закрыть], распорол ему бок и изувечил левую руку. Среди зрителей находился и сам король Филипп V, громко бросивший презрительное замечание по адресу поверженного тореро. Антонио приподнялся на песке, снял с пальца перстень, которым его величество король лишь накануне изволил наградить храбреца за десятого быка, и швырнул кольцо в королевскую ложу. Перстень угодил в лицо начальнику королевской стражи, а Антонио упал на песок, зажимая руками страшную рану. Очнулся он в тюремной камере с ампутированными пальцами и наспех зашитым боком. Кроме трех ребер и стольких же пальцев, тореро навек лишился монаршей милости, а затем оказался под одним кровом с Бернардито, которого встретил на горной тропе. Пятый игрок был невысок, белокур, с нежным, почти девическим лицом. Но этот юноша с длинными, как у ангела, ресницами гнул подкову своей женственной рукой, с двадцати шагов не давал промаха по игральной карте, а его стройные ноги в туфлях с пряжками были неутомимы, как ноги борзой собаки. Этот молодой человек вырос в большой, дружной семье. Внезапно, в одну неделю, он лишился всего: родителей, братьев и сестер, дома и имущества. Отец его славный капитан де Лас Падос, был отважным мореходом и вдобавок человеком ученым. На золотые пиастры, собранные у приближенных короля и предприимчивых купцов, он несколько раз снаряжал корабли и пускался в опасные плавания к неизвестным берегам вновь открытых стран и островов в южных морях. Возвращаясь из странствий, капитан усаживался за описание новых земель и составление правдивых карт. Все моряки Испании, Португалии и Франции благословляли его за этот благородный труд, но купцов не интересовали науки и ученая слава соотечественников: они требовали золота, они ждали, что капитан быстро набьет их сундуки сокровищами. С большой удачей вернулся в Барселонскую гавань из последнего плавания потрепанный бурями корабль капитана де Лас Падоса. Мореходы открыли в Тихом океане благословенный остров, населенный веселым темнокожим народом. Туземные жрецы удивили капитана своими познаниями в математике, астрономии и искусстве врачевания. Хижины и утварь туземцев были покрыты тонкой резьбой, ткани поражали яркостью красок и красотою узоров. Несколько больших селений на острове украшали причудливые башни и храмы, уставленные золотыми фигурами диковинных зверей и птиц.
Островитяне встретили капитана и его товарищей, как друзей, а провожали, как братьев. В честь экипажа корабля был устроен праздник. Девушки убрали корабль цветами, и он тронулся в обратный путь, провожаемый приветственным хором.
Когда кредитор капитана, барселонский купец Прентос, отец презренного Хуанито, узнал о богатствах чудесного острова, он втайне снарядил три корабля, посадил на них вооруженных головорезов и предложил капитану вести эту армаду к острову. Честный капитан отказался наотрез. Он знал, чем это грозит его друзьям-островитянам: все население острова обречено на гибель, селения будут преданы сожжению, храмы – беспощадному расхищению. Он не мог стать убийцей целого народа!
И вот тогда подлый Прентос сочинил донос на благородного капитана, обвиняя его в измене королю. Капитана заключили в тюрьму и пять суток пытали, чтобы выведать путь к острову. Но капитан не выдал своей тайны и на пятую ночь умер от пыток. Дом его и имущество были конфискованы и за бесценок достались купцу Прентосу. Когда люди купца пришли в дом, три сына капитана взялись за шпаги. В короткой схватке двое из них были заколоты, лишь младшему, Алонзо, удалось бежать. Обеих дочерей капитана королевские слуги заточили в монастырь. Жена его от горя лишилась рассудка и была найдена мертвой на берегу, у самого трапа осиротевшего корабля...
– Дядя Тобби, ты, верно, забыл, что Бернардито играет в кости у рыбаков и что пятый игрок...
– Верно, мой мальчик, я совсем заговорился о добром капитане и не сказал, что пятый игрок, юноша с девичьим лицом, и был младшим сыном капитана. Звали его Алонзо де Лас Падос. Выброшенный на большую дорогу, он повстречался с отцом Симоном и теперь швырял кости, подзадоривая других игроков.
Когда очередь бросать пришла к Бернардито, он отложил кости в сторону и вгляделся через низенькое оконце в ночной мрак. За уступами береговых скал бушевало море, и пенные гребни возникали в свете луны, как вспышки белых зарниц на воде.
«Синьоры! – обратился он к играющим. – Прошу тишины! Мы вступаем в суровое братство по оружию. Перед нами еще долгие часы ожидания, потому что баркас Христофоро вряд ли вышел в такую бурю с Минорки 83
[Закрыть]. Прекратим игру и скрепим наш союз. Мы еще мало знаем друг друга, между тем наше братство должно быть вечным. За отступничество – смерть! Есть еще время для слабодушных уйти отсюда с миром, пока не сказано последнее слово».
Игроки бросили кости. Бернардито был по годам самым младшим из них, но голова его успела поседеть от пережитого, и какая-то внутренняя сила подчиняла ему всех этих людей, столь не похожих один на другого.
Бернардито развернул свое печальное знамя, уколол себе руку кинжалом и кровью написал на чистом пергаменте слова клятвы. Затем он подозвал Маттео Вельмонтеса. Коротко рассказав о своей беспокойной жизни контрабандиста и моряка, Маттео, с общего согласия, тоже закрепил кровью на пергаменте принадлежность к новому братству. За ним это сделали Антонио Карильо, Алонзо де Лас Падос, и, наконец, очередь расписаться дошла до отца Симона.
«Объясни братьям, кто ты и чье золото попало в наши руки», – приказал Бернардито.
«Друзья, – сказал монах, – священный сан запрещает мне клясться в чем-либо, кроме как в верности истинной церкви. Выслушайте мою историю и считайте меня и без кровавой подписи своим братом до конца моих дней. В этом я целую крест перед вами!»
Старик рассказал, что когда-то в молодости, он любил девушку и обвенчался с нею против воли отца, человека гордого и жестокого. Отец лишил его наследства и изгнал из дому. Однажды, мчась верхом на коне по узкой горной дороге, неподалеку от родных мест, он наскочил на встречного всадника и вышиб его из седла. В ночной темноте пострадавший выхватил шпагу, и молодой человек, спешившись, вступил в драку и убил незнакомца. Принесли факелы, и он узнал в убитом родного отца. Потрясенный своим поступком, он принял монашество код именем отца Симона. Двадцать лет провел он в посте и молитве, замаливая свой грех, усердно читая священные книги и сочинения отцов церкви. Как-то раз, вступив с неким ученым служителем святейшей инквизиции в богословский спор, он зашел так далеко, что схватил попавший под руку том сочинений блаженного Августина и одним ударом увесистой книги вышиб дух у своего оппонента. В великом смятении отец Симон бежал в леса. Во сне он увидел, что святой Петр уговорил господа отпустить грешнику его старую вину: видать, и привратник рая не больно жаловал отцов-инквизиторов!
Очень скоро отец Симон оказался у лесного костра разбойников из шайки старого Гонзаго, наводившей ужас на путешественников в горах Италии, Франции и Испании. Пристав к этой шайке, отец Симон делил с бандитами их буйную жизнь, отпуская заранее грехи и сам наверстывая упущенное за двадцать лет поста и воздержания. Длилось это, пока королевские мушкетеры Людовика XV не разгромили шайку во французских Пиренеях.
После долгих скитаний несколько уцелевших разбойников добрались с награбленным золотом до Каталонии с намерением сесть в Барселоне на корабль и отплыть в Геную. Ночь застала их на горной дороге, и они заночевали в укромной пещере среди скал. Отец Симон, приложившийся накануне к бутылке с особенным усердием, почувствовал ночью тошноту, выбрался из пещеры и целую ночь пролежал у ручейка, странно разбитый и преследуемый зловещими сновидениями. Когда рассвело, он вернулся в пещеру и застал страшную картину: его товарищи лежали мертвыми. Только один Пабло Вильяс, валявшийся у самого входа, подавал еще слабые признаки жизни.
«Пабло Вильяс? – переспросил Бернардито. – Не тот ли это Вильяс, что содержит винный погребок в моем городе?»
«Тот самый, – подтвердил отец Симон, – и он не содержал бы сейчас этого заведения, если бы я за ноги не вытащил его из пещеры и не отпоил молоком у пастухов. Эти пастухи объяснили, что в пещере живет сам дьявол и душит людей, забредающих к нему в гости».
Очнувшийся Пабло в священном ужасе от всего, что ему привиделось ночью в пещере, решил махнуть рукой на золото, которое еще оставалось в сумках мертвых товарищей, и начать честную жизнь винодела. Отец Симон, сохранивший при себе мешочек дукатов, был случайно опознан на улице одним из купцов, ограбленных шайкой Гонзаго, и поспешил покинуть эти края.
Прожив пять лет в Италии, отец Симон исчерпал свой золотой запас и задумал проверить, не уцелело ли в каталонской пещере сокровище Гонзаго. Добравшись до этого опасного места, он нашел в пещере два скелета в сапогах, сгнившие сумы с золотом и ржавое оружие. В пещере стоял тяжелый запах какого-то газа.
Монах сходил в городок, принес с собою глиняный горшок и кирку, а затем, обмотав лицо мокрой тряпкой, обследовал пещеру. Он заметил, что ядовитый газ поступает сквозь щель в углу. Монах плотно забил глиной эту щель, а рядом выкопал яму. Завернув половину червонцев в черную тряпку, он всунул этот сверток в горшок, нарисовал на нем известью череп и опустил в дыру. Покончив с этим, отец Симон бросил взгляд на кости своих бывших товарищей, вздохнул и решил по-христиански предать эти бренные останки земле. Коснувшись ребер старого Гонзаго, он нащупал под остатками одежды шкатулку, окованную серебром. В ней оказалось двадцать девять сияющих алмазов, один крупнее другого. Но монах все сильнее чувствовал признаки отравления: слишком долго он пробыл в пещере. Почти теряя сознание, он поспешно бросил шкатулку в тайник, закидал яму щебнем и завалил сверху тяжелым, камнем. Оставив кости разбойников, отец Симон еле выполз на свежий воздух с мешком червонцев. Этого золота оказалось достаточно для пяти лет развеселой жизни во Франции и Италии, а в июле 1742 года монах снова пустился в путь, чтобы пополнить текущий запас. Остальное было уже известно слушателям из рассказа Бернардито; все золото и драгоценности новые друзья сложили вместе и вверили охране сурового мстителя – предводителя братства...
