Текст книги "Оргазм, или Любовные утехи на Западе. История наслаждения с XVI века до наших дней"

Автор книги: Робер Мюшембле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Порнография в литературе и искусстве стала выходом для тех, чья сексуальная жизнь протекает слишком обыденно. И это также объясняет, почему постоянно растет число потребителей подобной продукции. Порнография не уводит читателя слишком далеко от него самого, не выносит его за рамки культуры, но позволяет немного побыть на ее обочине, там, где удовольствие от легкого нарушения приличий сливается с открытием неизведанных чувственных возможностей. Только во время революции некоторые авторы пошли гораздо дальше, вступили на путь описания настоящих извращений. Однако к началу XIX века наполеоновский кулак во Франции и образованные в Англии многочисленные общества

по борьбе с пороком положили конец всем этим поползновениям. Возобновился диалог сторонников супружеской половой жизни как необходимой для продолжения рода, с одной стороны, и любителей более изысканных, более полных или более тривиальных наслаждений, вкушаемых в объятиях порочной женщины перед возвращением к целомудренному супружескому очагу, с другой. Порнографические произведения по большей части поддерживают эту всеобщую двойственность поведения, основанную отныне на естественном законе, медицине-философии, а не на политических или религиозных запретах. Дом Бугр, истощенный в наслаждениях, лишенный существенной части своего естества, стал несчастной жертвой запретов. Он не смог достаточно контролировать себя, противостоять искушениям и ждать, когда дорога по среднему пути приведет его к счастью.

МЕРА СЕКСА

Общество никогда не эволюционирует по всем направлениям сразу. В Англии в XVIII веке одновременно сосуществуют сторонники свободных нравов и пуритане, а рядом с французскими развратниками встают радетели нравственности неменьшего масштаба. То же самое и в следующем веке, когда развитие викторианских представлений о нравственности никак не мешает существовать порнографии, хотя ее все больше порицают. Во времена Вольтера и Хогарта призывы к свободе раздаются повсеместно, но они не меняют глубинных основ культуры. В области наслаждения, где затрагивается как проблема отношений между полами, так и проблема брака, религиозная и нравственная цензура заметно ослабевает. Однако появляются новые формы контроля, то пытающиеся отделить желание от наслаждения, чтобы желание не становилось слишком разрушительным для общества, то выдвигающие новые основания – «научные», медицинские, философские и естественные, – чтобы подтвердить необходимость подчинения женщины мужчине.

Удовольствиям надо предаваться умеренно

На первый взгляд, житель большого города эпохи Просвещения имел достаточно возможностей, чтобы найти удовольствие себе по вкусу. Общество разбогатело, стало более благоустроенным и даже роскошным для людей обеспеченных, в целом все стали лучше питаться, наметился демографический рост. И в Лондоне, и в Париже высшие классы получили доступ к самым разнообразным источникам радости и удовольствий, а нравственные

строгости исчезли. В Англии это произошло после 1660 года вместе с Реставрацией, а во Франции – в 1715 году, когда на смену последним унылым десятилетиям правления Людовика XIV пришли годы праздника. В Лондоне собираются толпы зевак до 100 тысяч человек, чтобы посмотреть на публичную казнь в Тайберне, бой быков или медвежью борьбу. То же происходит и в Париже, где завсегдатаи ходят в кафе, таверны, публичные сады. Ночью предаются темным наслаждениям в многочисленных борделях или местах безудержных гуляний, таких как Хей-маркет, Бэнксайд или КовентТарден. Секс правит галантным обществом. Во времена Регентства он находит свое воплощение в крайне вольных по стилю, а то и просто непристойных сочинениях Гилрея, Роулендсона или братьев Крукшенк. Гедонизм царит в рисунках Хогарта, изображающего целые галереи развратников и гуляк. Азартные игры, пьянство как признак мужественного поведения, сексуальная вседозволенность, столь красочно описанная в мемуарах Сэмюэля Пеписа в XVII веке или Уильямом Хейкеем в XVIII, дополняют картину общества, непрестанно находящегося в горячечном бреду распутства. Любовные похождения воспринимаются всеми снисходительно и не влекут чувства вины. Однако приличия требуют, чтобы язык не был грубым. Он очищается сквозь фильтры образцовой страсти и романтической любви, как это представлено в «Фанни Хилл» Джона Клеланда и в «Жизни и мнениях Тристрама Шенди, джентльмена» (1760-1767) Лоренса Стерна. Вежливость и чувствительность дозволяют говорить об индивидуальных проявлениях страсти, если только они не подвергают явному сомнению установленный общественный порядок. Такова цена за то, что плотское удовольствие

признается потребностью как для мужчин, так и для женщин, особенно в утонченных кругах. Количество борделей продолжает расти (в 1859 году полицией зарегист* рировано по меньшей мере 3 тысячи заведений), но улицам ходят более 10 тысяч проституток (около 80 тысяч к 1859 году). Викторианским строгостям предшествует долгий этап «невероятного жизнелюбия». Язвительное искусство Хогарта точно передает атмосферу времени, как, например, на гравюре «Унылое утро в КовентТарде-не после вечеринки, длившейся всю ночь». Огонь желания еще тлеет около костра и запоздалые гуляки еще тискают и обнимают девушек на пороге «Кофейного дома»: ничто не может охладить похотливый пыл, даже тусклая занимающаяся заря27.

В Париже все точно так же: такой же большой город, и в нем так же сконцентрированы всевозможные удовольствия; когорта проституток ходит по улицам, во всех слоях населения процветает культ чувственности, страсть к игре, выпивке и зрелищам публичных казней: они будоражат кровь гуляк. Эрос и Танатос нерасторжимы в западной культуре, поскольку жизнь коротка – в те времена ее средняя продолжительность была вдвое меньше, чем сейчас, – и к тому же полна превратностей* среди которых венерические и прочие мучительные болезни. Кровь, грязь, боль – вот оборотная сторона медали, но они придают особую цену сиюминутному наслаждению, которое более не сдерживается репрессивными функциями государства, но строится на чувстве беспокойства у тех, кто не чужд религиозным посылам, пусть и ослабленным.

Знатные люди, располагающие свободным временем, отныне тратят свою энергию на погоню за страстями и на утоление чувственных аппетитов. Поиск сладострастил становится важным фактором их самоидентификации в рамках культуры, четко разграничивающей роли двух полов. Более того, к концу века ролевые различия между полами даже усиливаются, так как жизнь мужчин и женщин отныне протекает в двух радикально противоположных общественных сферах28. Однако эротическая свобода всегда входит в некоторое противоречие с коллективными устремлениями того или иного общества. Она таит в себе разрушительную силу и способна превратить сообщество в неконтролируемый агрегат, механическое соединение неорганизованных и разрозненных элементов, стремящихся получить удовольствие* Чтобы регулировать этот агрегат, нужны тонкие устройства, пришедшие на смену былым запретам. Это теоретическое размышление возникло не само по себе, а в связи с философскими размышлениями эпохи на тему поисков счастья. Проблема счастья занимает все умы, она стала повседневной реальностью. Хотя право человека на физическое удовольствие и не включено в Декларацию прав человека 1789 года, о нем недвусмысленно говорится повсюду. Английская литература века Просвещения, рассуждая о правилах хорошего тона, видит в достойном поведении как цивилизаторскую силу, так и узаконенный и дозволенный источник наслаждений. Для Сэмю-эля Джонсона сексуальные радости – основная услада этого мира. Доктор Эразм Дарвин, дедушка изобретателя теории эволюции, называет сексуальность «самой чистой радостью в чаше жизни, которая стала бы без нее невыносимой». В Лондоне с 1811 по 1820 год, при правлении принца-регента, названного «Принцем удовольствий», все пьют, едят и предаются любви с необычайной легкостью, не вызывая каких бы то ни было суровых нареканий29.

Бернард де Мандевиль (1670-1733), чьи сочинения нещадно критиковались современниками, попытался увидеть проблему в более широком интеллектуальном масштабе. Он был врачом, выходцем из Нидерландов, жил в Лондоне и писал сатирические произведения. С известной долей цинизма он проповедовал стремление к личной власти, славе и почестям. Он считал, что все мора-лизаторские теории лишь прикрывают мощную силу жизнелюбия. Принцип контроля над плотскими желаниями все время будоражил его сознание, и он написал нечто вроде трактата о сексуальной ЭКОНОМИКЕ, который затем подвергся многочисленным переделкам. В 1705 году он вышел под названием «Ропщущий улей», в 1714 году – в расширенном виде под названием «Басня о пчелах: частные пороки и публичные добродетели». В последующих изданиях произведение еще больше расширилось, а затем было переведено на французский язык под названием «Басня о пчелах, или Мошенники, ставшие честными людьми» и снабжено комментарием, в котором говорится, что пороки, коим предаются втайне, могут быть использованы для общего блага30. По мнению Мандевиля, мужчина и женщина всегда разгорячены вожделением и постоянно стремятся утолить свой сексуальный голод. Соответственно, все общественные установления основаны на лицемерии. Мандевиль отнюдь не порицает плотские вожделения, но предлагает принять их, так как человеческому существу свойственны стремление к наслаждению, тщеславие, честолюбие, просто общество должно контролировать проявления этих склонностей. Так, если поставить эгоизм каждого на службу обществу в целом, частные пороки можно обратить во всеобщее благо. Человеческое общество представлено у автора в

виде улья, где каждая пчела имеет свои индивидуальные устремления. Парадоксальным образом, если одни хотят лишь удовлетворить свой аппетит, а другие стремятся к некоей коллективной цели,'весь улей целиком получит от этих противоречивых устремлений прилив энергии. На Мандевиля ополчились защитники христианской морали, но высказанный им посыл в последующие десятилетия распространялся все шире и шире. В 1776 году Адам Смит в работе «Богатство народов» высказал взгляды, очень похожие на взгляды Мандевиля. Параллельно развивается еще одно критическое направление. Джозеф Аддисон создал журнал «Зритель», который, хотя и просуществовал недолго (1711-1714), вызвал волну подражаний по всейЕвропе. Аддисон критикует и чрезмерно строгую пуританскую мораль, и аристократическую свободу нравов. Он проповедует средний путь умеренности* так как считает, что те, кто предается радостям в разумных пределах, получают более полное и более длительное наслаждение. Вежливость, воспитанность, разумность и выдержка – вот лучшие гарантии обрести то, что некоторые называют счастьем. Его можно обрести здесь и сейчас, не дожидаясь, пока сбудется призрачная надежда на обретение рая после смерти31.

Во Франции философы очень пристально изучают те же проблемы. Они обращаются к античному эпикурейству, «суть которого состоит в том, чтобы предпочесть непостоянному наслаждению отсутствие потрясений, которое разливается по сознанию подобно невозмутимой водной глади и избавляет наслаждение от страхов и тревог»32. Под таким углом зрения роль удовольствия в жизни становится первостепенной. Мадам де Пюизье в произведении «Наслаждение и сладострастие» провозглашает, что

без удовольствия невозможно счастье в любви. Вольтер посвящает понятию удовольствия «Пятую речь о человеке», а в июне 1738 года в письме к наследному принцу прусскому говорит о том, что именно в удовольствии можно найти доказательство существования Бога: «... С физической точки зрения наслаждение имеет божественную природу. Я утверждаю, что всякий, кто пьет токайское вино, обнимает прекрасную женщину, испытывает, короче говоря, любые приятные чувства, не может не признать существование Высшего Существа – благодетеля»33. Что касается собственно христианской морали, то здесь следует сказать о Бейле, который написал в 1701 году трактат «Диалоги об удовольствиях между господами Патрю и Абланкуром». Он выстраивает гибкую нравственную систему, основанную на трех правилах: скромность, умеренность, легкость. Он перечисляет 12 видов удовольствия, не выстраивая иерархической лестницы: любовь, еда, музыка, беседа, чтение, зрелища, игра, пребывание на лоне природы, добродетель, дружба, получение знаний, грезы. Другие моралисты, как, например, Дюпюи в трактате «Диалоги о чувствах*.;(1717), различают наслаждения чувств, ума и сердца. Іурси предлагает воспринимать первую группу наслаждений в более духовном смысле, чтобы не отделять ее от двух других: «Следует придать им изысканность и основательность, ибо только такие наслаждения чувств достойны человека». Многие авторы склоняются к тому, что удовольствиями нельзя злоупотреблять и их следует остерегаться, чтобы не впадать в страсть54. Английские мыслители тоже весьма почитают сдержанность. Локк развивает идеи Пифагора, согласно которым умеренность может стать хорошим лекарством как для физического тела, так и для

государства. Подобные идеи высказывают такие разные писатели, как Мандевиль, Вудворд, Чейни, Дефо, Свифт35. Таким образом, оказывается, что не все достойны полу чать удовольствие. Ремон Грек в «Агафоне, диалоге о сладострастии» (1719) пишет, что это удел «человека совершенного и сладострастного»; іШевалье да л а Морлъер в романе «Ангола»1 (1746) предлагает своего рода пособие по «умению наслаждаться жизнью»: в мире, где все подчинено удовольствиям, царит ложь. В конце бала под масками обнаруживается запустение и разруха, подобные лицу старой кокетки, смывшей румяна и пудру». Руссо и его последователи предпочитают видеть высшее наслаждение в добродетельной жизни, а поэт Янг заявляет: «Что означает слово Довольствие"? Это просто более веселое название добродетели». Однако в конце века появляется Сад и потрясает уже установившуюся систему. Он провозглашает неограниченное проявление личной свободы, гедонизм в чистом виде и презрение к общественному порядку, что-особенно видно в сценах преступлений, которые он вводит в книги36. Правда, великий маркиз оставил лишь скромный язвительный след в общем культурном потоке. Следующий век пошел по пути равновесия, умеренности, воздержания от крайностей.

Оргазм и брак

В деталях часто проявляется суть явлений. В XVIII веке нормы сексуального поведения не слишком изменились, во всяком случае, в сфере взаимоотношений между полами. По-прежнему и с еще большей убедительностью доказывалось, что женщина должна подчиняться мужчине, хотя в Париже и Лондоне на время стала допустимой>некоторая свобода нравов. Однако подспудно и медленно происходили процессы, призванные изменить самую суть взаимоотношений между мужчинами и женщинами, между юнцами и взрослыми, между разными социальными группами.

Язык и стиль эпохи призваны были прежде всего скрыть или оттенить происходящие изменения. Ослабление религиозной морали компенсировалось новыми законодательными механизмами, укреплявшими супружеские узы до полной нерасторжимости брака. Это происходило на фоне сентиментального настроя эпохи, воспевавшего романтическую любовь. Сентиментальные настроения охватывали не только социальную элиту, к которой принадлежали читатели романов и новелл. Волна чувствительности захлестнула и людей из народа. Картину дополняли самые разнообразные сочинения, касающиеся сердечных дел: литературные, научные, медицинские. Сердце рассматривалось скорее не как кровяной насос, роль которого в кровообращении была определена Гар-веем, а как нечто гораздо менее четко локализованное в организме. Сердце в каком-то смысле заменило душу, так как душа слишком долго связывалась с нравственными строгостями и ограничениями, а сердце позволило говорить о чувствах и страстях. Анализ названий сочинений на французском языке, выходивших с XVI века, позволяет увидеть, что с 1723 по 1789 год в названиях особенно популярно упоминание любви (367 раз) и брака (143). Кроме того, фигурирует непреодолимое влечение сердца (208 примеров) и чувство (179). Удовольствие в единственном и множественном числе упоминается только 69 раз. В реальности все проще, так как к концу Старого порядка резко возрастает количество добрачных зачатий и внебрачных детей. Особенно высок этот показатель в больших городах, в том числе в Лондоне, где в предшествующую эпоху их рождалось достаточно мало37. Романтическая любовь, прежде чем утвердиться в культуре, была, быть может, своего рода стыдливым покрывалом, наброшенным на слишком неприглядные факты, раздражавшие новых моралистов – поборников умеренности и сдержанности. Во всяком случае, два образа правят бал: раскаявшийся развратник, обратившийся к спасению души в конце жизни (таков Дом Бугр, привратник картезианцев, вынужденно кастрированный и ожидающий скорой кончины в воротах монастыря), и раскаявшаяся проститутка Фанни Хилл, вышедшая замуж. В браке она обретает и нежную привязанность, и умеренные, но вполне законные радости плоти.

Принципиальным изменением, произошедшим в XVIII веке в области семейных отношений, было то, что за женщиной признали право на удовольствие. Возможно, это была всего лишь уступка тем, кого все крепче замыкали в пределах домашнего очага. Но, так или иначе, оргазм стал рассматриваться как нечто дозволенное и ценное само по себе, а не исключительно как инструмент для зачатия ребенка. Ранее на исповеди духовники спрашивали у супругов, не пытаются ли они достичь оргазма, и некоторые проповедники приравнивали его к смертному греху. В 1584 году Бенедикт сурово заклеймил любые излишества: «Не годится, чтобы муж обращался с женой, как со шлюхой, или же супруга вела себя с мужем, как с любовником». Он заклинал их «не делать из постели Бога». Всякое эротическое дополнение к половому акту возбранялось. Допускалась лишь одна позиция, когда партнер находится сверху партнерши. Преимущество

этой позиции объяснялось не только тем, что она позволяла не терять ни капли спермы, но и самим естественным порядком вещей, нарушение которого может буквально перевернуть мир. Санчес, один из авторитетных мыслителей в этой области, утверждал даже, что Всемирный потоп произошел из-за женщин, «впавших в безумие, ибо они решили пользоваться мужчинами, находясь сверху, а те были под ними»38.

В 1686 году вышел трактат доктора Николя Венетта (1683-1698) «Картина супружеской любви», порвавшийс общепринятой традицией. Этот трактат был невероятно популярен в Европе, переиздавался более тридцати раз, переводился на нидерландский (1687), немецкий (1698), английский (1703) языки, не считая многочисленных переработок. В 1826 году он был переведен на испанский, а потом стал настольной книгой французского простонародья. Автор последовательно пишет о механизме половых сношений, о результатах полового акта и его социальных аспектах, таких как законы отцовства, наследования, развода и пр. Венетт смотрит на вещи традиционно по-мужскй: он, например, считает, что один лишь вид пениса возбуждает женщину до безумия. Однако он не видит ничего зазорного в том, что оба пола испытывают вожделение. Мужчина, по его мнению, сатир, а женщина постоянно стремится к плотской любви, потому что само устройство ее половых органов делает ее ненасытной. Разница состоит в том, как насыщается эта потребность: более сильные мужчины удовлетворяются быстрее и быстрее исчерпывают свои силы. Женщины капризны, ревнивы, тщеславны и гораздо хуже могут себя контролировать. Венетт настойчиво советует обоим полам жить сексуальной жизнью: мужчинам – для того

чтобы сохранить здоровье и избежать внезапной смерти, женщинам – для того чтобы спастись от меланхолии, истерии, «зеленой болезни» (хлорозиса). Вместе с тем он предостерегает от злоупотреблений или «яда сексуальности», призывает следовать золотому правилу умеренности, так как самые похотливые животные – воробьи и зайцы – живут меньше всех39. Венетт снимает чувство вины с плотского наслаждения, но проповедует супружескую мораль и утверждает, что мужественность лишь частично проявляется в эротических возможностях, а полностью реализуется в способности зачать ребенка, особенно если это мальчик, С другой стороны, жена не способна самостоятельно справиться со своей природной похотливостью: «Она как флюгер, что вертится от каждого дуновения ветра, который был бы сорван и унесен бурей, не удерживай его стержень, к которому он приделан»40. Долгий успех его книги был связан, вероятно, с тем, что в ней патриархальные традиции переплетались с новыми представлениями, которым было так же приятно следовать, как и читать о них. Венетт говорит о позиции «мужчина сверху женщины» как о наиболее естественной и доставляющей наибольшее удовольствие, но он советует также использовать позицию на боку или сзади. В последнем случае он осмеливается пойти против суровых богословов и настаивает на преимуществах этой позиции, так как при ней «матка расположена гораздо более благоприятным для зачатия образом», ибо семя попадает непосредственно внутрь нее, хотя, с его точки зрения, удовольствие от такой позиции меньше. Вместе с тем он, как и большинство проповедников или авторов классической эротической [Литературы, примером которой может служить «Школа девушек», решительно отвергает любое вневаги-

К концу XVIII века разговоры о теле приобретают все более светский характер, что связано с огромными потрясениями в обществе, политике и науке. Возникают новые аргументы в пользу главенства мужчины-самца в браке и в половой жизни, и эти аргументы, гибко приспособленные к веяниям времени, еще сильнее укрепляют роль мужчины в обществе. Сущность взаимоотношений мужчины и женщины не меняется, но меняется представление о механизмах, управляющих ими. Главенство мужчин опирается отныне не на слово Божье, а на внутреннее осознание особенностей своего пола и, соответственно, на убеждение в неполноценности другого пола. Границы между миром мужчин и миром женщин все укрепляются,

нальное семяизвержение. Содомию он считает «великим преступлением», так как «она никаким образом не может привести к зачатию». Он возмущается «нечистым обычаем» предаваться минету, от которого, по его мнению, на члене появляются бородавки. Представление о том, что наслаждение плоти – грех, если оно не используется ради продолжения рода, Венетт с невероятной ловкостью подменяет другим: «супружеские ласки – узел супружеской любви», «ее подлинная сущность»41. Ну а дальше он обращается к традиционной проповеди умеренности, к учению о неравенстве полов в супружеской жизни и клеймит позором сексуальность, не направленную на зачатие ребенка. Вместо аргументов богословов он использует медицинские доводы, но они все так же направлены на то, чтобы закрепить якобы «естественный» порядок вещей, при котором мужчина главенствует и в браке, и в обществе.

Двойной стандарт для мужчин

и вместе с тем система субординации по идейным мотивам порождает постоянную тревогу у вышестоящих: не выйдут ли нижестоящие из-под контроля? Таким образом, вышестоящим постоянно нужны все новые доказательства подчиненного положения нижестоящих42. В Англии и во Франции, несмотря на всевозрастающий антагонизм между ними; происходят поразительно схожие процессы с разницей в мелких деталях. Можно понять, почему доктора Венетта так охотно читали и по другую сторону Ла-Манша. В Британии отвергают французскую революцию, и в то же время там рождается «средний класс» – провинциалы, призванные утвердиться на сцене викторианской эпохи.'Они отличаются и от аристократии, и от джентри системой домашних ценностей, и в этой системе сферы деятельности мужчины и женщины совершенно разделены. У «среднего класса» большие политические и общественные амбиции, эту социальную группу можно отличить по трем характерным признакам: коммерческая деятельность, рационализм, сдержанность. Последний признак весьма схож со «средним путем» французских философов, сторонников умеренности в удовольствиях и самоконтроля в поведении. Общественным формациям предшествуют идеи. Основы зашатались уже давно, в эпоху кризиса европейского сознания, тянущегося с конца XVII века до 1720-х годов. Перемены в сознании получили конкретное воплощение в следующих пяти нововведениях, утвердившихся в сфере семейных и сексуальных отношений: введение двойного стандарта мужского поведения, закрепление женщины в рамках семейного очага, усиление борьбы с мастурбацией, формирование группы взрослых мужчин-гомосексуалистов на обочине общества, и все это на фоне возрастающего

мужского беспокойства, что женщины, подавленные, ио 1 не покоренные до конца, выйдут из-под контроля. ';

Двойной стандарт мужского поведения стал в каком-то смысле результатом светского осмысления былого разделения женщин на добропорядочных и покорных, с одной стороны, и демонически строптивых, с другой, 1 Когда-то считалось, что все дочери Евы несут в себе пер-вородный грех, но те, кто обрел Жениха в монастыре 1 или смиренно принимает надзор и опеку мужа, будут спа– 1 сены. Другие же, непрестанно искушаемые похотью, будут неотвратимо прокляты. Правда, подобные идеи не мешали пускаться во все тяжкие Сюзанне и Фаншоне из «Школы девушек» или горластым и страстным крестьянкам Сомерсета. Так же обстояло дело и тогда, когда появилось уже не богословское, а светское разделение женщин на чистых и нечистых. Чистые – это те, на ком женятся, и супруг пристально контролирует их поведение. Нечистые – проститутки и все те, кто свободно распоряжается своим телом. В их объятиях мужчины вкушают на слаждение, а потом без зазрения совести возвращаются к добродетельному семейному очагу43.

Разумеется, женщина в принципе не имела права на подобное «удвоение» личности. Она могла лишь принять одну из двух предуготованных ролей. Конечно, можно было притворяться и время от времени тайно играть другую роль. Но невероятно трудно было, подобно Фанни Хилл, восстановить репутацию после беспутной жизни. Что касается мужчины, то он мог и должен был последовательно играть то одну, то другую роль, иначе его не воспринимали как полноценного мужчину-самца. Правда, следует принимать во внимание и социальную принадлежность. Двойной стандарт предполагал существование морали, которая предписывала соблюдать внешние приличия и допускала только тайные удовольствия. Такая мораль была распространена в средних слоях общества и у аристократии. Придворные распутники уже давно придерживались этой морали как в Англии, так и во Франции, и жены не отставали от мужей. По свидетельству маркизы де Севинье, в Версале при Людовике XIV смеялись над теми, кто любит супругов и прилюдно выказывает свою любовь. У простонародья все было иначе, никакой двойственности и не требовалось. Брак не мешал женатым мужчинам-самцам видеть в любой женщине добычу, а девушки и до замужества предавались разнообразным удовольствиям, как мы видели на примере Сомерсета XVII века. В Лондоне более поздних времен дело обстояло так же. В столице Англии утвердилась своеобразная народная форма развода: продажа жены с торгов, часто по предварительному договору. Мы находим частые упоминания о такой практике с 1750 по 1850 год, но есть и более ранние случаи. Некий Томас Картер в 1777 году был вынужден жениться на Ребекке Ридл, родившей от него ребенка. Позже он ушел от нее и в 1783 году купил-за бутылку пива Мэри Колингэм у ее мужа. В 1730-е годы об этом обычае начинают говорить газеты. Некий моряк, вернувшись из Китая, обнаружил, что его жена вышла замуж за другого. Он потребовал, чтобы соперник вернул ее, но потом передумал и продал ее ему же за 2 фунта бычьей колбасы и джин. С 1790 года появляется разработанный ритуал продажи, который исполняют с согласия покупателя. Томас Персоне выставил на торги женщину, с которой прижил за пять лет союза двух детей. Он надел на нее недоуздок и так довел до публичного дома в Уайтчепеле, где уступил за галлон пива клиенту, ранее договорившемуся сним. Другой четверть часа держал супругу на рыночной площади с веревкой вокруг талии, а потом продал за гинею тому, кто еще раньше желал ее, и все это делалось потому, что адвокат сказал им обоим, что акт купли-продажи будет недействительным, если товар не выставляется предварительно на рынке. Иногда сделка принимает более оскорбительные формы. Так, например, жену портного, видимо очень красивую или же очень сноровистую, прежде чем купить, ощупали со всех сторон восемь покупателей44.

«Буржуазный» двойной стандарт носит специфический характер. В его основе лежит не безудержное стремление к удовольствиям, как у развратников из высшего общества, или потребность умножать и преумножать свои сексуальные победы, как в среде джентри или у английских и французских крестьян. Он связан с моралью ограничения и самоконтроля, которую широко проповедуют книги о правильном воспитании и хорошем тоне, а также философы – проповедники счастья в умеренности. «Буржуазный» двойной стандарт затрагивает прежде всего коммерсантов, понимающих, что такое экономия, и готовых идти на финансовый риск. В Англии к тому же существует представление о том, что материальный успех есть знак благоволения свыше. Люди этого круга тщательно выбирают себе жену и не продают ее. Она, точно идол в святилище домашнего очага, окружена постоянным вниманием, и ее задача – производить детей и заботиться о благосостоянии хозяина дома. Сфера ее деятельности – частный замкнутый мирок, а муж покоряет внешний мир, откуда возвращается в семейный мир покоя и уюта, ценность которого все более и более превозносится45

Часть II

. Она может доставить ему радость в супружеских объяти-

ІЯХ, ЕСЛИ, СЛЕДУЯ РЕЦЕПТАМ ДОКТОРА ВЕНЕТТА, ОНИ БУДУТ ПРЕДАВАТЬСЯ ИМ УМЕРЕННО, СКРОМНО И СЛЕДУЯ ПРАВИЛАМ ГРИЛИЧИЯ. НО СОРЕВНОВАТЕЛЬНЫЙ СТИЛЬ ЖИЗНИ МУЖЧИН РЕБУЕТ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО НАПРЯЖЕНИЯ, И ВСЕ СЛОЖНОСТИ АДО ПРИНИМАТЬ С ДОСТОИНСТВОМ, ИБО ТОЛЬКО ТАК МОЖНО ДОБИТЬСЯ УСПЕХА. ПРИ ЭТОМ ЛИТЕРАТУРА И ПРАВИЛА ХОРОШЕГО ТОНА ТРЕБУЮТ ИЗБЕГАТЬ ЛЮБЫХ КРАЙНОСТЕЙ. ЧЕЛОВЕК, ЖИВУЩИЙ ПОДОБНЫМ ОБРАЗОМ, ВСЕ ВРЕМЯ НАХОДИТСЯ В СОСТОЯНИИ СТРЕССА, И ЛУЧШИМ ВЫХОДОМ ИЗ НЕГО ОКАЗЫВАЕТСЯ ПОСЕЩЕНИЕ ПУБЛИЧНЫХ ЖЕНЩИН. ЭТО НЕ ВЫЗЫВАЕТ НИ ЛИЧНОГО ЧУВСТВА ВИНЫ, НИ ОБЩЕСТВЕННОГО ПОРИЦАНИЯ. К ТОМУ ЖЕ СУЩЕСТВУЮТ И УТОНЧЕННЫЕ ЖЕНЩИНЫ ЛЕГКОГО ПОВЕДЕНИЯ, К КОТОРЫМ ХОДЯТ ДАЖЕ АРИСТОКРАТЫ. В ЛОНДОНЕ РАСЦВЕТАЮТ БОРДЕЛИ И ИЗЫСКАННЫЕ ДОМА СВИДАНИЙ, УСТРОЕННЫЕ ПО ФРАНЦУЗСКОМУ ОБРАЗЦУ. ПАРИЖ ТОЖЕ НЕ ОСТАЕТСЯ В СТОРОНЕ. ДЛЯ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ СРЕДНЕГО КЛАССА, ТЕХ, КОГО ФРАНЦУЗСКИЕ ИСТОРИКИ ПОРОЙ НАЗЫВАЮТ «ФРУСТРИРОВАН-НОЙ БУРЖУАЗИЕЙ», ТО ЕСТЬ ДЛЯ ЛЮДЕЙ, КАК ПРАВИЛО НЕ ИМЕЮЩИХ ОТНОШЕНИЯ К ВЛАСТИ, НО КРАЙНЕ ПОДВИЖНЫХ ЭКОНОМИЧЕСКИ, ЗЛАЧНЫЕ МЕСТА ПРЕВРАЩАЮТСЯ В ДОПОЛНЕНИЕ К ДОМАШНЕМУ ОЧАГУ. МУЖЬЯ ХОДЯТ ТУДА РЕГУЛЯРНО, ЧТОБЫ РАССЛАБИТЬСЯ, МОЛОДЫЕ ЛЮДИ – ЧТОБЫ ПОЛУЧИТЬ НАВЫКИ ПЛОТСКОЙ ЛЮБВИ И ВКУСИТЬ ЕЕ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ЖЕНИТЬСЯ НА ЦЕЛОМУДРЕННОЙ ДЕВСТВЕННИЦЕ, С КОТОРОЙ ОНИ ПОМОЛВЛЕНЫ. ВСЕ НАХОДЯТ В ПУБЛИЧНЫХ ДОМАХ ЛЕКАРСТВО ОТ ТРЕВОГ И ЗАБОТ. А ТРЕВОГА ВОЗРАСТАЕТ, ТАК КАК, ЧЕМ ШИРЕ ПРОСТИРАЕТСЯ ОПЕКА НАД ЖЕНЩИНАМИ – И НАД ТЕМИ, КТО ОГРАНИЧЕН ПРОСТРАНСТВОМ ДОМА, И НАД ТЕМИ, КТО ЗАНИМАЕТСЯ ПРОСТИТУЦИЕЙ, – ТЕМ СИЛЬНЕЕ ПОСТОЯННЫЙ СТРАХ, ЧТО ПОДНЕВОЛЬНЫЕ СУЩЕСТВА ОДНАЖДЫ ВЫЙДУТ ИЗ ПОВИНОВЕНИЯ. СИСТЕМА ДВОЙНОГО СТАНДАРТА РАЗВИВАЕТСЯ НА ПРОТЯЖЕНИИ ВСЕГО XIX ВЕКА И ПРИВОДИТ К ФОРМИРОВАНИЮ ОБРАза двуличного мужчины: днем он добропорядочный отец семейства, а ночью – бесшабашный посетитель борделя. Именно этим можно объяснить и небывалый расцвет порнографической литературы. Возникновение этой литературы в 1650-е годы, как и ее всевозрастающая популярность в ХУШ веке, парадоксальным образом соотносятся с философией умеренности в инстинктивных желаниях. Порнографическая литература предлагает такой тип эротизма, который успокаивает мужчину, поскольку говорит о его желаниях, а тело женщины описывает лишь как объект этих желаний46. Порнографическую литературу читают и женщины. Однако нельзя с уверенностью утверждать, что доказательством тому являются рисунки и гравюры, изображающие, как женщина возбуждается от чтения подобных книжек и начинает мастурбировать. Возможно, подобные изображения предполагают некий призрачный образ мужчины-соглядатая.