Текст книги "Путь улана. Воспоминания польского офицера. 1916-1918"

Автор книги: Ришард Болеславский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 11
БЕРЕЗЫ-БЛИЗНЕЦЫ

Мы остановились на вершине холма, откуда открывался вид на деревню – конечную цель нашего путешествия. Деревня казалась вымершей. Единственная улица, длинная и широкая, со следами от саней и лошадиных копыт. Узкие дорожки, протоптанные от улицы к домам. Крыши, покрытые чистым снегом. Ни дымка над крышами. Как мы ни вглядывались, но не видели ничего, кроме грязно-серой дороги с отходящими от нее узкими дорожками, словно под слепящими лучами солнца на белом снегу лежала огромная мертвая многоножка.

Мы спустились с холма и заглянули в окно ближайшего дома. Внутри было темно. Я спешился, постучал в дверь и вошел в дом. В комнате никого не было. Вдруг откуда-то донеслось слабое попискивание. Я поднял голову и увидел двоих ребятишек, сидящих на печи словно мыши. Несколько секунд мальчишки смотрели на меня огромными испуганными глазами из-под льняных спутанных волос, а потом один из них не выдержал и заплакал от страха. Стоило мне заговорить, как они спрятались под овчиной. Мне ничего не оставалось, как выйти из дома. На улице по-прежнему не было ни души. Мы перешли на другую сторону улицы и вошли в следующий дом.

На низкой скамеечке у печки сидел старик, явно глухой, и подкидывал в огонь щепки. Он не повернул головы, когда мы вошли. Шмиль тронул его за плечо, старик повернул голову, показал на рот и уши и отвернулся к огню, словно весь мир для него был воплощен в ленивых языках пламени. И этот дом мы покинули ни с чем.

Проехав по улице около километра, мы не встретили не то что человека, даже собаки. Оставив позади последний дом, мы обнаружили справа дорогу, вдоль которой росли величественные клены. Они тянулись к небу, а их раскачивающиеся под ветром ветви словно подзывали облака, плывущие на горизонте. Деревьям было никак не меньше сотни лет.

Мы проехали метров пятьсот, когда в конце этой великолепной аллеи увидели толпу людей. Мы пришпорили лошадей и вскоре выскочили на площадку перед старинным домом. Великолепный двухэтажный дом с большой террасой и деревянными колоннами, очень напоминающий колониальные дома на юге Соединенных Штатов. На террасу вели три ступени. За оконными стеклами виднелись горшки с яркой геранью. Этот дом, как и все дома в деревне, был покрыт толстым слоем снега. Из белого снега поднимался белый дом. Яркие пятна герани, словно капли крови, алели на белом фасаде.

Рядом с домом росли две гигантские березы. Стоявшие под березами две невысокие стройные женщины, поразительно похожие друг на друга, ожесточенно спорили с толпой крестьян. У многих крестьян в руках были топоры и пилы.

На одной из стоявших под березами женщин была длинная черная муаровая юбка и наброшенная на плечи шерстяная шаль, тоже черного цвета. Серебристые волосы покрывала косынка из черных кружев. Безупречной белизны блузка со стоячим воротничком, маленький золотой медальон на черной ленточке и несколько колец на пальцах дополняли ее наряд, надо сказать тщательно продуманный. Очень аккуратная маленькая женщина. Она говорила сердитым голосом, и концы косынки подскакивали в такт словам, словно разделяя волнение хозяйки.

Вторая женщина тоже была в длинной муаровой юбке, но только густого темно-красного цвета. Ее плечи охватывала темно-синяя шаль. Руки она держала в черной бархатной муфте, отделанной белым мехом. Тяжелый узел белых волос оттягивал ее небольшую головку. Не было никаких сомнений, что это не просто сестры, а близнецы, и, если бы не разные расцветки их платьев, я бы ни за что не отличил одну от другой.

Узкие, породистые лица, с высокими лбами, красиво очерченными бровями, красивые носы с горбинкой, белые как жемчужины, ровные зубы. Правда, лица дам были покрыты морщинами. Однако вели они себя весьма энергично.

Сестры, которым было по крайней мере лет шестьдесят, сражались с несколькими сотнями разъяренных крестьян. Сначала мы не могли понять, в чем заключается причина спора. Никто никого не слушал, каждый выкрикивал что-то свое.

Я обратился к крайнему в толпе крестьянину, но он не услышал моего вопроса. Тогда я подъехал ближе и коснулся ногой его плеча. Крестьянин повернулся и, глядя на нас без всякого интереса, продолжал выкрикивать:

– Я не буду сжигать сарай! Не буду, и все тут. Дети мерзнут, теленок мерзнет, цыплята мерзнут. У меня нет дров, кроме сарая. Я не буду его жечь. Не буду. – И он выругался так, как умеют ругаться только в России.

Нам все-таки удалось разговорить его, и вот что мы узнали.

Даже в самые тяжелые времена в деревне всегда были дрова. Ближний лес небольшой; он в конце концов почти истощился. Крестьянам приходится ходить в дальний лес, аж за десять километров от деревни.

– Теперь к нам пришла свобода, и мы сказали этим старым сукам, что срубим их деревья. У них и так много деревьев. А они говорят, что мы не смеем дотрагиваться до них. Их надо вышвырнуть отсюда… проклятые крысы! – завопил он, размахивая топором.

– Это их усадьба? – спросил я.

– Да. – Он показал красным, искривленным пальцем в сторону кленовой аллеи. – У них полно отличной древесины.

Затем, повернувшись, он указал рукой на две высокие березы. Высокие, нежные, гибкие, они, казалось, тянулись к темным, величественным кленам. Крестьянин махнул топором в сторону берез:

– Это тоже их березы. Почему мы должны мерзнуть, когда есть эти деревья? Зачем они здесь? Срубить их. Срубить их, и все дела.

Мы спешились и подошли поближе к сестрам Они были словно два зайца, которых свора собак наконец-то загнала в угол; в последний момент, когда собаки уже готовы прыгнуть и растерзать свою добычу, зайцы, вскрикнув, без малейшей надежды на спасение, готовы сами прыгнуть прямо на собак.

Хотя скорее сестры напоминали сидящих в гнезде крапивников [16]16
  Крапивник – птица отряда воробьиных. Длина тела 10–12 сантиметров, весит 8—11 граммов.


[Закрыть], которые, завидев ястреба, бесстрашно вылетают из гнезда и нападают на большую птицу.

Сестры говорили разом, быстро, глотая слова. Они называли крестьян по именам: наверняка все были знакомы с детства.

Слушая женщин, мы поняли, что они ничего не знали о происходящих переменах, да, впрочем, и не хотели знать ни о каких свободах. Каждый год они позволяли сельчанам рубить больные деревья. Этот год не был исключением, но больше они ничем не могли помочь крестьянам.

– Нам не нужен ваш лес. Он слишком далеко, – зашумели крестьяне. – Отдайте березы. За ними никуда не надо идти.

Неожиданно березы, словно поняв человеческую речь, начали раскачиваться и дрожать.

– Нет, ни в коем случае, – прижавшись к белому стволу, заявила одна из сестер. – Господи, помоги.

– Нет, нет, нет! – закричала вторая, глядя на крестьянина, который выглядел старше ее.

Она бросилась к старику, схватила его за рукав, подтащила к березам, посмотрела ему в глаза, а затем, развернув липом к толпе, сказала:

– Артем, помнишь, когда посадили эти березы. Да, Артем? Ты был здесь. На свадьбе наших родителей. Как же вы можете срубить их? Скажи им, Артем. Вы знаете, что для нас это святые березы. Каждую годовщину вы приходите сюда, под эти березы, чтобы вместе с нами почтить память наших родителей. Так как же можно рубить эти деревья? Объясни им, Артем.

Сестры не рыдали. Их старческие голоса звучали устало, но сколько было в них достоинства и силы! Слезы медленно вытекали из выцветших бледно-голубых глаз и сползали по щекам, спотыкаясь на каждой морщинке. Теперь заговорила вторая сестра:

– Мы последние остались из всей нашей семьи. Вы похороните нас под этими березами. Пожалуйста, ради Христа, не рубите эти березы до нашей смерти. Дождитесь, пока мы умрем.

В толпе громко заплакали дети. Кто-то зашелся жестоким кашлем. Ничего странного, ведь они находились здесь уже часа два. Несчастные дети проголодались и замерзли. От вида страдающих детей женщины пришли в неистовство. Их голоса звучали все громче и истеричнее. Прижимая детей к груди, они выкрикивали резкие, несправедливые обвинения в адрес сестер, прижавшихся к березам.

Внезапно мужчины несколько успокоились. Они пытались объяснить сестрам, что людей в деревне осталось совсем мало и не хватает лошадей, чтобы ездить в дальний лес за дровами. Они тоже призывали Артема в качестве свидетеля.

Женщины стали выхватывать топоры и пилы из рук мужчин. Они призывали мужчин не слушать сестер.

– Рубите березы, а разговаривать будете потом! – кричали они хриплыми голосами.

Что же делать? Две женщины, словно героини романов Диккенса, изящные, как фигурки, вырезанные из кости, с липами, напоминающими старинные камеи. Женщины, унаследовавшие благородные традиции, сохранившие силу духа и достоинство. Они были такими же храбрыми, как самые безрассудные герои войны. Их не пугало численное превосходство противника. Они не могли позволить топорам погрузиться в мягкую кору «святых берез». Они смело и уверенно держались перед разъяренной толпой. Правда была на их стороне.

Ну а другие женщины? Как быть с ними, с этими крестьянками, уставшими от непосильной работы, не только от той, которую они выполняли всегда, но и от той, которую им пришлось выполнять за мужчин, за своих мужей, братьев и сыновей, которые ушли на войну. Они каждый день вставали в четыре утра и ложились спать в десять – одиннадцать вечера. Они были вынуждены целый день поддерживать огонь в печи, чтобы не замерзнуть. Им приходилось зачастую тащить дрова из леса на спине. У них болели ноги. Они нервничали, слыша крики голодных, замерзших детей. Эти женщины провоцировали мужчин на действия. Они уже ничего не хотели слушать. Чаша терпения переполнилась.

А между ними – березы-близнецы, третий участник спора, такие же породистые, как две сестры. Березы-аристократки, единственные в своем роде, гордо возвышались над домом. Такие же стройные и старые, как сестры-близнецы.

Пока я размышлял, Шмиль начал действовать. Он поднял стек, выехал на лошади перед сестрами, отгородив их от толпы, и крикнул звонким голосом:

– Убирайтесь отсюда! Вон отсюда, мятежники! Красная сволочь, подлые крысы! Ни один из вас не смеет касаться того, что вам не принадлежит. Только попробуйте, и я пристрелю вас на месте. Убирайтесь!

Шмиль двинулся на толпу.

Народ, приученный столетиями подчиняться людям в форме, даже мысли не допускал оказать сопротивление человеку с эполетами на плечах. Женщины замолчали. Даже дети перестали плакать. У Шмиля хватило достаточно здравого смысла, чтобы прекратить кричать и заявить, что он сам договорится с хозяйками усадьбы. Он пообещал, что если крестьяне будут вести себя нормально, то их требования будут удовлетворены. Правда, он не имел ни моральных, ни законных прав давать подобные обещания. Он был солдатом, а значит, обязан защищать любое гражданское лицо, которому грозит опасность, а не выступать в роли судьи в подобных ситуациях. Опасаясь, что дело может дойти до смертоубийства, я выехал к крестьянам и попросил сказать, сколько, по их мнению, потребуется дров, чтобы продержаться до конца зимы.

Меня тут же окружили измученные люди. Перебивая друг друга, помогая себе жестами натруженных рук, они начали объяснять, сколько им потребуется дров, какими долгими и суровыми бывают у них зимы. Крестьяне, благодаря нашей форме, увидели в нас наделенных властью судей и потребовали рассудить их. Каждый из них говорил о своих проблемах, о том, что лично ему пришлось пережить на протяжении многих лет. Теперь они хотели получить возмещение за все эти годы, причем немедленно.

Та же ситуация сложилась в армии. Крестьяне, как солдаты, опьянели от глотка свободы и хотели получить возмещение за многолетние страдания. Речи не шло о взаимопонимании, сотрудничестве. Никто даже не думал о законности. Они преследовали единственную цель, которая воплотилась в их криках:

– Мы должны получить все прямо сейчас!

– Сейчас, а не когда-то!

– Пришла свобода!

– Отдайте нам все сейчас!

Я сделал вид, поскольку все равно не слышал их выкриков, что прикидываю, сколько им понадобится леса, зерна и муки.

Теперь я понял, что наши красные фуражки сыграли важную роль (примерно такую же, как в истории с девушками, угостившими нас пирогами) в этой полной трагизма сцене. Благодаря цвету наших фуражек, крестьяне приняли нас за красных. Крестьяне поверили нам и успокоились. Все получилось как в детской игре, когда мальчишки, играя в индейцев, разжигают костер. Это только игра, но костер разгорается, и пламя охватывает все большую и большую территорию, уничтожая все на своем пути.

Тем временем Шмиль убедил сестер вернуться в дом, пообещав, что мы все уладим. Мы сказали крестьянам, чтобы они пришли сюда завтра утром, а за это время мы решим все вопросы. Они принялись благодарить нас, в доли секунды превратившись из разъяренных во вполне мирных людей. Они не думали о том, что эту ночь им придется провести в своих по-прежнему холодных домах, только потому, что мы пообещали им каким-то образом разрешить их проблемы.

Сестры тоже искренне поблагодарили нас и уже спокойно заговорили с крестьянами. Восстановив на какое-то время мир, мы по приглашению сестер зашли в дом, а крестьяне отправились в деревню.

Глава 12
ДОМАШНИЕ ЗАГОТОВКИ

Мы поднялись на террасу, и сестры смущенно попросили тщательно вытереть ноги. Одна из сестер приказала ординарцам сначала поставить лошадей в конюшню, а затем подойти к черному ходу: она даст овес для лошадей. Сено уланы сами найдут в конюшне.

Мы вошли в дом. Ощущение было такое, словно мы попали в настоящий музей. По периметру прихожей стояли стулья из красного дерева ручной работы. Из прихожей вели двери направо и налево и лестница на второй этаж.

Двери были открыты, и я невольно остановился и заглянул направо в большой зал для приемов, в котором стоял великолепный гостиный гарнитур из карельской березы. Диваны, диванчики на двоих, стулья вдоль стен, кресла у камина; мебель массивная и удобная, ручной работы. В качестве обивочной ткани использовалась черная парча с широкими полосами, на которых были вытканы зеленые, красные и белые цветы. На стенах великолепные картины. По углам горки с изделиями из фарфора, чайным и обеденным сервизами. На полу дорогой ковер, по бледно-зеленому полю розовые розы.

Слева была столовая, размером примерно в половину гостиной. Она казалась несколько мрачноватой из-за более низкого, чем в гостиной, потолка. Все панели, пол, буфеты и стулья – из красного дерева, почти черного цвета. Стулья с высокими спинками окружали массивный стол.

В прихожей, столовой и гостиной было очень холодно. Сразу стало понятно, что здесь никто не бывает.

Под лестницей виднелась маленькая дверь. Одна из сестер открыла ее и провела нас в комнаты, которые раньше, по всей видимости, занимала прислуга, а может, когда-то это была детская. Три маленькие комнаты с кухней. Здесь было довольно тепло. На окнах стояли горшки с геранью, которые мы видели с улицы. В комнатах вообще было много цветов в горшках. На окнах висели тонкие, пожелтевшие от времени, но чистые занавески. Мы вошли, сняли фуражки и застыли в ожидании, словно на официальном приеме. Атмосфера этого дома располагала именно к такому поведению. Сестры покинули нас ненадолго, а затем вернулись и официально представились. В черном была Елизавета Сорина, в темно-красном Мария Сорина.

– Наступили тяжелые времена, – сказала Елизавета, решив пояснить, почему они живут в этих маленьких комнатах, – и мы не можем себе позволить нанять прислугу. Нам самим приходится содержать дом. Поэтому мы живем в этих крошечных комнатках.

– Это действительно удобнее, – мягко прервала сестру Мария. – Чувствуете, насколько здесь теплее. Мы с сестрой спим в одной комнате. Там столовая, а за ней гостиная. Сегодня она станет комнатой для гостей. – И она одарила нас любезной улыбкой.

Мы щелкнули каблуками. Можно было подумать, что старенькая Мария – королева, представляющая нам свое королевство.

– Мы все делаем сами, уже почти год, – с легкой непринужденностью вмешалась Елизавета. – Мы быстро всему обучились. Мария даже моет полы. – И сестры весело рассмеялись.

– Мы не жалуемся. Нет, нет, нам не на что жаловаться, – сказала Мария. – Мы прекрасно справляемся. С нами живет маленькая хромая девочка, сирота. Она немного помогает по хозяйству. Прислуживает за столом. Ее отца убили на войне. Она осталась одна, и мы забрали ее к себе. Она спит на кухне. Но она не умеет мыть полы. Это делаю я. – И сестры опять рассмеялись.

В эти комнаты принесли мебель со всего дома, выбирая ту, которая была наиболее удобна или любима ими. Здесь, конечно, уже не соблюдался никакой стиль. Со временем набитые конским волосом сиденья диванов несколько провалились, обивка поистерлась. Темнело, и Елизавета зажгла несколько подсвечников.

– Лиза, у нас в гостях такие прекрасные молодые люди. Почему бы нам не зажечь праздничный свет, чтобы они тоже могли оценить нас по достоинству?

– Да, Мари, ты, конечно, права. У нас сегодня действительно праздник.

Лиза ушла на кухню и минут через десять вернулась с каким-то непонятным приспособлением. Нижняя часть представляла собой группу мифических животных из бронзы, удерживающих на рогах медный шар. Это сооружение венчало цилиндрическое стекло, расписанное маленькими толстыми купидонами.

Я никогда не видел более роскошной керосиновой лампы. Елизавета водрузила лампу в центр стола. Она действительно давала много света, намного больше, чем три зажженных подсвечника, вместе взятых.

– Прошу садиться, – пригласила Мария, – а я схожу и распоряжусь насчет овса для лошадей.

– Садитесь, отдыхайте, – подхватила Елизавета, – пока я распоряжусь насчет ужина.

Мы остались в комнате одни. Сняли сабли, поставили их в угол и принялись рассматривать висевшие на стенах фотографии и портреты, сделанные маслом. Совсем древние, старые и молодые дамы и господа. Мы нашли несколько фотографий великих князей и княгинь с личными подписями и портрет императора Александра III, тоже с подписью. Несколько фотографий были сделаны совсем недавно: мальчики в военной форме, добровольцы и офицеры; в рамки пяти фотографий, обтянутых черным крепом, были всунуты маленькие букетики засохших цветов.

Шмиль сел на диван, стоявший в углу комнаты, и закурил.

– Должно быть, очень приятно иметь такой дом. Знаете, у меня ведь никогда не было дома. Даже когда я учился в кадетском корпусе, то по воскресеньям и на праздники ходил домой к другим мальчикам. Человек, имеющий такой дом, остается в нем и после смерти.

Я не ответил, потому что уловил в дверях какое-то движение. Дверь осторожно приоткрылась, и небольшая фигурка попыталась незаметно протиснуться в комнату. Маленькая девочка, лет десяти, в старом, но чистеньком, не по размеру большом платье. Из-под подола выглядывали носы больших валенок. Льняные волосы заплетены в косичку, украшенную ярко-красной лентой. Увидев нас, она замерла в немом восхищении. Мы замолчали и стали наблюдать за ней. С растерянной улыбкой она прохромала через комнату к другой двери и, вынув руку из кармана передника, поманила нас пальцем. Не понимая, что все это значит, мы пошли за ней. Девочка, словно играя в прятки, прошла через следующую комнату, открыла дверь и опять поманила пальцем. Мы были весьма заинтригованы ее таинственным поведением и поспешили следом, собираясь схватить за косичку и заставить объяснить, что за игру она затеяла с нами. Она остановилась в маленькой холодной прихожей перед неприметной дверью.

Нам оставалось до девочки три шага, когда она открыла дверь и указала на комнату, расположенную за дверью. Словно Гудини [17]17
  Гудини Гарри – иллюзионист. Выступал в XIX веке в Париже. Разработал принципы многих применяющихся и ныне иллюзионных аппаратов.


[Закрыть], удачно выполнивший фокус, девочка, хихикая, поковыляла прочь.

Мы заглянули в дверь. Оказалось, что девочка привела нас в туалетную комнату. Таким элегантным способом эти очаровательные скромницы, сестры-близнецы, сообщили нам, где в доме находятся необходимые удобства. Мы привели себя в порядок и вернулись в столовую.

Стол, покрытый чистой белой скатертью, был сервирован великолепным фарфором, хрустальными бокалами и серебряными приборами. Дверь открылась, и вошли Мария и Елизавета в черных вечерних платьях.

Мы сели за стол и завели разговор об офицерах, чьи фотографии увидели на стене. Елизавета, с легким оттенком горечи, начала рассказ с двух больших фотографий, обтянутых черным крепом. Это были фотографии их брата и племянника. Они оба погибли в самом начале войны.

Брат, генерал, был убит во время вторжения в Восточную Пруссию. Тогда же погиб племянник, молодой корнет, служивший в кирасирском полку.

С тех пор им пришлось самим заботиться о поместье, а времена становились все хуже и хуже. Сестры унаследовали небольшие деньги, вложенные в кое-какие предприятия, но во время войны потеряли и их. Земля и этот дом – вот все, что у них осталось на сегодняшний день. У сестер не было близких родственников. Они остались одни в целом мире, но не падают духом. Со слезами на глазах сестры с гордостью рассказывали о брате и племяннике.

Время от времени сестры перекидывались фразами на безупречном английском, называя друг друга на английский манер «Мэри» и «Бетси». Образованные дамы, воспитанные в духе викторианского педантизма, как почти все русские аристократы того времени.

Во время разговора Мария то и дело выходила на кухню и каждый раз возвращалась с блюдом, на котором лежало новое кушанье, очевидно домашнего приготовления. Когда стол был заставлен блюдами так, что на нем почти не осталось свободного места, маленькая хромоножка внесла в столовую кипящий самовар.

Несмотря на заверения сестер, что в комнате достаточно тепло, мы искренне обрадовались горячему самовару. На улице стоял сильный мороз, и в комнатах ощущалась прохлада.

Мы ели, пили горячий чай и беседовали о новой политической ситуации в стране и, естественно, о требованиях крестьян. Сестры рассказали, что раньше у них никогда не возникали конфликтные ситуации: крестьяне любили старого генерала. Он построил школу и больницу и содержал их за свой счет. Планировал открыть библиотеку. Но война прервала его планы. Генерал категорически не признавал спиртного, и проблемы возникали только в тех случаях, когда он уличал крестьян в пьянстве. Если крестьянам требовались лошади, они всегда могли обратиться к генералу, и он никогда не отказывал им. Прошлая жизнь, по рассказу сестер, представлялась нам полной идиллией. Но тут началась война. Лошадей забрали. Деньги пропали. Мужчины погибли. Остались воспоминания и даже не жизнь, а существование, в холоде и неизвестности, почти такое же, как у крестьян в деревне.

Как правило, мы получали лошадей из резерва, и совсем недавно в полк поступили чистопородные английские животные. Их поместили в грязные конюшни рядом с обычными лошадьми, уже несколько месяцев находившимися на войне. К нашему изумлению, несмотря на усталость, «англичане» отказались устраиваться в грязных, нечищеных стойлах и есть грязное, заплесневелое сено. Обычные лошади были готовы на все и ели то, что им предлагали. «Англичане» предпочитали умереть, но сохранить достоинство. Так и эти сестры – погибали, но держали марку.

– Теперь наступила свобода. Что это означает?

Сестры не читали газет. Они все узнали у крестьян, когда те пошли на них в атаку. В доме не было телефона, и сестрам некого было послать в город за помощью. Как два маленьких крапивника со сломанными крыльями, сестры были окружены хищными ястребами. Однако они не сдавались. За последний год мы оказались первыми, с кем они могли говорить на одном языке и от кого могли получить информацию о том, что происходит в мире.

В первую очередь их интересовал вопрос, что стало с императором. Мы рассказали все, что было нам известно об отречении.

– Благослови его Господь, – сказали сестры.

Они встали, перекрестились, а затем сели и опустили глаза. Повисла тишина, которую нарушал только кипящий самовар и ветер, воющий за окном.

Мари первая нарушила тишину. В ее глазах еще плескалась печаль, но она уже попыталась улыбнуться, глядя на нас. Она была истинной хозяйкой дома, которая не могла позволить загрустить своим гостям.

– Я хочу кое-чем угостить вас, молодые люди. Вам это наверняка понравится. – Мари вышла и вернулась с двумя серебряными чашами. В одной были маринованные сливы, а в другой вишневая наливка. – Попробуйте, – сказала она.

В отличие от сестры Бетси не могла так быстро оправиться. Глядя в сумерки за окном, она прошептала:

– Расскажите, что еще вы знаете о событиях в России.

Мы рассказали сестрам о митингах, которые проходили в нашем гарнизоне, о распаде армии, о самоубийстве нашего товарища и приказе за номером один. Сестры слушали затаив дыхание. Мария, стараясь не упустить ни слова, ходила на цыпочках из столовой в кухню и обратно и приносила все новые и новые блюда с едой.

К десяти часам вечера на столе стояло около дюжины блюд с различными разносолами, все домашнего приготовления. Орехи, засахаренные абрикосы, вишни из наливки, печенье, желе, варенье и джем. Я не выдержал и поинтересовался, откуда у них такое количество аппетитных сладостей.

– Пойдемте, милые, мы что-то вам покажем.

Они провели нас на кухню. Там имелась обширная кладовая без окон, с вентиляционной решеткой на потолке. Все полки в кладовой были заставлены стеклянными банками всевозможных цветов и оттенков. Чего тут только не было! Соленья, маринады, варенье, джемы.

– Мы всю жизнь делали эти запасы для нашего дорогого Николеньки, – взволнованно рассказывали нам сестры. – Он так любил наши заготовки. Когда он летом приезжал из кадетского корпуса, то съедал все, что мы заготовили. В конце следующей осени мы делали новые заготовки в надежде на его приезд. Он погиб, и мы не знаем, что делать. Теперь у нас никого не осталось, и нам нет смысла делать запасы.

Мы вернулись в столовую. Девочка уже убрала со стола грязную посуду и теперь ставила чистые тарелки.

– А теперь давайте поужинаем, – сказала Елизавета.

Шмиль и я считались в полку главными едоками, но в данный момент мы даже не могли думать о еде. А новые яства все прибывали и прибывали. Грибы в сметанном соусе, копченый свиной окорок, свежеиспеченный хлеб, масло, перцовка в синем графине венецианского стекла, горячий чай, варенье и так далее и тому подобное.

– Ирина, принеси свою тарелку, – сказала Мария девочке.

Ирина принесла тарелку, и Мария положила на тарелку всего понемножку и налила большую кружку горячего чая. Елизавета велела девочке быстренько поесть, а затем постелить постель для молодых людей в первой комнате.

Наконец ужин подошел к концу. Мы встали, поблагодарили хозяек и попросили разрешения удалиться.

– Минуточку, – сказала Бетси, – я только проверю, все ли в порядке.

Мы еще поболтали с Марией, пока она убирала со стола, и тут как раз вернулась Елизавета:

– Все готово. Можете идти отдыхать.

Мы прошли в отведенную нам комнату. Одно спальное место было устроено на диване, а второе на большом старинном сундуке с приставленными с двух сторон креслами. Оба места были покрыты мягкими перинами и застелены чистым, крахмальным бельем, от которого исходил легкий запах лаванды. Между импровизированными кроватями стоял маленький столик, на котором разместился графин с водой и несколько розеток с вареньем и сладостями.

Мы пожелали старым дамам спокойной ночи, а они выразили надежду, что нам будет сладко спать на новом месте, и, тихо прикрыв дверь, вышли из комнаты.