Текст книги "Разрозненные страницы"

Автор книги: Рина Зеленая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Снова чертов холод, о котором только что мечтали, снова дрожим. И так без конца. Ах, вот что еще я забыла записать! Перед отъездом мы выступали в ремонтных мастерских. Количество сломанных машин, которые стоят бесконечной лентой, неисчислимо.

– Это еще не все, – гордо говорит майор, – там, дальше, еще несколько тысяч.

– А где же это они так? – спрашиваем мы с нездоровым любопытством.

– А на перевале. Вот завтра поедете и увидите. Там ведь катастрофы ежедневно. Такое, знаете, дело…

Все-таки майор нас успокоил, сказав, что не каждая машина разбивается. И действительно, очевидно, через одну, потому что мы доехали.

И вот мы в Казвине. Но как сюда мог приходить Чингисхан – вот этого я себе не могу представить (не забыть спросить у К.Т.Т.). Я уже не говорю об Александре Македонском.

30 марта

Вот и всё: весь восток уже объехали, завтра едем в Тегеран и оттуда, кажется, на юг.

Здесь когда-то стоял русский гарнизон. Все ужасно трогательно, особенно маленькая церковка, как игрушечная (в ней – парикмахерская, но кресты не сняты). Имеется дом культуры, офицерское собрание, столовая. Вчера была на казвинском базаре – боже мой! Но меня беспокоит местная экономика: здесь все всё продают и никто ничего не покупает. Мне кажется, если бы не я, ни одной сделки не было бы совершено. Я купила дивное украшение из кожи, голубых бирюзовых бус и зеркальца – шлея для ослика (зеркальце приходится как раз под хвостом), до сих пор она висит в моей квартире.

Кстати, об экономике. Все время я отгоняла от себя эти мысли, но неумолимое время ставит передо мной вопрос: что кому купить??? «Когда я начинаю думать о том, что не могу купить, у меня резко портится характер», – сказала мне утром Ирина Тихомирнова. Поэтому нужно думать только о том, что можно купить. Но тут тоже столько вариантов! И вот снова: если я делаю себе костюм, о котором так мечтала, то нельзя сделать куртку для Сандро. А с другой стороны, К.Т.Т. нужны тоже штаны. Я уже не говорю о том, что нужны чулки, а чулки стоят столько, что на эти деньги можно купить туфли для Татули и Женечки. А мама должна получить юбку. А как же быть с моим бельем? Но если допустить, что можно без него обойтись, то я имею право купить термос (красный! в плетеной обертке!). Но он стоит столько же, сколько отрез на костюм или хотя бы чулки (ведь без них я тоже не могу!). А подарки???!!!

А денег так мало, а кругом еще гранаты, апельсины, халва, чай (три стакана – губная помада!).

Здесь все невообразимо дорого и несообразно для нас. Тетради, краски, бумага, перья – все это недоступно. Все местное очень плохое и все равно дорого. Все заграничное – недосягаемо. Единственно, что можно купить, – хна! (вчера видела лошадь – обычно им красят ноги и хвосты, – а тут она была белая, в яблоках из хны). Но если ее (хну, а не лошадь) и можно купить, то нельзя везти через таможню. А я вообще хочу пылесос. Он стоит столько, что даже мечты о нем являются кощунством.

2 апреля

Снова Тегеран. Вот теперь окончательно видно, насколько это красивый и прелестный город. Сегодня праздник – тринадцатый день нового года. В общем, они еще празднуют Новый год, но в этот день все уезжают за город до трех часов. Я выяснила, что по их обычаю установлено, что в этот день несчастье приходит в дом, поэтому все и уезжают за город, на траву, и оно, несчастье, никого не застав, уходит.

На улицах нарядные люди, машины, девицы разодеты и намазаны. Мужчины так и лоснятся бриллиантином, несут цветы, коробки конфет. На улице так интересно, как в кино. Завтра улетаем в Басру.

3 апреля

Прилетели куда-то. Боже мой!!

6 апреля

Абадан. Если до сих пор мне удавалось хоть как-то изложить свои впечатления, то теперь я сдаюсь. Все то, что я видела до сих пор, померкло, и даже странно, что это казалось экзотикой.

Наше жилище в пустыне, где глаз не найдет ни одного зеленого пятнышка травы или листьев, комфортабельно и не похоже ни на что на свете. Этот прекрасно оборудованный лагерь сделан целиком американцами – все, от посуды до специальной тропической одежды. На земле лежит громадная труба с дверью. Входишь – там комната. Только потолок круглый, как в тюбинге метро.

Наверху – вентилятор (без него сразу можно было бы задохнуться), дверь – сетка. Кровати, столы – все американское. И уже нисколько не удивляешься, когда входишь в маленькую пристройку – ванную комнату, где ванна с горячей водой, умывальник, кувшин, тазы – все белое, удобное и простое. Спим на американском, едим американское.

Столовая, как и все домики, похожа на наш, только большая, как кают-компания на пароходе. Тарелки, кружки толстые, фаянсовые, аппетитные, удобные. Никогда не пробованные странные кушанья, которые ежедневно прибывают самолетом из Америки. Соки апельсина, клубники, грейпфрута стоят в огромных кувшинах, пленяя вкусом и прохладой. Мы ели за время нашего путешествия хорошо и плохо: иногда вкусно, иногда – бурду и сухой сорный рис. Но о том, что и как едят здесь, не приходилось даже слышать. Все быстро привыкли к огромным кружкам ароматного какао, к каким-то кремам и желе, к ослепительно белому пышному хлебу. И никто не удивляется сливочному мороженому, прилетевшему сегодня из Америки.

Но нельзя привыкнуть к тому, что, сев на «виллис», через десять минут вы влетаете в лес финиковых пальм по асфальтовой дороге и со скоростью 40 миль в час (65 км) въезжаете в арабский городок. Вся обстановка, люди – из детских арабских сказок. Одежда, лица, женщины в старинных платьях до пят, очень высокого роста, с повязками на головах, которые при ближайшем рассмотрении оказываются мужчинами. Ни одной обычной европейской одежды, если не считать американских военных в шортах, в рубашках с короткими рукавами, в темных очках и пробковых шлемах. Браслеты на ногах женщин; необыкновенно завязанные, с огромным гребнем наверху чалмы индусов. Реки с океанскими пароходами; узкие длинные лодки с причудливой резьбой на загнутом носу и корме. И пальмы. Пальмы везде и всюду, огромные и маленькие, прямые, кривые – совсем не похожие на пальмы в пивных и ресторанах. Здесь они дома, и никто не обращает на них внимания, пока не начнется сбор фиников.

Все так красиво и нереально.

8 апреля

Басра. Все предыдущее, что я видела в мире интересного, больше не существует. Я брожу по улицам целый день и не могу поверить, что это правда.

Здесь все как до Рождества Христова. Я не могу оторвать глаз и нетактично впиваюсь в лица. Идут индусы в военной форме – в коротких штанах и дамских шляпах с полями и перьями. Арабы совсем другие, чем в Хормшахре: поверх платьев они надевают бурнусы – белые, серые, черные, а плечи и ворот золотые; на головах поверх длинного, необычайно повязанного платка-шали лежит черный жгут, два раза, как змея, обвивая голову; на ногах тисненные золотом сандалии; походка такая, что каждый из них мог бы поступить царем в любую страну.

Все шумит, движется, кварталы чайханэ заполнены – сегодня Пасха. Причудливые одежды и лица поражают воображение. Проносится машина с шофером – на голове платок со змеей. Другую останавливает араб в длинном платье, в золотом плаще; открыв дверцу, садится в машину. На велосипеде проезжает юноша в длинном дамском платье, в платке, с сигарой в зубах; он едет вдоль канала. Пальмы отражаются в воде; ступени домов спускаются в канал.

Индус в коротких штанах, с черными коленками, садится в баляму, араб везет его, с помощью шеста управляя лодкой. Каналы везде. И вблизи воняют, как и полагается.

Полицейский в ослепительно белом кителе с золотыми шнурами и черными обшлагами рукавов, в белом кивере с черным шишаком, в длинной юбке и черных ботинках улыбается ослепительно белыми зубами.

Вообще зубы здесь очень приняты. Негры, индусы, египтяне, персы – все кругом сверкают зубами.

Стою на мосту через канал два часа и боюсь открыть глаза шире – вдруг я проснусь, и все исчезнет.

9 апреля

Ужасно стало трудно передавать впечатления: не хватает прилагательных.

Была в раю между Тигром и Евфратом. Это там, где жили Адам и Ева. Очень неинтересное место: также, как и везде, – река, пальмы, песок. Дерево, с которого Ева сорвала яблоко, представляет собой жалкое зрелище, торчит из земли еле-еле: женщины-арабки приходят и отрезают по кусочку (есть поверье, что оно помогает от бесплодия), так что от дерева почти ничего и не осталось.

А потом… потом мы были в настоящем раю. Дорога среди пальмовых бесконечных рощ. Видны глиняные жилища арабов (как в учебнике географии). Виноградники под пальмами. Мосты, река, балямы, нагруженные пальмовыми ветвями (пальма – кормилица: она дает и финики, и топливо, и строительный материал).

Снимались в лодках, лазали на пальмы, как обезьяны, ели финики и мчались дальше, как нечистая сила, – с безумной скоростью (научилась править джипом), бросали мелочь арабчатам – они устраивали безумную свалку. Чувствовали себя миллионерами, путешествующими для собственного удовольствия.

10 апреля

Уезжаем, уезжаем! Бесконечный путь на машинах холодной ночью, длинный-длинный бесконечный путь. Холодно. Все тело затекло. До одурения хочется спать. Но спать еще хуже – совсем замерзаешь.

Наконец-то всё позади: переехали на пароме реку. Аэродром. Уже утро. Солнце восходит. Холод. Садимся в самолет, летим. Холодно. Погода ужасная. Забираемся на невообразимую высоту, больше пяти тысяч метров. Все равно качает, и валимся в ямы. Холод такой, что чувствуем приближение смерти – летим все время над снежными вершинами. Какие они страшные сверху! Какой смертный холод излучают! В кабине самолета двадцать градусов мороза. Укрыться нечем. Ноги уже отмерзли – пора ампутировать. Хорошо, что я почти без чувств и ничего не понимаю.

Бесконечно долго летим и наконец, когда уже все равно, садимся на аэродром.

Снова Тегеран. Боже мой, какой неинтересный город! Ни пальм, ни арабов, ни каналов – просто Малаховка. Как это еще недавно могло мне нравиться?

13 апреля

Было три открытых концерта для населения города. Успех вообще, и мой в частности, – невообразимый. Один мрачный миллионер, наверное эмигрант, который за все время не вымолвил ни слова, подошел ко мне после моего выступления и равнодушным голосом мрачно произнес:

– Поразительно. Ничего подобного никто не мог себе представить. О вашем исключительном таланте говорит весь город. – И, не взглянув больше на меня, пошел куда-то.

14 апреля

Была чудесная встреча у генерала К. По дороге в Москву пролетала миссия югославских партизан. Мы были приглашены на прием – давали для них маленький концерт, потом ужинали вместе. Какие это мужественные, отважные и простодушные люди!

17 апреля

Должна улетать в Москву, самолет будет девятнадцатого.

20 апреля

Летим, летим. Скоро Баку. Качает, но не очень.

21 апреля

Ночевали в Баку на аэродроме, в гостинице. Летим уже три часа, а впереди не видно Москвы. Сказали, будем лететь семь часов без посадки. Собираю все свое терпение. Читать нечего: все журналы, английские и французские, оставила на аэродроме, потому что сказали – нельзя везти.

Летим очень спокойно. Совсем не качает. Облака внизу редкие, небольшими группами…

Проходит еще бесконечных четыре часа. Оказывается, слишком сильный ветер, лететь еще далеко…

После девяти часов полета показалась Москва. Всё. Садимся.

Актеры на фронте

Каждому из нас довелось не раз побывать на фронте. Если бы кто-нибудь захотел подсчитать количество всех концертов, данных за годы Отечественной войны для Красной Армии, цифры получились бы космические: от Волоколамска до Сталинграда, на боевых кораблях под Новороссийском, в Брянских лесах, в горящем Севастополе, в освобожденном Львове – везде актеры стремятся быть вместе с теми, кто все отдает своей Родине.

На этот раз на нашу долю выпала трудная и почетная задача – продвигаясь вместе с частями 4-го Украинского фронта, входить в освобожденные, отбитые у врага области, проделать путь наступления и переход через Карпаты.

Мы всегда чувствуем и знаем, как нам рады на фронте, какой отдых для бойцов наши короткие встречи, когда они слушают музыку, когда вдохновенная песня на минуту уносит их мысли к милому дому. Но здесь, в этих чужих горах, в этих пылающих осенних лесах, наше появление было особенно нужным и встречи особенно трогательными. Нас окружают, обнимают, расспрашивают: как добирались мы сюда, через сколько перевалов и границ, по бесконечным дорогам, сюда, где нет ни домов, ни концертных залов, где все размокло от дождя, где танк, свернув на минуту с дороги, уходит в грязь по самую башню. И вот начинается подготовка к концерту. Пока мы сидим у костра и повар кормит нас горячими блинами, все подготовлено. Эстрада из свежевыструганных досок украшена осенними цветами. Комната для переодевания сделана из плащ-палаток. И две тысячи зрителей разместились на склоне высотки необычайным амфитеатром.

Как странно выглядят смокинги и бальные платья актеров на фоне гор и золотых деревьев, а заходящее солнце почти заменяет юпитеры и софиты.

В нашей программе три вокалиста, балетная пара, два чтеца и два музыканта. Из опыта фронтовых поездок мы знаем, как трудно бывает размещать бригады и перебрасывать их. В данном случае небольшое количество людей упрощает этот вопрос. Один самолет, одна комната, одна машина – вмещаются все без труда.

Заговорив о транспорте, нельзя не остановиться на этом. Еще ни разу, ни на одном из других участков войны не приходилось нам пользоваться такими разнообразными средствами передвижения. Обычно к бригаде прикрепляют машину, и она носится по всему фронту Но тут, в условиях гор, приходилось пробираться на чем бог пошлет, в зависимости от того, какую высоту взяли, куда продвинулись части и какой род войск нужно обслуживать, начиная с самолетов и разнообразнейших марок и систем машин – от трофейных «опель-капитанов», «мерседес-бенцев», «шевроле» и «виллисов» до развалившейся полуторки, которая была в свое время и санитарной машиной, и походной библиотекой, а теперь доживает свой век в виде деревянной будки на колесах, нечто вроде душегубки, куда втискивают нас с нашими инструментами, чемоданами, а мы несемся по дороге, стукаясь обо все и задыхаясь от запаха бензина.

Были, однако, места, куда даже «виллис» пройти не мог, и тут надо было выбирать: или месить дорожную грязь ногами, или сесть в двуколку и уже не думать о том, будет ли сотрясение мозга или все кончится благополучно. Случалось нам ездить на походных кухнях, верхом и, что оставило глубокое впечатление, – на бронетранспортере, перед которым даже «студебеккер» – король дорог – почтительно прижимается к сторонке.

Работа на фронте – всегда суровый экзамен для актера. Здесь ему приходилось держать экзамен в необычной обстановке.

Все было не похоже на то, к чему мы привыкли, – весь быт, условия, ночлег, о котором часто никто не мог заранее сказать, где он будет и будет ли сегодня: высоко в горах, в одинокой хате, на широких лавках и столах, или в роскошном отеле, на пуховиках, на огромной лаковой кровати модерн, где вчера еще ночевали немецкие офицеры, или в штабе на полу, на соломе, где блохи – наши неизменные спутники – чувствуют себя особенно хорошо, или в монастыре XVI века, в белоснежной комнате со сводами, где над кроватью висят распятие и разнообразные римские папы и где монахиня в огромном крахмальном чепце и гофрированном воротнике, гремя ключами, приносит ослепительно белое полотняное белье, или в приемной палатке медсанбата, на пока свободных носилках, которые могут среди ночи понадобиться для раненых, так как бой гремит в четырех километрах, а раненые идут или их везут всю ночь.

Автоматчик на скамейке нашей машины и на посту у дверей нашей хаты – к этому мы скоро привыкли. И когда верховой подъезжал к шоферу и что-то говорил ему негромко, а в машину с невинным видом садились еще два бойца, мы знали, что это значило: «Опять немецкие автоматчики просочились».

Как правило, нам не разрешалось ездить ночью, и, как правило, мы это правило аккуратно нарушали. Всегда случайно машина за нами приезжала позже, чем было назначено (иногда нас увозила машина, которая привозила снаряды). Значит, и концерт начинался позже. И всегда после выступления нужно было немножко посидеть, порассказать о Москве, вспомнить старое, выпить на дорогу чарку доброго вина (а вино в Карпатах доброе). А там, смотришь, уже темно. А утром у нас по плану три концерта. И вот мы едем опять ночью, и опять все ворчат и дают слово, что больше этого никогда не будет, что глупо так рисковать, и генерал всех ругает. И так до следующего раза, когда неизвестно каким образом мы снова оказываемся в пути ночью.

Вот концерт в полку, в первом эшелоне 1-й гвардейской армии. Чтобы дать этот концерт, нам пришлось догонять бойцов полутора суток. Мы приезжали на их позиции через два часа после того, как они снялись и ушли вперед. А мы все ехали и ехали за ними, пока увидели огонь тех орудий, гул которых мы всегда только слышали то близко, то далеко. Наконец увидели и сами орудия и людей – прислугу орудийного расчета. Проехали еще дальше, пока нас не остановил патруль. Расспросив, как мы сюда попали, нам предложили повернуть машину обратно: тут концертов быть не может – для этого нужно ехать в тылы.

И мы поплелись обратно. Но оказалось, что тылы тут очень странные: не проехали мы и двух километров – стоп! Оказывается, уже приехали – тут тыл.

Сначала не верится: так же стоит огромной стеною лес, так же едем по лесной дороге, так же нет ни домов, ни палаток, носятся с воем снаряды над головой, земля дрожит, пушки стреляют… В чем же разница? Потом, присмотревшись, видим, что лес наполнен жизнью: везде повозки, лошади, костры. Через каждые десять деревьев – кухня. Бойцы, вернувшись с поля боя, обедают, везут сено, чистят лошадей, играют на гитаре, пилят дрова, лежат на траве, спят. И действительно начинаешь понимать, что здесь в эту минуту тыл, люди на отдыхе. Пусть гремят орудия, посылая снаряды через наши головы, война сейчас далеко – мы в тылу.

Идем с котелками за гороховым супом. Дождя нет, все прекрасно, у костра бойцы тихонько поют под гитару.

Готовимся к концерту, который проходит на огромной круглой поляне, среди леса. К аккомпанементу аккордеона присоединяется необъяснимый звук снарядов «катюши», которая расположилась неподалеку и небывалым фейерверком освещает уже темнеющее небо над нами.

Актеры – удивительные люди. Я давно пришла к этому заключению, а здесь снова и снова убеждаюсь в этом. Вы посмотрите. Вот мы едем уже пять часов. Накануне вернулись с концерта поздно ночью. Разбудили нас на рассвете, а выехали из-за неполадок с машиной поздно утром. Холодно! Хочется спать, хочется горячего чаю. Машина не то что капризничает, а просто издевается над нами. (Бензин, видите ли, не тот и что-то не засасывает. На этом основании она останавливается каждые 15 минут на полчаса.) Все ворчат, ехидно острят, подают советы шоферу (каждый – соответственно своему темпераменту). Возникает целый ряд бытовых осложнений: косой дождь заливает тех, кто сидит впереди, инструменты и чемоданы с костюмами – наказание нашей жизни – валятся на всех остальных, когда на перевалах машина лезет на отвесную гору или, переехав горную речку, взбирается на крутой берег. Все болит, затекли ноги, все кашляют, куксятся, хочется есть, и каждый заявляет, что уж, конечно, он работать никак не сможет ни при каких условиях. И вот еще час, и еще… И вдруг возле регулировщика стоят какие-то машины, и люди верхом машут руками, кричат. Это нас выехали встречать, чтобы мы не заблудились. А где-то там уже все собрались и ждут нас.

Наконец мы подъезжаем. Нас снимают с машин, окоченевших, скрюченных, и вводят в теплую комнату (это я рассказываю лучший вариант), и кормят горячим супом, и говорят ласковые слова. И вот вы посмотрите на актеров теперь: они всё забыли.

– Концерт? Конечно, будет!

– Нет, что вы, никто не устал, надо только одеться и загримироваться.

И все выгладят свежими, красивыми. Концерт начинается. И солисты оперы Межерауб, Соколова и Оганян, которые только что хвастались, у кого трахеит хуже, забыв обо всем, поют такими чистыми и свежими голосами, что зрители неистовствуют, слушая лучшие русские арии и требуя все новых и новых песен.

Балерина Наталья Спассовская так пленительно улыбается в задорном испанском танце, а Игорь Лентовский так пляшет лезгинку, что никто не поверит, что на его спине семь часов пролежал чей-то чемодан, а она сапогом натерла ногу (искусство обертывать ноги портянками дается не сразу). Конферансье В. Ренин с блеском ведет программу. Он смешит зал до слез, и никому в голову не придет, что этот человек, по его недавнему заявлению или, вернее, по самочувствию, должен пролежать в постели два месяца как минимум. Играя звучное и трогательное танго, солистка на аккордеоне Т. Зейтман так нежно прижимает к груди свой красивый инструмент, что не хочется вспоминать, как она проклинала его в машине, когда он все время наезжал ей на ноги. Меланхоличный пианист-виртуоз Н. Корольков, который не носит ни сапог, ни рукавиц, сохранил неизменным образ человека, который только что вышел из дома на Пушкинской и идет к своим друзьям на Чехова, в шляпе, в замшевых перчатках (сколько раз его приводили под конвоем, как подозрительную личность!) и галошах. (Боже, сколько раз мы с фонарями выуживали эти галоши из глубины карпатской грязи!) Согрев у печки свои белые руки, он садится к роялю и творит чудеса. (Это я рассказываю лучший вариант, ибо, как правило, в этих условиях рояля не было, концерт шел под аккордеон.)

Мало того что актер забывает усталость. Здесь, на фронте, им овладевает чувство огромного волнения, ответственности, гордости за то, что он силой своего искусства вызывает радость, заставляет улыбаться этих людей, чья жизнь так сурова.

В одной из корреспонденций Сергея Владимировича Михалкова я прочитала рассказ о том, как он, приехав на передовую, услышал горестный разговор солдат, что «чертовы фрицы вдребезги разбили Рину Зеленую». Оказалось, что во время очередного воздушного налета были разбиты пластинки.

На мою долю выпало это счастье – слышать смех, громкий, беззаботный, такой необычный в этой обстановке. Наивные, светлые строчки детских стихов Михалкова, Маршака несли с собою тепло, воспоминания о семье, и, может быть, каждый в эту минуту думал о своем ребенке, за нарушенное детство которого он мстит здесь врагу.

И снова прощание. И снова вперед, вперед! Сегодня ехать всего двенадцать километров. Это значит – верных пятьдесят. Особенно если сообщают о километрах летчики: они всегда считают по прямой.

И снова горы. И опять горы. Сколько же их еще впереди? Как мы жаждали вырваться наконец на равнину. Довольно Карпат!

Но вот наконец настал тот час, когда после долгих дней и ночей пути, перевалов, взорванных дорог, пробок, пропастей и обрывов Карпаты позади. Как мы все кричали от радости, когда увидели долину, залитую лунным светом, и помчались не вниз, не вверх, а прямо-прямо по ровной дороге, а горы отодвинулись и стали на горизонте просто как красивое дополнение к пейзажу.

И вот мы у летчиков: празднуем годовщину Октябрьской революции. И генерал Нанейшвили за завтраком угощает нас настоящим кавказским шашлыком. А подойдя к окну, мы видим, как, сидя рядами на длинных фурах, едут крестьяне, с красными флагами, детьми, зонтиками, с красными бантами на рукавах и лентами в гривах лошадей. Едут чинно в своих ярких, праздничных костюмах, в белых толстых куртках с карманами, вышитыми цветной шерстью, в пестрых свитерах, в красных, синих юбках, зеленых, розовых фартуках и разноцветных платочках. Они приветствуют нас, машут руками и бесконечной процессией едут на городскую площадь, на праздничный митинг, на первый митинг освобожденного города.

И вот работа закончена, мы собираемся обратно в Москву. За эти месяцы мы приобрели много друзей среди вас, дорогие воины! Не забывайте, ждите писем, отвечайте на них. Воспоминания об этих днях будут согревать нас и помогать в работе.

Капитан Волков! Вы помните, как везли нас на концерт, уверяя, что это всего пятнадцать минут езды, и как мы проехали 170 километров, как «форсировали» восемь речек, и, когда через три с половиной часа мы добрались в вашу часть и дали концерт, после этого мы «не вернулись на свою базу», так как вы заявили, что машин нет, то есть машина есть, но она не в порядке, а главное, нет фар, а без фар вы не можете нас отпустить по такой дороге ночью. А утром, после того как весь вечер мы оставались с вами за столом и поговорили обо всем и выпили за победу, выяснилось, что и машины, и фары в отличном порядке. И хоть тяжело было нам после бессонной ночи (в холодном штабе на полу, на соломе) мчаться обратно через реки и горы, но ведь мы знали, что не о себе вы думали, а о бойцах и командирах резерва, набирающих силы после ранений.

Милые друзья из истребительного противотанкового Краснознаменного ордена Суворова полка!

Мы не забудем, как вы обогрели нас, как выкупали в настоящей горячей ванне в докторском доме, где после концерта мы сидели у рояля и пели для вас столько, сколько вы хотели. Мы хорошо помним номер вашей полевой почты – 70461.

В том же сорок третьем году, когда мы (театр под руководством А. Райкина) были под Новороссийском, побывали мы еще у генерала Петрова Ивана Ефимовича, правда, всего несколько часов. И так получилось, что начали петь ему песни. Мы их певали иногда во время переездов или когда долго ждали чего-нибудь. Мы – актриса Рома Ромма (это псевдоним, он придуман мной), балерина Н. Мирзоянц и я. Иван Ефимович Петров – удивительный человек. Мало пришлось побыть с ним, но все годы помню его дорогие сердцу слова о нашей работе. Так немногие умеют сказать. А песни наши, простые, задушевные, он слушал, будто это концерт. Пели мы на три голоса:

Течет речка по бере́жку,

Бе́режка не сносит.

Казак молодо́й, мо́лодый

Командира просит…

И еще:

Под ракитою зеленой

Русский раненый лежал,

Он к груди своей пронзенной

Крест свой медный прижимал.

Кровь лилась из свежей раны

На истоптанный песок,

Над ним вился черный ворон,

Чуя лакомый кусок.

Ну, кто эту песню помнит, тот знает – там и мелодия, и слова на редкость хороши.

А когда мы уезжали из 18-й армии и Иван Ефимович прощался с нами, он так нас тепло благодарил, что мы поняли, как он был взволнован и всей встречей, и этими песнями.

Может быть, мы не сумеем удержать в памяти все места, даты, встречи, имена, рукопожатия, лица, но то, что уйдет из памяти, навсегда останется в сердце.

Гроза

Когда я была маленькой, я страшно боялась грозы. Раскаты грома и блеск молний наводили на меня ужас. Я плакала, готова была залезть под стол, под кровать, если рядом не было мамы или взрослых добрых людей, возле кого можно было спрятаться, сжаться в комок и зажмуриться. Мои ровесники только посмеялись бы надо мной: они во время грозы носились по двору и вопили от восторга.

Но удивительно, что с годами это не прошло. Даже находясь под крышей, у себя дома, я так же готова была во время сильной грозы спрятаться под диван и не находила себе места.

Много-много лет спустя, когда я была совершенно взрослая, пожилая актриса, мы приехали на гастроли в Сочи. Меня поместили в прекрасный номер гостиницы, окна и балкон которого выходили прямо на море. Вечером началась гроза. Гроза была настоящая, прямо показательная: море ревело, гром гремел, молнии сверкали, даже зажмурив глаза, я видела их блеск, и сразу – страшные удары грома, как канонада.

Я заперла балконную дверь, задернула занавеску, чтоб море не ворвалось в комнату.

Сижу одна, терплю. Всех нас, актеров, приехавших сегодня, разместили на разных этажах. Думаю: к кому бы пойти посидеть, пока гроза? Потом вышла в коридор – там тоже страшно. Уже поздно. Вдруг вижу – идет Яхонтов откуда-то. Я сразу окликнула его. Так глупо, даже объяснить трудно, что боюсь, не могу быть у себя в номере. Не успела я спросить Яхонтова, где он поместился, как он говорит в восторге:

– Как у вас здорово! Море бушует под самым балконом! А у меня окна выходят на ту сторону, почти и не слышно ничего.

Ну, тут я, разумеется, предложила ему немедленно поменяться номерами. Яхонтов, во-первых, удивился: такой номер с балконом, о котором все мечтают! А во-вторых, не поверил, что мы сейчас, ночью, будем переезжать. А в чем дело? Подумаешь – переезжать! Взять наши чемоданы да и перенести.

Слава богу, он все-таки согласился. И я, будто потерпевший кораблекрушение, перешла, вернее, вылезла из бушующего моря на твердую сушу. Даже молнии тут не так блистали.

Потом гроза прошла, и я спала спокойно. А утром схватила чемоданчик и побежала по коридорам в свой красивый номер, чтобы с балкона увидеть сияющее синее море, которое еще ворчит недовольно, но готово успокоиться совсем.

Яхонтова уже не было. Видно, ушел купаться или учить все бесконечные страницы и строчки, которые он читал со сцены, – Маяковского или Пушкина. А у меня на столе лежали его стихи:

Я поменялся шумом волн

С Риночкой Зеленой… – и т. д.

Я вернулась обратно в яхонтовский номер, который теперь стал моим и без балкона.

Потом, как и раньше, мы с В. Яхонтовым долгие годы были добрыми товарищами. Его выступления по радио (в концертах, где мы выступали вместе, из-за кулис слушать было почти невозможно) я слушала всегда внимательно, восторгаясь его тонким актерским мастерством. Как-то при встрече Яхонтов напомнил мне ту грозу, и мы оба посмеялись.

А потом было так. Прошло еще сто лет, и я в бригаде актеров была на 4-м Украинском фронте, в Карпатах. Побывали у пехотинцев, летчиков, артиллеристов, и вот мы у танкистов. Когда попали туда, сначала показалось, что мы здесь не нужны: так сурова и неприютна была обстановка. Но, побыв в полку три дня, слушая рассказы танкистов, наблюдая их жизнь, мы поняли, какая нежность к людям в этих мужественных сердцах. Здесь нет ни одной женщины. Да и не всякое мужское сердце выдержит все это, не дрогнув.

Была как раз годовщина полка, с боями пришедшего сюда от самого Сталинграда. Был бал на чердаке огромного здания (кордон на границе Польши и Чехословакии), отбитого три дня тому назад у немцев. Был концерт, как в Колонном зале, хотя на чердаке колонна была только одна – поддерживала кровлю. Было торжественно и весело, играл оркестр, и танкисты танцевали друг с другом до утра, нежно прижимая к себе кто усатого майора, а кто сержанта Сашу.

Командир полка Фома Игнатьевич, которого все с любовью зовут батькой, разглаживая седые усы, рассказывал нам о подвигах, совершаемых танкистами ежедневно. Звезды и ордена украшали их груди. Оркестр все играл и играл вальс, совсем как в Москве, и в такт попадали залпы наших батарей и глухие разрывы где-то далеко, у переднего края.