Текст книги "Дело об убийстве Распутина"

Автор книги: Рина Хаустова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

РАЗГОВОР С ПРОФЕССОРОМ КОСОРОТОВЫМ

20 декабря. Вечер. Сильный мороз обрушился в тот день на заснеженный Петроград, за окном задувал пронзительный ветер. Выстуженная холодом мертвецкая Чесменской богадельни сосредоточенна и тиха. Идет вскрытие тела Григория Распутина. Тускло горят керосиновые лампы. Рядом с прозекторским столом суетится полицейский фотограф.

Мертвецкая почти не освещена, и, чтобы обеспечить свет, ассистенту патологоанатома приходится вносить керосиновую лампу почти в самую разъятую полость вскрытого тела. Дмитрий Петрович Косоротов ^{56} работает скоро и споро. Это очень опытный эксперт, он был заранее предупрежден о назначенном вскрытии и заранее приготовил все необходимые инструменты и препараты.

Он не спешит. Следственные власти просят его закончить как можно скорее, но он, несмотря на уговоры, делает свое дело методично и добросовестно.

– Дмитрий Петрович, каково же ваше впечатление об этом теле?

– Мне часто приходилось производить различные неприятные вскрытия. Я – человек с крепкими нервами и, что называется, видал виды. Но мне редко приходилось переживать такие неприятные минуты, как в эту ночь. Труп производил на меня неприятное впечатление. При вскрытии найдены следы многочисленных повреждений, из которых многие были причинены уже посмертно. Вся правая сторона головы раздроблена и сплющена вследствие ушиба трупа при падении с моста.

– Нет, здесь вы ошибаетесь. Но это ошибка вполне простительная. То, что голову разбил князь Феликс Юсупов-младший своей резиновой палкой, станет известно только через несколько лет. Но очень важно ваше мнение о том, что эта чудовищная рана появилась на голове жертвы уже после смерти. Отчего же, по вашему мнению, наступила сама смерть?

– Смерть наступила от обильного кровотечения вследствие огнестрельной раны в живот. Выстрел был произведен, по моему заключению, почти в упор, слева направо, через желудок и печень, с раздроблением этой последней в его правой половине.

– Значит, эта рана дала большое количество крови, и это послужило причиной смерти?

– Кровотечение было весьма обильное.

– Какие еще следы огнестрельных ранений вы обнаружили на теле?

– На трупе имелась также огнестрельная рана в спину, в области позвоночника с раздроблением правой почки и еще рана в упор, в лоб, вероятно, по уже умиравшему или умершему.

– Итак, три раны, одна из которых нанесена сзади, с далекого расстояния, пуля попала в спину. Две другие нанесены спереди, с близкого расстояния, почти в упор – первая в живот, вторая в лоб. Скажите, Дмитрий Петрович, а удалось ли обнаружить пули?

– Одна пуля была извлечена. Другие же выстрелы были сделаны с близкого расстояния, и пули прошли навылет.

– Следовательно, вами была извлечена пуля, которая пробила спину жертвы и раздробила позвоночник. Именно эта пуля застряла в теле. Пули же, пробившие тело спереди, в области живота и головы, нужно было искать где-нибудь рядом с местом убийства. Дмитрий Петрович, а вам удалось понять по характеру пулевых входов, из какого оружия или орудий в жертву стреляли?

– По моему мнению, Распутин был убит выстрелами из револьвера.

– Из револьвера? Стало быть, это благодаря вам и вашему мнению о том, что в теле Распутина обнаружились только следы от револьверных пуль, князь Юсупов был вынужден лгать, что он «одолжил» револьвер у великого князя Дмитрия Павловича? Ясно! А нет ли у вас предположения, сколько вообще человек могли стрелять в Распутина? Один или несколько?

– Пули прошли навылет, так что нельзя дать заключение о том, сколько человек стреляли.

– И последний вопрос, Дмитрий Петрович, очень важный. Скажите, вы абсолютно убеждены, что человек, тело которого вы исследовали в ночь с 20 на 21 декабря, умер в результате огнестрельных ранений, а не утонул, спущенный преступниками в невскую полынью?

– Грудные органы были целы и исследовались поверхностно. Но никаких следов от утопления не было.

– Почему вы так уверенно это утверждаете?

– Легкие не были вздуты, и в дыхательных путях не было ни воды, ни пенистой жидкости. В воду Распутин был брошен уже мертвым.

Сейчас мы поблагодарим Дмитрия Петровича за его основательные ответы и покинем Чесменскую богадельню. Что там будет происходить дальше, после вскрытия, известно.

Выходя из богадельни, мы повстречаем заплаканную даму, не очень молодую и не очень красивую, довольно полную, одетую в темное платье сестры милосердия. Известно и то, что на следующее утро весь Петроград будет шептать, что «утопленника» ночью посещала, обмывала «лично, своими руками!!!», одевала и готовила к погребению, по одной версии – Анна Вырубова, наложница Распутина и царя.

По другой – Мария Головина ^{57}, которую в разговорах будут презрительно именовать Мунькой, ярой поклонницей «особых талантов» старца.

А по третьей – тело обмывала слезами и водой она сама – государыня императрица Всея Руси – Александра Федоровна Романова.

Мы пройдем мимо дамы в сестринском платье, не задерживаясь возле нее, но глубоко сочувствуя ей. Это – Акилина Никитична Лаптинская ^{58}, сестра милосердия при Царскосельском госпитале, преданный друг убитого. Мы знаем: ей было страшно в эту ночь… тяжело видеть изуродованное тело убитого друга, обмывать и готовить друга в последний путь.

А наш путь лежит во внутренний дворик дворца князя Феликса Феликсовича Юсупова-младшего. Мы направимся туда потому, что знаем: именно это место и есть настоящее место убийства.

Юсуповский подвал напрасно оклеветан историей – убийство произошло не там. Подвал был лишь сценой, местом приложения криминально-режиссерского таланта хозяина. Но эта бескровная пошловатая пьеска в духе пиров Борджиа провалилась, не дойдя до финала.

И настоящее убийство, произошло не в проруби на Малой Невке, как было изящно задумано, а именно здесь…

Посмотрите на этот снег – он залит кровью. Очень много крови пролилось возле ворот юсуповского дворца на белый петроградский снег.

НА МЕСТЕ УБИЙСТВА

Утро 17 декабря. Внутренний дворик Юсуповского дворца. Рассвет еле-еле приоткрывает завесу ночи, и скоро здесь станет светло, шумно, появятся люди. Сначала дворцовая челядь начнет прибирать двор.

Маленький Феликс появится во дворе, и лично будет следить за тем, как стираются прислугой следы ночного убийства.

Потом во дворе все стихнет.

Потом явятся следователи. Они будут долго кружить по двору, пытаясь понять, что произошло здесь этой ночью. Эксперт-криминалист нагнется над сугробом и наберет немного этого окровавленного снега в небольшую пробирку.

Но сейчас здесь тихо.

Воспользуемся сосредоточенной рассветной тишиной и попытаемся вообразить, как все могло быть и какие тайны приоткрыло нам тело жертвы, когда оказалось на столе патологоанатома.

Всего в этом дворе прозвучало четыре выстрела. Известно, что жертва выбежала во двор, и вслед за ней устремился депутат Пуришкевич, вынимая на бегу из заднего кармана брюк револьвер фирмы «Соваж». Пуришкевич стрелял вдогонку быстро убегающему человеку. Поэтому его револьвер мог оставить свои отметины на теле жертвы только сзади. Значит, пуля, пробившая спину убегавшего, раздробившая позвоночник, застрявшая в теле жертвы, выпущенная с далекого расстояния и извлеченная из кровавых внутренностей профессором Косоротовым, эта револьверная пуля от «соважа» Пуришкевича.

Кому принадлежат остальные две?

Те, которые пробили тело, но которые не нашли?

Два остальных выстрела произведены спереди, с близкого расстояния, в упор.

Мы знаем, что тело упало на снег возле самой решетки ворот, ведущих на набережную. Вот здесь.

Именно в этом месте снег пропитан, словно губка, кровью жертвы. Следовательно, неизвестный нам стрелок стоял в двух шагах от этого места, возле ворот и лицом к лицу встретился с жертвой. Он выстрелил два раза. Первая пуля, пройдя навылет, пробила живот и спину, и на снег хлынула кровь. Распутин упал навзничь, неизвестный склонился над ним и, почти прижав револьвер к лицу, выстрелил в лоб.

Вне сомнений, Распутин в последнее мгновение перед смертью увидел лицо своего убийцы. Но истина, которая ему открылась, ушла вместе с последним ударом его сердца. И потому нужно размышлять, необходимо думать.

Кто бы это мог быть?

Таинственный незнакомец, вооруженный револьвером, он стоял у самых ворот.

Как он появился там? Зачем там стоял? Чего ждал?

Совершенно определенно можно утверждать, что этот некто – не Маленький Феликс. Человек не может бегать со скоростью револьверной пули и, чтобы добраться до ворот со стороны набережной, у Феликса, как известно, не могло быть времени. Маленький мог появиться у ворот только через две-три минуты после того, как все было кончено…

Кто же это? Сухотин? Лазаверт? Дмитрий Павлович? Или какое-то новое, неизвестное нам лицо? Ответив на этот вопрос «одним неизвестным», мы ответим, наконец, на вопрос, кто убил Григория Распутина. Но прежде чем начать строить догадки, давайте выслушаем непосредственных участников и попытаемся понять, что они пытаются скрыть, где говорят правду, где лгут, почему лгут и какие возможные улики пытаются скрыть.

Перед нами Пуришкевич и Маленький Юсупов. На очной ставке, которой в реальности никогда не было.

А жаль! Многое могло бы выясниться, на многое, проведи ее в свое время господа дореволюционные следователи, она могла бы открыть глаза…

Но им такая возможность не представилась. У нас она есть. Поэтому…

Поэтому присядем и побеседуем…

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ОЧНАЯ СТАВКА

Наш первый вопрос обращен к Владимиру Митрофановичу Пуришкевичу.

Нога непринужденно закинута за ногу. Голый, словно наполированный бархоткой череп, тяжелый золотой браслет на кисти правой руки, неизменная сигара, шестым пальцем вросшая в руку. Выражение лица – внимательное и цепкое. Манера вести себя – непринужденная. Наш визави знает загадочного господина Х., двумя выстрелами добившего Распутина. Он все видел своими глазами. Он знает.

Но никогда не скажет о том, что знает. Ну, может быть, лишь слегка намекнет? Или… где-нибудь проговорится?

– Владимир Митрофанович, будьте добры, расскажите же нам, что произошло во дворе дворца князя Феликса Феликсовича-младшего? Начните, пожалуйста, с того момента, как вы услышали крик хозяина дома: «Пуришкевич, он жив, он убегает! Стреляйте!»? Куда побежал Юсупов?

– Он в полубессознательном состоянии, почти не видя меня, с обезумевшим взглядом кинулся к выходной двери на главный коридор и побежал на половину своих родителей.

– Хозяин, стало быть, куда-то убежал и оставил вас одного? А что же предприняли вы?

– Одну секунду я оставался оторопевшим, но до меня совершенно ясно стали доноситься снизу чьи-то быстрые шаги, пробиравшиеся к выходной двери во двор. Медлить было нельзя, и я, не растерявшись, выхватил из кармана свой «соваж», поставил его на «feu» и бегом спустился по лестнице. Григорий Распутин, которого я полчаса назад созерцал при последнем издыхании, переваливаясь с боку на бок, быстро бежал по рыхлому снегу во дворе дворца вдоль железной решетки, выходившей на улицу, в том самом костюме, в котором я видел его сейчас почти бездыханным. Первое мгновение я не мог поверить своим глазам, но громкий крик его в ночной тишине: «Феликс, Феликс, все скажу царице!», убедил меня, что это он.

– А теперь, Владимир Митрофанович, расскажите, как именно вы стреляли в Распутина?

– Я бросился за ним вдогонку и выстрелил. В ночной тиши чрезвычайно громкий звук моего револьвера пронесся в воздухе – промах! Распутин поддал ходу, я выстрелил вторично на бегу – и… опять промахнулся! Не могу передать того чувства бешенства, которое я испытал против себя самого в эту минуту!

– А ведь вы приличный стрелок, Владимир Митрофанович.

– Стрелок более чем приличный, практиковавшийся в тире на Семеновском плацу беспрестанно и попадавший в небольшие мишени, я оказался сегодня неспособным уложить человека в двадцати шагах…

– Можно было бы возразить вам, что мишень – одно, а «уложить человека», как вы сейчас изволили выразиться, совсем другое. Но возражать не будем. Верим, что стрелок вы более чем приличный! Во-первых, потому, что такой человек, как вы, все любит делать первоклассно, такова уж натура. Во-вторых, вызови вас на дуэль думский коллега, из тех, кого вы награждали непечатным словом и клейким эпитетом, вы должны были уметь ответить на вызов метким выстрелом. Итак, вы выстрелили во второй раз и снова промахнулись. Что же было дальше?

– Мгновения шли. Распутин подбегал уже к воротам, тогда я остановился, изо всех сил укусил себя за кисть левой руки, чтоб заставить сосредоточиться и выстрелом в третий раз попал ему в спину. Он остановился, тогда я, уже тщательнее прицелившись, стоя на том же месте, дал четвертый выстрел, попавший ему, как кажется, в голову, ибо он снопом упал ничком на снег и задергал головой. Я подбежал к нему и изо всей силы ударил каблуком в висок.

– Выходит, после вашего последнего, четвертого, выстрела, жертва упала на снег именно ничком, а не навзничь?

– Он лежал с далеко вытянутыми вперед руками, скреб снег, как будто желая ползти вперед на брюхе, но продвигаться он уже не мог и только лязгал и скрежетал зубами…

– Вот ваша хваленая «фотографическая точность»,уважаемый Владимир Митрофанович, и начала изменять вам и, как на грех, именно в тот самый момент, когда вы, сжимая в руке свой замечательный «соваж», выбежали во двор вслед за бегущим Распутиным! Описанная вами только что сцена не выдерживает никакой критики. Чистейший вымысел! Абсолютная чепуха! Давайте ж вместе разберемся, Владимир Митрофанович, и вы сами поймете: ваша ложь неубедительна, не смотря на ваше красноречие и живописные детали. Ваши выстрелы, если учитывать данные вскрытия тела, могли быть первым и вторым выстрелом, но никак не последними, третьим и четвертым. Почему? Потому что сделаны они были не сзади, а спереди. Чтобы стать автором двух последних выстрелов, вам необходимо было обогнать жертву и занять позицию для стрельбы у ворот, лицом к лицу с жертвой. А по вашему же собственному утверждению, вы не только не могли обогнать убегавшего Распутина, но даже догнать-то его не могли и стреляли вдогонку с дистанции, составляющей примерно двадцать шагов. Не в первый раз уже вы и ваши сообщники показываете чудеса сверхскоростных перемещений в пространстве. Сначала Маленький Юсупов. А теперь вот и вы туда же! Поэтому давайте подведем итог тому вкладу, который ваш «соваж» в действительности внес в «Дело об убийстве Григория Распутина». Один промах. Не два, как вы уверяете, а всего один! Одно попадание, довольно удачное – ваша пуля впилась жертве в спину. Ранение очень серьезное, но еще не смертельное. Все! Вы действительно хорошо стреляете и знаете в этом толк. Именно поэтому вы, желая уверить в том, что Распутин был убит именно вами, говорите сейчас неправду, что после выстрелов нашли жертву лежащей ничком, словно «желающей ползти на брюхе». Правдоподобно вы здесь лжете. Так она и должна была бы лежать, жертва убийства, если бы ее уложили на снег именно ваши выстрелы. В действительности же жертва упала на спину, навзничь, встреченная выстрелами в упор у самой решетки загадочным господином Х., и вы это видели, но в этом вы, конечно, не признаетесь. Но скажите, Владимир Митрофанович, после этих четырех выстрелов жертва была мертва или нет?

– Я был уверен, что сейчас его песенка действительно спета, и больше ему не встать! Я постоял над ним минуты две и, убедившись, что сторожить его больше бесполезно, быстрыми шагами направился через ту же маленькую дверцу во дворец.

– Итак, во дворе не осталось никого, кроме тела, лежащего на снегу. Так, Владимир Митрофанович? Что же вы решили предпринять в этой отчаянной и, мы бы даже добавили, катастрофической ситуации?

– Что делать, что делать, – твердил я себе вслух, пройдя в гостиную. Я один, а Юсупов невменяем…

Теперь мы обратимся к Маленькому Юсупову. Пришла его пора вступить в беседу. Как нам достоверно известно, именно в тот момент, когда Пуришкевич направился во дворец через маленькую потайную дверцу, запыхавшийся князь подоспел к решетке дворца. Известно и то, что, пробегая мимо дворца по набережной реки Мойки, он не мог не встретиться с покидающим место трагедии господином Х.

– Итак, Феликс Феликсович, скажите, что вы предприняли, оказавшись во дворе своего дворца и обнаружив в сугробе у решетки изрешеченное пулями тело Григория Распутина? Только не нужно говорить сейчас, что видели во дворе стреляющего Пуришкевича, давшего по жертве четыре выстрела. Говорить это уже не имеет смысла, потому что известно наверняка, что это очередной ваш вымысел. Что же вы предприняли, оказавшись во дворе?

– Осмотревшись вокруг, убедившись, что улицы пустынны и выстрелы еще никого не встревожили, я вошел во двор и направился к сугробу, за которым упал Распутин. Он уже не проявлял признаков жизни. На его левом виске зияла рана, которую, как я в последствии узнал, нанес ему каблуком Пуришкевич.

– Отчего же вы узнали об этом впоследствии? Ведь еще совсем недавно вы уверяли, что своими глазами видели всю сцену с выстрелами и заключительную ее часть тоже… следовательно, то, что Пуришкевич ударил жертву сапогом в висок, вы должны, непременно должны были видеть. Почему же вы говорите, что «узнали об этом впоследствии»? Впрочем, это мелочь, лишнее доказательство того, что никаких выстрелов вы своими глазами не видели. А для чего уверяете всех в противном – понятно. Чтобы подтвердить показания Пуришкевича и убедить нас, что кроме вас, его самого и жертвы, во дворике никого не было. Что же было дальше, Феликс Феликсович?

– В это время с двух сторон ко мне шли люди. От ворот, как раз к тому месту, где лежал труп, направлялся городовой, а из дома бежали двое моих слуг… Все трое были встревожены выстрелами. Городового я задержал по пути. Разговаривая с ним, я нарочно повернулся лицом к сугробу так, чтобы городовой вынужден был стать спиной к тому месту, где лежал Распутин. «Ваше сиятельство, – начал он, узнав меня, – Тут были выстрелы слышны, не случилось ли чего?» «Нет, ничего серьезного, глупая история. У меня была вечеринка, и кто-то из приятелей, выпив лишнее, стал стрелять и напрасно потревожил людей. Если кто-нибудь станет спрашивать, скажи, что все благополучно». Разговаривая с городовым, я довел его до ворот, а потом вернулся к месту, где лежал труп.

– Простите, ваше сиятельство, но к чему все эти недомолвки и недосказанности? Зачем все эти «коекто из приятелей» «стал стрелять и напрасно потревожил людей»? Ведь достоверно известно, что подошедшему городовому Степану Власюку вы прямо и определенно сказали, что стрелял не «кое-кто», а Его императорское высочество, великий князь Дмитрий Павлович, что стрелял именно он и именно он убил дворовую собаку! И именно эту версию Власюк доложил наутро по начальству. Так говорили вы Степану Власюку, что четырьмя выстрелами во дворе убита собака и что убил ее великий князь Дмитрий Павлович? Или… не говорили? Называли имя Дмитрия Павловича? Да, или нет?

– …Собаку убил именно он.

– Замечательно! Это очень интересный момент. Когда понадобилось сказать городовому, кто стрелял у вас ночью, вы не ограничились тем, что стрелял «кто-то», а назвали определенное имя – великий князь Дмитрий Павлович. Почему вы назвали именно это имя? Имя человека, который, по вашему утверждению, находился в этот момент за добрый десяток километров от дворца, в районе Варшавского вокзала? И могло бы убедить городового ваше утверждение, что стрелял именно Дмитрий Павлович, если бы городовой сам, своими глазами не видел отъезжающего от дворца Дмитрия Павловича или хотя бы его машину? Ведь что же получается? Городовой Власюк стоит поблизости от дворца, у моста Поцелуев, а этот мост находится недалеко от места стрельбы. Услышав выстрелы, он идет по направлению к дворцу, заходит во дворик и получает от вас объяснение, что Дмитрий Павлович, отъезжая домой, стрелял из револьвера и застрелил собаку. И если он, приближаясь к дворцу, не увидел бы машины великого князя, то спросил бы себя, куда же делся, после того как застрелил собаку, великий князь? Что же он, испарился, что ли? Ведь он только что стрелял и только после этого уехал…

Поэтому, чтобы ваше объяснение звучало вполне убедительно, городовой должен был видеть отъезжающую машину Дмитрия Павловича, которая городовому Власюку должна была быть хорошо знакома. И вот тогда ваше объяснение не только не вызвало бы вопросов, но и окончательно бы развеяло все беспокойства стража порядка. Что, кстати, и случилось в действительности: Степан Власюк вернулся на свой пост совершенно успокоенным. Так что уж не гневайтесь, Феликс Феликсович, появляется сильное подозрение, что вы снова говорите неправду и что великий князь Дмитрий в момент убийства находился не в группе Лазаверт – Сухотин где-то далеко от дворца, плутая по ночным улицам Петрограда, а именно здесь, во дворце, рядом с местом, где прозвучали выстрелы. И что городовой Власюк и городовой, стоявший напротив вашего дворца, должны были видеть, как после выстрелов от дворца отъехала машина. Машина великого князя Дмитрия Павловича! Вот тогда ваше наскоро придуманное объяснение обретает и логику. И надо признать, выдумка оказалась вполне удачной и могла бы иметь успех, если бы не целая цепь обстоятельств, которую, если угодно, можно назвать роком, который стал преследовать вас. В то самое время, когда вы все так удачно разрешили, этот рок уже делал свое дело и действовал через человека, который вообще был человеком действия и не привык находиться на вторых ролях – через Пуришкевича.

– Владимир Митрофанович, вот видите, как ошибались вы, когда решили, что ваш сообщник Юсупов невменяем? Нет, он был вполне вменяем и оказался на месте убийства в нужный момент и даже сумел успокоить городового… сумел все очень логично объяснить, всех умиротворить и успокоить. Как вы теперь можете видеть, в оценке состояния Юсупова как «невменяемого» вы ошиблись. Фатальная вышла ошибочка! И эта ошибка стоила очень дорогого всей вашей честной компании. А что же вы? Где были вы в тот момент, когда Маленький успокаивал во дворе городового? Что думали? Что собирались предпринять? Вы ведь, кажется, покинули место преступления всего за несколько мгновений до того, как туда пожаловал Маленький Юсупов? И вы, как и Юсупов, вне всяких сомнений, не менее судорожно думали, как выйти из ужасной ситуации, в которую вы и ваши сообщники попали? Так что же надумали вы?

– Нет, решил я, раз дело пошло не так, как мы рассчитывали сначала, то и дальше должно пойти своим путем. Положим, выстрела Юсупова в комнатах прислуга могла не слышать, но нельзя допустить мысли, чтобы два солдата, сидящие в передней у главного входа, не могли бы услыхать четырех громчайших выстрелов во дворе, и я быстрыми шагами направился к главному подъезду.

– Так вы, стало быть, решили довериться этим двум солдатам? Зачем?

– Медлить было нельзя. Труп лежит у ворот. Каждую минуту он может быть замечен случайным прохожим, и пойдет история… Мне самому не втащить его, ибо сама мысль о возможности прикоснуться к Григорию Распутину вызывала у меня отвращение и гадливое чувство, но медлить было нельзя…

– Так вам мысль о том, что сбегутся на выстрел городовые в голову не пришла? Вы опасались, что тело может заметить случайный прохожий? И вы решили убрать тело с помощью этих солдат? И как же вы им это приказали?

– «Ребята,– обратился я к ним, – я убил…» При этих словах они как-то вплотную придвинулись ко мне, как бы желая меня схватить. «…Я убил, – повторил я, – убил Гришку Распутина, врага России и царя». При последних словах один из солдат, взволновавшись до последней степени, бросился меня целовать, а другой молвил:

– Слава богу, давно следовало!

– Так все и было, Владимир Митрофанович? Так-таки и бросились целовать?

– Друзья!– заявил я. – Князь Феликс Феликсович и я надеемся на полное ваше молчание. Вы понимаете, что, раскройся дело, царица нас за это не похвалит. Сумеете ли вы молчать? «Ваше превосходительство! – с укоризной обратились ко мне оба. – Мы русские люди, не извольте сомневаться, выдавать не станем». Я обнял и поцеловал того и другого и попросил их немедленно оттащить труп Распутина от решетки во дворе и втянуть его в маленькую переднюю. Распорядившись этим и узнав, куда пошел Маленький Юсупов, я направился к нему, чтоб его успокоить…

– Один момент, Владимир Митрофанович! Прежде чем вы расскажете, как именно вы успокаивали Маленького, хотелось бы понять, что же, собственно, означает это самое ваше «Я убил!» Согласно тому, что уже установлено абсолютно точно, известно, что это ваше «Я убил!» не соответствует истине. Не вы убили. Или, по крайней мере, не один вы. И однако, вы идете к двум солдатам, которым еще, возможно, предстоит давать показания на суде, и полностью берете всю тяжесть вины на себя одного. «Не мы убили, – говорите вы, а я, именно я убил». И заявляете об этом торопливо… Поспешно. Демонстративно! Почему? И ради кого? В самом деле, ради кого вы, Пуришкевич Владимир Митрофанович, опытный и холодный политик, согласились бы так самоотверженно, или, возможно, так политически расчетливо пожертвовать собой? Интересно хотя бы попытаться себе это представить… Ради Сухотина или Лазаверта? Чепуха! Абсурд! Ради Маленького Юсупова? Какое вам дело до этого Маленького! Да Маленького там и не было! А вот ради будущего Императора… ради будущего императора вы это сделать могли! И с вашей стороны это было очень, очень умно! Молчите? Ну ладно… Натура ваша, к счастью, такова, что жертвовать собой самоотверженно, бескорыстно и тайно вы не способны. Вам непременно надо дать понять, намекнуть. Поэтому соблаговолите просто процитировать нам строфу, с которой вы начали запись в своем дневнике, повествуя о событиях ночи убийства. Она весьма, весьма многозначительна…

– «Чистый, молодой, благородный, царственный юноша, столь близко стоящий к престолу, не может и не должен быть повинным хотя бы и в высокопатриотическом деле, но в деле, связанном с пролитием чьей бы то ни было крови, пусть эта кровь будет и кровью Распутина».

– Не может и не должен быть повинным! Это понятно! Но знаете, в этом эпизоде есть еще одна, очень интересная деталь. Это та поспешность, с которой вы сделали свое признание двум юсуповским привратникам. Вы могли им просто сообщить, что убит Распутин, что вы и князь Феликс надеетесь на их молчание. Вы могли просто попросить их убрать тело со двора. Ведь именно это вам было важно в тот момент – поскорее убрать тело? Зачем этим солдатам непременно нужно знать, что именно вы убили? И знать сейчас, немедленно, именно в эти самые минуты, которые так дороги? Давайте попробуем понять, как вы рассуждали в этот момент. Служивые, думали вы, не могли же не услыхать четырех громчайших выстрелов. Но если предположить, что в момент выстрелов во дворе около решетки находился великий князь Дмитрий Павлович и после того, как, добив Распутина, он поспешно скрылся с места преступления, то солдатики-то не могли же не видеть его машины, которая отъехала от дворца немедленно после выстрелов. Вас, находившегося во дворе, они видеть не могли! И поэтому солдатики эти могли сделать только одно-единственное умозаключение – стрелял Его императорское высочество великий князь Дмитрий Павлович! А поскольку ничего о произошедшем во дворе– про «убитую собаку» и прочие объяснения Маленького Юсупова, данные им городовому, и поскольку собирались привлечь солдатиков к уборке тела, а в этом случае солдатики неминуемо узнали бы, кто именно убит во дворе… и поскольку вам важно было немедленно снять с «царственного юноши» малейшее подозрение в пролитии им крови, – вы и появились так помпезно в парадной и так поспешно сделали свое «чистосердечное признание» этим двум случайным свидетелям… «Я, я убил!» Вот, по-видимому, таков был ваш план, созревший в короткие минуты, пока вы шли по дворцу по направлению к парадной лестнице. Подведем итог. Первое. После того как пришлось кончать с жертвой громко и грязно и все пошло вкривь и вкось, у вас, то есть у вас и у Маленького Юсупова, независимо друг от друга появились два плана выправления катастрофического положения. И эти два плана прямо противоречили один другому. По версии Маленького, никого не убили, кроме какой-то там дворовой собаки, ради которой не стоит поднимать шум, а по вашей версии – убили, да не кого-нибудь, а самого Григория Распутина! Вот эта несогласованность ваших действий и окажется роковой. И второе. Поскольку уже ясно, что во время стрельбы по Распутину во дворе присутствовало третье лицо, то ваш план и план Маленького Юсупова, все эти ваши объяснения городовым и патетические признания солдатам, бросают густую тень подозрения на лицо, присутствие которого у дворца в момент стрельбы по жертве и вы, Владимир Митрофанович, и вы, князь, категорически отрицаете. То есть, на Его императорское высочество великого князя Дмитрия… Царственного Дмитрия. Ну а теперь мы можем проследить, как развивали вы свои планы по спасению положения и к каким результатам это привело. Итак, вы, Владимир Митрофанович, полный уверенности, что Маленький Юсупов совершенно потерялся и полностью «невменяем», отправились на его поиски?

– Я направился к нему, чтобы его успокоить.

– А что поделывали вы, Феликс Феликсович? Помниться, отдав распоряжение убрать тело, вы проследовали во дворец?

– Я быстро направился к дому. Войдя в кабинет, я окликнул Пуришкевича, но его там не оказалось. Мне было не по себе. Я прошел в уборную, чтобы выпить воды. В это время вбежал Пуришкевич.

– И как вы нашли князя, Владимир Митрофанович? Что он делал и как себя чувствовал?

– Я застал его в ярко освещенной уборной, наклонившимся над умывальной чашкой, он держался руками за голову и без конца отплевывался…

– Владимир Митрофанович, вы сообщили князю о своем решении взять на себя ответственность за выстрелы, которыми был убит Распутин? О чем вы говорили с ним?

– «Голубчик! Что с вами, успокойтесь, его уже больше нет! Я с ним покончил! Идем со мной, милый, к вам в кабинет».

– То есть вы ничего Маленькому не сказали и по-прежнему считали, что Маленькому плохо?

– Юсупов, испытывавший, по-видимому, тошноту, посмотрел на меня блуждающим взглядом, но повиновался, и я, обняв его за талию, бережно повел на его половину. Он шел, все время повторяя: «Феликс, Феликс, Феликс…» Очевидно, что-то произошло между ним и Распутиным в те короткие мгновения, когда он спустился к мнимому мертвецу в столовую, и это случившееся сильно запечатлелось в его мозгу.