Текст книги "Дуче! Взлет и падение Бенито Муссолини"

Автор книги: Ричард Колье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Муссолини наивно полагал, что обе стороны будут исходить при этом из обговоренного в Милане Чиано и Риббентропом промежутка времени в три года.

– Гитлер никогда не солжет мне, – успокаивал он сам себя.

30 мая, через восемь дней после подписания пакта, дуче направил ему памятную записку, в которой говорилось, что Италии потребуется не менее трех лет на военную и экономическую подготовку.

11 августа на террасе замка Фушль Чиано открыто спросил Риббентропа, имеет ли Германия в виду Данциг или весь польский коридор. Ответ Риббентропа прозвучал как удар кинжалом:

– Не только это. Нам нужна война.

Чиано попытался аргументировать тем, что этот конфликт неминуемо вовлечет в него Англию и Францию.

Риббентроп в ответ предложил пари, что союзники останутся нейтральными, – коллекцию старинного оружия против картины какого-либо из великих итальянских мастеров. (За проигранное пари он, однако, платить и не думал.) Той ночью Чиано встретился с послом Аттолико, графом Леонардо Витетти и графом Массимо Магистрати в ванной комнате своего номера в зальцбургской гостинице «Остеррайхишер Хоф». Боясь подслушивающих устройств, они вели разговор, пустив в ванне воду. Чиано был настроен решительно, чтобы ни одна немецкая газета не связала Италию с военными приготовлениями Германии. По прибытии в аэропорт Литторио Чиано, однако, узнал, что Гитлер совершил очередной финт.

– Это обычная ложь, – заверил он дуче по телефону.

Поскольку он не называл имен, Муссолини спросил осторожно:

– А как другой? Как повел себя другой?

– В общем-то он согласился с нашими аргументами, – ответил Чиано. – И заверил меня, что не будет просить нашей помощи.

Так оно и было на самом деле, но встреча с Гитлером в Берхтесгадене проходила весьма бурно. Чиано решил показать свое нерасположение духа, пошутил по поводу подборки цветов и подверг критике приправу к салату. За чаем он, слушая жалобы Гитлера о неуважительном отношении поляков к немцам, подумал: «А ведь кажется, что этот человек действительно верит в придуманные им же самим истории». В завершение беседы он снова повторил, что Италия не сможет вслед за Германией ввязываться в новые авантюры. Вставая из-за стола, Гитлер лишь спросил:

– Это почему же?

– Почему? – повторил его слова Чиано. – Потому что англичане и французы будут воевать.

Как потом вспоминал Чиано, разразилась настоящая буря. Гитлер напрочь отклонил такую возможность как фикцию. А роль Италии в их союзе он определил как затычку. Германия вела переговоры с Советским Союзом о заключении экономического соглашения. Польша же будет ликвидирована за несколько недель. Так что помощь Италии не потребуется.

Чтобы подчеркнуть опасность того, что должно произойти, Чиано сказал Муссолини:

– Он – человек одержимый и собирается воспользоваться коридором как предлогом, имея в виду освободить всю квартиру. Может быть, и силой.

– Но это же уголовщина, – слабо запротестовал дуче.

– Может быть, аппетит и не возрастет во время еды. Возможно, он захочет провести летний отпуск неподалеку от Сан-Джулиа, – ответил Чиано.

Он полагал, что дуче правильно поймет его намек: вторжение в Югославию.

– А это, – проворчал Муссолини с оптимизмом, которого у него на самом деле не было, – может привести его к нарушению пищеварения.

Все, что ему оставалось, было ждать и молиться. Он проснулся на час ранее обычного – в 6.30 утра. Пий сразу же вспомнил, что наступило 1 сентября 1939 года и что этот день значил. Встав с простого травяного матраса, он поспешил к груше звонка, украшенной двойной эмблемой – тиарой и скрещенными ключами.

Его служка, Джиованни Стефанори, был очень удивлен, так как Папа Пий XII звонил ему на второй этаж весьма редко. Ойгенио Пачелли обычно одевался сам и брился американской электрической бритвой. Но сегодня был необычный день. Глаза Папы за очками в золотой оправе выражали озабоченность.

– Ничего нового от кардинала Орсениго?

– Ничего, ваше святейшество.

Папа ожидал от своего нунция в Берлине известия, начал ли Гитлер битву нервов из-за Польши.

Из окна папской опочивальни были видны окрестности Рима, которые он любил: пожелтевшие поля, фруктовые сады, оливковые плантации. Эту картину описал две тысячи лет назад Вергилий – мирную картину, далекую от ужасов войны.

Сутки назад Папа послал обращение к пяти странам – Германии, Польше, Англии, Франции и Италии. Он умолял Германию и Польшу установить пятнадцатидневное перемирие для проведения международной конференции пяти держав с наблюдателями из Бельгии, Швейцарии, Голландии, Соединенных Штатов и Ватикана. Целью этой конференции была ревизия Версальского договора и заключение пакта, установившего бы мир в Европе на все времена.

С неделю тому назад Папа предупреждал мировое сообщество:

– В условиях мира ничто не потеряно, но в условиях войны может быть потеряно все.

Этим обращением он сделал все, что было в его человеческих силах.

За годы своей службы в должности государственного секретаря Ватикана он возненавидел нацизм и в качестве своего преемника назвал неаполитанского кардинала Луиджи Маглионе, бывшего папским нунцием в Париже и слывшим франкофилом.

11 марта он утвердил его назначение, вызвав в Ватикан.

И именно Маглионе позвонил ему из ватиканской канцелярии и сообщил то, что Папа опасался услышать. Кардинал Орсениго доложил из Берлина: в 5.45 утра первые танковые дивизии немцев перешли границу Польши, а с неба по всей стране стала сеяться смерть.

В этот момент в мозгу Пия прозвучали слова святого Матфея: «На лик земли упала темень».

Пий направился в свою личную часовню, идя по коридору в потрясении. Как только он добрался до полированной скамеечки из орехового дерева, рыдания потрясли его тело, по щекам потекли слезы.

Этой осенью римляне, спешившие по утрам на работу, видели в окнах дворца Венеция свет, свидетельствовавший, что диктатор Бенито Муссолини был на месте. Он уже давно не обращался к ним со своего балкона, зато в магазинах и на досках объявлений на заводах появились отпечатанные сообщения: «Пилоту в сложных условиях полета мешать не следует… Если я обращусь к вам с балкона, то для объявления чего-то очень важного».

Многим казалось, что одно из последних высказываний Муссолини, сделанное им еще до того, как Европу охватил огонь, оказалось пустым звуком: «Лучше прожить один день львом, чем сто лет овцой».

Умение быстро ориентироваться в обстановке и тут же принимать решение ему на этот раз отказало.

В 10 часов утра 26 августа молодой граф Джалеаццо Чиано, войдя в приемную дуче, увидел собравшихся там военных – авиационного генерала Франческо Приколо, министра военной промышленности генерала Карло Фавагросса, адмирала флота Доменико Кавагнари. Дуче только что предупредил Гитлера, что Италия сможет начать боевые действия только в том случае, если Германия обеспечит ее оружием и стратегическими материалами. Военных же он собрал для того, чтобы услышать их оценку обстановки и положения дел.

Прежде чем войти в кабинет дуче, Чиано посоветовал каждому из вызванных на совещание:

– Удваивайте данные, которые вам дали в ваших управлениях и ведомствах.

Это была мастерская тактика увертки. Уже после полудня Чиано позвонил послу Аттолико в Берлин и зачитал ему список, который «свалил бы с ног и быка, если бы тот мог его сам прочитать». Для ведения войны только в течение двенадцати месяцев Италии потребуются: семь миллионов тонн нефти, шесть миллионов тонн угля, два миллиона тонн стали и миллион тонн лесоматериалов, не говоря уже о меди, каучуке и другом сырье, а также 150 зенитных батарей для прикрытия индустриальных городов. Посол еще больше усугубил этот вопрос.

Когда Риббентроп спросил его, к какому времени это все понадобится, он ответил, следуя осенившей его идее:

– Да сразу же, еще до начала боевых действий.

В связи с требованием поставки почти семнадцати миллионов тонн различных материалов, для чего было необходимо задействовать семнадцать тысяч товарных вагонов и платформ в течение всего года, Гитлер был вынужден отказаться от помощи своего союзника. Не в силах выполнить требования дуче, он попросил его усилить военные демонстрации и пропаганду деятельности «оси».

А Муссолини обуял стыд унижения: ведь он показал слабину, «недостойную личности исторической величины». Выступая и в дальнейшем против войны, он вновь предлагал свое посредничество, надеясь на повторение мюнхенского триумфа. В то же время те, кто ополчался против Германии, сталкивались с его глубоким возмущением. Первым это почувствовал Дино Гранди.

Гранди, отозванный из Лондона по требованию Гитлера, был назначен министром юстиции. Будучи послом, он неоднократно ссорился с Риббентропом, а на совещании кабинета министров 1 сентября заявил: «Декларации Италии, что она не является воюющей стороной, недостаточно». Он считал, что Италия должна не только заявить о нейтралитете, но и официально денонсировать «стальной пакт».

Дуче в ярости оборвал его и закрыл совещание. В тот же день он передал ему через Чиано:

– Вы должны помнить, что являетесь теперь министром юстиции и стоите в стороне от вопросов внешней политики.

Чиано открыто добавил со своей стороны:

– Муссолини недоволен вашим утренним выступлением.

В эти дни Муссолини занимали собственные проблемы, связанные с его былым величием. И он решил быть вместе с Гитлером, несмотря ни на что, о чем сообщил Чиано. Получив телеграмму дуче, Чиано пришел в ужас.

– Это конец, – поделился он со своим помощником графом Леонардо Витетти.

Но тот считал, что не все еще потеряно.

– Пойдем пообедаем, – предложил он. – В конце концов, сначала надо ее зашифровать.

Пообедав, оба возвратились в кабинет Чиано. Во время его отсутствия Муссолини дважды звонил из дворца Венеция: «Как обстоят дела с посланием фюреру?» Чиано ответил, что оно передано в шифровальный отдел.

– Тогда и не посылай его, – распорядился дуче слегка застенчиво.

Через несколько недель под надуманным предлогом использования в личных целях одного из сотрудников милиции для тренировки своей собаки дуче сместил настроенного пронемецки секретаря фашистской партии Ачилла Старасе.

В этот период времени не только простые римляне, но и дипломаты не видели и не встречались с дуче. Будучи не в состоянии сформулировать свою твердую политическую линию, он оставался за закрытыми дверями. Посланнику Папы, желавшему выяснить истинные намерения Муссолини, было рекомендовано встретиться с министром иностранных дел. Новый французский посол в Риме Андре-Франсуа Понсе считал, что дуче действовал в интересах Берлина. На одной из их встреч бесцеремонный француз охарактеризовал фюрера как «сына Жанны д'Арк и Чарли Чаплина».

Осень перешла в зиму, опавшие листья покрыли дорожки виллы Боргезе. По-прежнему рано утром и поздно вечером в окнах дворца Венеция горел свет, но стеклянные двери, выходящие на балкон, оставались плотно закрытыми.

Король Виктор-Эммануил отдыхал в своем рыбачьем домике в Сант-Анна-ди-Валдиери, в ста двадцати километрах от Турина.

В полотняном костюме, спортивной рубашке и мягкой коричневой шляпе он выглядел как обычный сельский житель, далекий от политики. После окончания сезона он намеревался перебраться на свою ферму в Сан-Россоре, чтобы только быть вдали от беспорядков, воцарившихся в Европе.

Когда его невестка, принцесса Мария-Джозе, пригласила было свою мать, королеву Бельгии Елизавету, погостить в Квиринале, король пустился на хитрость.

– У меня сейчас сильный кашель, что может продлиться месяца три, – сказал он королеве по телефону, – так что нам лучше теперь не встречаться.

С американским послом Уильямом Филипсом, который приехал в Сант-Анну, он обошелся не лучшим образом. В ответ на просьбу президента Рузвельта использовать свое влияние для предотвращения войны король, как и во времена Маттеотти, сослался на конституцию. Единственное, что он мог сделать, так это направить свое послание правительству.

Посол поинтересовался, скоро ли король возвратится в Рим.

– В ближайшее время вряд ли, – объяснил Виктор-Эммануил. – Я поймал всего семьсот форелей, тогда как мой ежегодный улов составляет тысячу. Так что надо еще порыбачить.

И что являлось типичным для короля, ему был нужен человек, который бы представлял его интересы в Риме. Таким человеком оказался сорокачетырехлетний министр юстиции Дино Гранди.

После декларации о создании империи король признался своим близким:

– Я иду с Муссолини, прав он или нет, потому что дуче счастливый.

Его, однако, удивляли действия, связанные с провозглашением «оси». В августе, наблюдая маневры моторизованной дивизии вблизи Турина, он язвительно заметил Гранди:

– И с этими помощниками приходских священников и нотариусами Муссолини собирается воевать?

Король обратился к Гранди, зная, что тот был патриотом, негативно настроенным к «оси», озлобленным крайностями фашизма. Виктор-Эммануил понимал, что страну ждут тяжелые времена и ему, пожалуй, придется вернуться к конституции. И он попросил Гранди, как патриота и монархиста, не оставлять его одного.

Гранди старался выиграть время. Если бы не настоятельная просьба короля, он отказался бы от поста министра юстиции и возвратился к своей частной практике. Он видел, что ему придется не раз столкнуться с Муссолини по принципиальным вопросам права.

Холодные и тусклые глаза короля не отрывались от его лица.

– Муссолини, – сказал он, – подобен моим верблюдам в Сан-Россоре. Нёбо у них столь толстое, что они едят колючки, невзирая на шипы. Видоизмените и смягчите декреты, и он этого даже не заметит. – Почти шепотом добавил: – Не забывайте о том, что надо сохранить остатки конституции. Вы мне нужны, и очень скоро я пошлю за вами.

Глубоко взволнованный, Гранди изменил свое первоначальное намерение и решил предоставить себя в распоряжение короля.

– Этот человек, – напомнил ему король, и Гранди тут же понял, о ком идет речь, – думает, что он разрушил конституцию. Но нет, он только подверг ее коррозии.

Единственным слышимым звуком в комнате был скрип пера Джалеаццо. За стенами дворца Чиги выпавший снег превратился в грязный лед на тротуарах, и на улицах было мало прохожих. В новогоднюю ночь 1940 года большинство римлян сидели по домам вместе со своими семьями.

Чиано собирался отправиться в путь, но куда – еще не решил: пригласительных карточек было много. Не знал он и того, в чьих объятиях проведет ночь. С тех пор как они с Эддой вели раздельный образ жизни, женщин у него перебывало много, но все его фаворитки ему быстро надоедали, становясь «вдовами Джалеаццо». Но прежде чем уйти, ему надо было еще что-то сделать – внести записи в свой дневник.

Вот уже три года, как он стал вести дневник, отражая в нем двурушничество, повороты и обман фашистской и нацистской внешней политики. Записи он вел в двух тетрадях – с красной и синей кожаными обложками, которые держал в сейфе своего кабинета. Особое внимание он обращал на слепое увлечение Муссолини «осью».

Дневник являлся ключом к загадке Бенито Муссолини и решениям, которые он принимал и формулировал. Хотя за последние месяцы четкая линия стала расплывчатой. Никто не мог сейчас сказать, что Муссолини сделает в ближайшие дни. Быстрая смена его действий и решений напоминала скорее психограмму, нежели четкий политический курс.

4 сентября 1939 года Чиано записал: «Временами кажется, что дуче вынашивает идею нейтралитета… чтобы восстановить экономическую и военную мощь… но почти сразу же он отказался от этой идеи. Теперь его заняла мысль присоединиться к немцам».

25 сентября: «Дуче убежден, что Гитлер скоро станет раскаиваться в том, что допустил русских в сердце Европы».

9 декабря: «Он все еще в фаворе у немцев».

26 декабря: «Он все более и более разочаровывается в немцах. Впервые он стал желать им поражения».

Но в еще большей степени такое желание испытывал сам Чиано.

– Передайте его святейшеству, – попросил он как-то Франческо Боргонджини Дучи, апостольского нунция в Италии, – что после Зальцбурга я ничего другого не делаю, как веду борьбу за мир.

К этому времени Чиано, однако, уже достаточно хорошо знал Муссолини, чтобы выступать открыто против «оси». Вместе с тем у него было достаточно мужества, чтобы заверить нового британского посла, сэра Перси Лориана, в том, что Италия никогда не будет воевать против Англии и Франции.

Случилось так, что по тайным каналам эта новость достигла Берлина почти одновременно с Лондоном, добавив недовольства фон Риббентропу.

Чиано по своей натуре был циничным фаталистом. В период данцигских событий он сказал Андре-Франсуа Понсе:

– Это все равно что бросить камень во льва, пожирающего человека. Человек так или иначе будет съеден.

– Не забывайте, – шокированно возразил ему французский посол, – что Данциг – это символ свободы в Европе.

Вот и сегодня Чиано овладел фатализм. Что ожидало Италию в 1940 году? Вывод напрашивался сам собой: маятник в своем качании совершил полный цикл.

В дневнике появилась запись 1 января: «В дуче вновь оживают прогерманские симпатии…»

Судя поверхностно, между маршалами Итало Бальбо и Пьетро Бадолио было мало общего. В душе Бальбо оставался все тем же импульсивным солдатом фортуны, помогшим дуче организовать в свое время марш на Рим. Хотя он и провел пять лет правителем Ливии в качестве наказания за свою откровенность, он все равно говорил Муссолини правду, иногда даже прилетая из Триполи для этого. Обозленный своей «ссылкой» и осознанием того, что его имя появлялось в газетах не чаще одного раза в месяц, Бальбо все же был хорошим правителем. Благодаря своему неуемному характеру, сделавшему его самым энергичным министром авиации, он постоянно занимался вопросами колонизации Ливии, иногда влезая в такие мелочи, как обеспечение спичками каждого нового поселенца.

Временами на него нападала черная апатия. Из вечера в вечер он устраивал тогда ставшие легендарными званые ужины, длившиеся порой до самого утра. На пальмовых деревьях, окружавших его дворец, горели светильники, беспрерывно играл невидимый оркестр, у стен из белого мрамора неподвижно стояли сипаи, одетые во все красное. За бокалами с шампанским, изысканными сигарами и с прекрасными женщинами Бальбо забывал свое одиночество.

Шестидесятивосьмилетний маршал Пьетро Бадолио жил строго по расписанию и плану. Умный и бывалый человек, покоритель Аддис-Абебы, он был одержим своей идеей: даже в условиях пустыни ежедневно проводил после полудня получасовые совещания и разборы хода кампании, каждый вечер играл в бридж и укладывался спать в 10 часов вечера.

Он никогда не забывал обид и любил говаривать:

– Я постепенно душу своих противников бархатными перчатками.

Заядлый курильщик с холодными голубыми глазами, он не упускал любую возможность для улучшения собственного положения. Так, после окончания абиссинской войны он добился получения земель, титула герцога и специального содержания, так что его годовой доход превысил два миллиона лир. Его девизом было:

– Я нападаю как сокол.

26 мая 1940 года Бадолио и Бальбо объединило одно общее дело. Они стояли в кабинете Муссолини, потеряв дар речи от услышанного. Как только дуче вызвал их из комнаты ожидания, они поняли, что предстоит что-то важное. Уперев руки в бока, он стоял за своим письменным столом, глядя на них молча целую минуту. Даже флегматичному Бадолио стало трудно дышать. Но тут Муссолини прервал молчание:

– Я хочу сообщить вам, что вчера послал нарочного к Гитлеру со своей письменной декларацией, что не намерен и далее стоять в стороне, держа руки в карманах. После 5 июня я готов объявить войну Англии.

Изумленный молчанием обоих, Муссолини широко раскрыл глаза, ожидая их реакции на свои слова. Первым заговорил Бадолио, выпалив:

– Вы, ваше превосходительство, прекрасно знаете, что мы абсолютно к этому не готовы. Вы же получали наши недельные донесения.

В подтверждение своих слов он привел последние данные: двадцать армейских дивизий укомплектованы вооружением и техникой всего на семьдесят процентов, другие двадцать – не более как на пятьдесят.

– У нас даже не хватает обмундирования для войск, – добавил Бадолио. – Как же можно объявлять войну? Это просто самоубийство.

В такой оценке положения дел Бадолио не было ничего удивительного. Бенито Муссолини сам знал не хуже его, что Италия не могла вести войну в полном смысле этого слова. В течение ряда месяцев эксперты всех департаментов и управлений составляли досье и представляли статистические данные, говорящие об этом. Из каждого доклада следовало: даже исходя из потребностей Первой мировой войны, итальянским войскам не хватит ни оружия, ни снаряжения, не говоря уже о снабжении боеприпасами и продовольствием.

Не далее как в феврале министр экономики Рафаэлло Риккарди на одном из совещаний доложил, что импорт продовольствия составил двадцать пять миллионов тонн за истекший год, и предупредил о его нехватке в случае войны. Риккарди напомнил:

– Ключи от Средиземноморья – в руках английского Адмиралтейства.

Хотя Муссолини тогда сразу же закончил совещание, он не мог заткнуть свои уши от предупреждающих об опасности такого шага голосов. Военно-воздушные силы обеспечены горючим только на сорок боевых вылетов каждого самолета. Армейских резервов не хватит даже на оснащение семи дивизий.

Подобное положение было и на всех потенциальных театрах военных действий. Из Триполитании маршал де Боно докладывал: военное снаряжение подобно груде хлама. Все пулеметы – с водяным охлаждением, артиллерия – времен Первой мировой войны, ходовая часть танков такова, что их пришлось бы транспортировать на поле боя. Из Ливии Бальбо сообщил об орудиях еще гарибальдийского периода.

Министр военной промышленности генерал Карло Фавагросса нарисовал более красочную картину. Если даже военные заводы будут работать круглосуточно, Италия сможет вступить в войну лет так через девять, то есть в 1949 году.

Для Муссолини, мечтавшего о славе, это означало бы признать несостоятельность не только страны, но и себя самого.

– Нам следует, подобно Швейцарии, помножить все на десять, – был его пугающий всех вывод.

В течение ряда месяцев он находился под постоянным давлением – как в вопросе сохранения нейтралитета, так и активизации своих действий. 26 февраля малоразговорчивый заместитель госсекретаря США Самнер Уэллс встретился с «человеком, выглядевшим лет на пятнадцать старше своих пятидесяти шести», двигавшимся подобно слону, с белой как лунь головой и отвислым, морщинистым лицом. Он предложил Муссолини встретиться с президентом Рузвельтом на Азорах для обсуждения проблемы нейтралитета. Не прошло и двенадцати дней после отъезда Уэллса, как в Риме появился Иоахим фон Риббентроп, сообщивший дуче о необходимости срочной встречи с фюрером.

18 марта 1940 года Муссолини в четвертый раз встретился с Гитлером на заснеженном Бреннерском перевале, в трехстах метрах от новой германской границы. Встреча эта проходила в личном поезде дуче. Как позже отметил немецкий переводчик Пауль Шмидт, диктаторы находились уже не в равных условиях. Исходя из победных результатов польской кампании, Гитлер хвастался в разговоре численностью своих войск и резервами, Муссолини же всему удивлялся, «как ребенок новой игрушке».

– Скорее на вулкане Этна уляжется снег, чем мне удастся превратить итальянцев в расу воинов, – признался с неудовольствием дуче штандартенфюреру СС Ойгену Дольману, личному представителю Гиммлера в Риме.

Шмидт отметил также, что Гитлер даже не упомянул о намечавшемся через три недели, 9 апреля, вторжении немецких войск в Норвегию и Данию, о чем сам он знал из источников в министерстве иностранных дел. На дуче Гитлер полагался полностью, но не доверял королевской семье и итальянскому генеральному штабу – этой «аристократической мафии». С этого момента Муссолини, ставший младшим партнером, был в курсе лишь того, о чем фюрер считал необходимым или возможным ему сообщить.

Гитлер сам определял и время для этого. Так, 10 мая в пятом часу утра Муссолини был разбужен телефонным звонком на вилле Торлония. Это был Джалеаццо Чиано, предупредивший его, что в течение ближайшего часа будет звонить германский посол Ханс Георг фон Маккензен для сообщения личного послания Гитлера. И лишь в 5.35 утра дуче узнал о пересечении немецкими войсками границ Бельгии и Голландии.

Муссолини с горечью вспомнил о своем недавнем заверении, данном им итальянскому послу в Брюсселе Марчезе Пауличчи ди Калболи на вопрос того, «стоит ли им рассматривать себя туристами или же надо срочно упаковывать чемоданы»:

– Сидите спокойно в посольстве: немцы никогда не нападут на Бельгию.

Еще до своего заявления маршалу Бадолио дуче передавал через Дино Алфиери, своего нового посла в Ватикане, Пию XII: постоянные выступления Церкви о мире действуют на него подобно терниям, рвущим его, Муссолини, плоть. На это Папа отвечал без колебаний:

– Мы ничего не боимся, даже угрозы попасть в концентрационный лагерь.

Дино Гранди не забыл своего визита во дворец Венеция 17 мая, когда застал Муссолини стоявшим перед огромной настенной картой Франции, испещренной разноцветными флажками, изучая дислокацию войск.

– Посмотри сюда, – сказал дуче, тыкая пальцем на изгиб Сены, где продвижение немцев было остановлено. – Немцы не войдут в Париж, хотя и считают, что уже разгромили Францию. Неминуемо должно состояться новое марнское сражение. Проклятые боши снова сломают свои шеи, и вся Европа станет свободной.

Гранди в тот момент почувствовал облегчение, считая, что человек, убежденный в поражении Германии, вряд ли станет выступать на ее стороне.

Однако через несколько дней Муссолини убедился в беспочвенности своего оптимизма: немцы сломили сопротивление Франции. Впервые в современной истории немецкая угроза Италии возникала не с севера или востока, а с запада.

«Если Италия изменит свою позицию и выступит на стороне Англии и Франции, ей одной придется вести войну против Германии», – заявил Муссолини в своем секретном меморандуме.

После встречи с Гитлером на Бреннерском перевале ему на ум пришло изречение Никколо Макиавелли: «Существуют две возможности защитить себя от врага: надо либо убить его, либо обнять».

Когда до него дошли слухи, что в связи с войной оживились дела у меховщиков и ювелиров на севере страны, дуче прокомментировал их так:

– Миланцам следует знать, что лучше торговать с немцами, чем видеть их в городе.

Однако 26 мая к изумлению Бадолио и Бальбо он заявил, что не боится Гитлера.

– У вас не хватает хладнокровия, маршал, – обратился он покровительственно к Бадолио. – Могу сказать вполне определенно, что к сентябрю все будет закончено. И мне потребуется всего несколько тысяч убитых, чтобы сидеть за столом конференции как воюющая держава.

Но во дворце Чиги и другие, кроме Чиано, видели и понимали, что немцам достаточно было сделать предупреждение, чтобы заставить его засуетиться. 27 мая, на следующий день после встречи дуче с Бадолио, один из ведущих сотрудников МИДа граф Луча Пиетромарчи получил из дворца Венеция строгое замечание. Вплоть до этого дня он вел довольно успешно переговоры с англичанами, в результате которых сэр Уилфред Грин, хранитель судебного архива, сделал заявление в Лондоне, что Британия намерена ослабить свой контроль за контрабандными перевозками в Средиземноморье в отношении Италии. Это известие вызвало в Берлине острую реакцию со стороны Германа Геринга.

– Вам необходимо аннулировать любое соглашение с англичанами и французами, – было передано Пиетромарчи. – Дуче сказал, что он не бандит с большой дороги, делающий свои дела с пистолетом в одной руке и Библией в другой.

С этого времени Муссолини видел свою жизнь как в разбитом зеркале – с одной стороны реальность, которую он осознавал, с другой – представление о самом себе, созданное им за предыдущие годы.

Вместе с тем вокруг него хватало еще подхалимов и льстецов, которые убеждали его, что все обстоит хорошо. Даже Бадолио, бывший начальником генерального штаба, старался не потерять свой доход в два миллиона лир. Генерал Убальдо Содду, заместитель военного министра, для демонстрации военной мощи увеличил на бумаге численность дивизий с сорока до семидесяти трех, засчитав полки в качестве дивизий. Он знал, что Муссолини не догадается о наличии в составе артиллерии орудий еще четырнадцатого века, отлитых из меди, а также о включении в число армейских бронемашин полицейских, лишь окрашенных в цвет хаки.

Людей, подобных генералу Джиакомо Карбони, начальнику военной разведки, Муссолини слушал с неохотой, предпочитая общение с теми, кто говорил ему то, что он желал слышать. За время четырехдневной поездки в Германию в январе Карбони установил, что разрекламированная Гитлером военная мощь является блефом: для нужд армии не хватало продовольствия и сырья, подвижной состав был сильно изношен, настроение армейского командования весьма пессимистично. Муссолини расценил его доклад как «доклад человека, не любящего немцев». Чтобы доказать ошибочность взглядов Карбони, дуче послал в Германию некоего полковника, представителя итальянской молодежной организации. И через четыре дня понятливый офицер доложил о наличии у Гитлера двухсот отлично экипированных и боеспособных дивизий.

В 6 часов вечера 10 июня впервые за девять месяцев стеклянная дверь балкона во дворце Венеция открылась, и на нем появился дуче, объявивший себя двенадцать дней тому назад верховным главнокомандующим вооруженными силами. В течение пятнадцати минут необычно высоким голосом, произнося каждое слово подобно удару ножом, он толковал о будущем Италии собравшейся толпе, выдрессированной новым секретарем фашистской партии Этторе Мути.

Уинстон Черчилль отметил по этому поводу, что «один человек поднял итальянский народ на смертельную схватку с Британской империей, лишив Италию симпатий и поддержки Соединенных Штатов».

И действительно, дуче ничего не согласовывал ни с кабинетом министров, ни с большим советом, зная, что старая гвардия – Бальбо, де Боно, де Веччи, Гранди, Джузеппе Боттаи, да и Чиано были настроены оппозиционно по отношению к «оси». Один только отправленный в отставку Ачилл Старасе заявил:

– Для меня война все равно что поглощение блюда макарон.

Большинство итальянцев почувствовали ужас, услышав слова дуче, транслировавшиеся по всей Италии. В Генуе и Турине толпы народа слушали его выступление молча, без воодушевления и аплодисментов. На кафедральной площади в Милане люди плакали, как во времена Маттеотти.

– Настал час, определенный самой судьбой, – возвещал Муссолини. – Час принятия необратимого решения. Декларации о войне уже вручены послам Великобритании и Франции.