Текст книги "Огарок во тьме. Моя жизнь в науке"

Автор книги: Ричард Докинз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Противодействие со стороны поборников религии было предсказуемо: я уже упоминал книги, ставшие для меня “блохами”. Но были и нападки со стороны собратьев-атеистов – иногда в недвусмысленно воинственных формулировках. Один рецензент, и весьма уважаемый, дошел до того, что написал: “Бог как иллюзия” вызвала у него стыд за свой атеизм. Объяснил он это тем, что я не воспринимал всерьез “серьезных” богословов. На самом деле я в полной мере рассмотрел богословские аргументы, призванные обосновать существование божества. Но я был совершенно прав, что не стал заниматься теми, которые начинают рассуждения с того, что допускают существование божества.

Я пытался, и мне так и не удалось найти в богословии ничего, что заслуживало бы серьезного отношения. Безусловно, я серьезно отношусь к профессорам богословия, когда они направляют свои знания и опыт на что-то кроме богословия: собирают мозаику из фрагментов свитков Мертвого моря, скрупулезно сравнивают тексты писаний на древнееврейском и греческом или выслеживают утраченные источники четырех евангелий и прочих евангелий, которые не попали в канон. Это настоящая научная работа, заслуживающая уважения и увлекательная для читателя. Правда и то, что историкам необходимо изучать богословские препирательства, чтобы разобраться в спорах и войнах, запятнавших историю Европы (например, в Английской революции). Но бессодержательные глубокости (восхитительное выражение Дэна Деннета) “апофатического богословия” (обскурантистская дымовая завеса Карен Армстронг), или трата драгоценного времени на споры с другими богословами о точной “значимости для нас сегодня” первородного греха, пресуществления, Непорочного зачатия, или таинства (простите, Таинства) Троицы – это все не наука, ни в каком приемлемом понимании этого слова, и этому не должно быть места в наших университетах.

Богословская акробатика вокруг “значимости для нас сегодня” нелепых представлений из прошлого вроде пресуществления буквально напрашивается на то, чтобы стать мишенью для насмешек. Недавно я встретил такой перл: “Конечно, мы не верим в историю Ионы и кита буквально. Но она символизирует смерть и воскресение Христа… ” Представьте, что так была бы устроена наука. Возьмем самое маловероятное предположение – представьте, что будущие ученые обнаружили: Уотсон и Крик совершенно заблуждались, и генная молекула – вовсе не двойная спираль. Ах, конечно, в наши дни никто не верит в двойную спираль буквально. Но в чем значимость двойной спирали для нас сегодня? Образ двух спиралей, тесно переплетающихся друг с другом, пусть и не соответствующий буквальной истине в грубом материалистическом смысле, тем не менее символизирует взаимную любовь, вам так не кажется? Точное попарное соединение пуринов с пиримидинами – это не буквальная правда, нет, ничего такого грубого, но оно означает… Размышляя о модели Уотсона – Крика, разве вы не испытываете всепоглощающего ощущения – я вот испытываю… – и так далее, и тому подобное.

Для издания в мягкой обложке я написал новое предисловие, в котором описал показательно повторяющийся стереотип: “Я атеист, но…” Как и в случае с другим распространенным вариантом, который популяризовал К. С. Льюис – “Я был атеистом, но…”, – говорящий воображает, что сказанное после “но” каким-то образом набирает правдоподобия за счет сказанного перед “но”. В том предисловии я описал семь видов “я-атеист-но” и ответил на их аргументы. (Недавно, в контексте западной либеральной апологетики актов терроризма, Салман Рушди популяризовал название “бригада но”.) Не буду повторяться здесь, но вернусь к паре примеров в главе “Расплетая нити”.

Последующие книги

Книгу, вышедшую после “Бог как иллюзия”, написал, в общем-то, не я. В “Оксфорд юниверсити пресс” выходит авторитетная серия книг с названиями “Оксфордский учебник… ”, обычно под редакцией ученого, специализирующегося в соответствующей области. Лата Менон, которую я уже упоминал как редактора книги “Капеллан дьявола”, пригласила меня редактировать “Оксфордский учебник современного академического письма”, изданный в 2007 году. “Современным” решили считать все относящееся к последнему веку, а коллектив из восьмидесяти трех авторов выбрали из тех, кто пишет на английском (за единственным исключением Примо Леви). Я написал тексты-связки между одним автором и другим, где рассказывал что-нибудь о каждом и, где мог, добавлял личных воспоминаний. Например, я сумел с нежностью набросать словесный портрет сэра Алистера Харди, великого морского биолога: он преподавал у меня, когда я еще был студентом.

Никто не понимал расстилающиеся пастбища, залитые солнцем зеленые луга и колышущиеся прерии “Открытого моря”[60]60
  Сэр Алистер Харди написал книгу The Open Sea: The World of Plankton (“Открытое море: мир планктона”). – Прим. автора.


[Закрыть] лучше Алистера Харди, моего первого профессора. Его картины из этой книги до сих пор украшают коридоры зоологической кафедры Оксфорда – изображения будто танцуют от воодушевления, так же, как и сам старик по-мальчишечьи пританцовывал в лекционных аудиториях, кося глазами, будто помесь Питера Пэна со Старым моряком. И твари слизкие ползут из вязкой глубины[61]61
  Сэмюэл Тейлор Кольридж. Поэма о старом моряке. Пер. Н. С. Гумилева. Петроград: Всемирная литература, 1919.


[Закрыть] и двигаются по доске, изображенные цветным мелком, а старик дергает головой и подскакивает в погоне за ними.

Лата пыталась убедить меня включить в сборник что-то из моих собственных книг, но я так и не смог на это решиться.

Следующей книгой стало “Самое грандиозное шоу на Земле” (в 2009 году). Почти все мои книги были посвящены эволюции, но она в них принималась по умолчанию – я ни разу не приводил систематического описания доказательств. В Британии ее все так же выпускала Салли Гаминара из “Трансуорлд”. В Америке Джон Брокман заключил новую сделку с “Фри Пресс”, одной из торговых марок издательства “Саймон и Шустер”: там моим редактором стала Хилари Редмон. Книга была иллюстрирована рисунками и цветными фотографиями: изображения собрала и умело распределила Шейла Ли из “Трансуорлд”. Название отсылает к знаменитому американскому цирку[62]62
  Под слоганом “Величайшее шоу на земле” выступал популярный цирк братьев Ринглинг, Барнума и Бейли.


[Закрыть], но я впервые прочитал его на футболке, которую мне любезно прислал некий анонимный даритель: “ЭВОЛЮЦИЯ. Самое грандиозное шоу на Земле, лучшее из лучших”. Футболку я до сих пор храню, хотя надпись износилась и выцвела от стирки. Я хотел назвать книгу полной версией этого лозунга, но издатели единогласно постановили, что он слишком длинный. В конце концов мне удалось протащить “лучшее из лучших” в последнее предложение книги. Сами того не зная, Джерри Койн и я работали над книгами, посвященными одному и тому же, и вышли эти книги примерно в одно и то же время[63]63
  Речь идет о книге Джерри Койн. Эволюция. Неопровержимые доказательства. М.: АНФ, 2021.


[Закрыть]. Наверное, наши книги конкурировали на одном рынке, но – или, может быть, стоит написать “и” – мы оба написали весьма хвалебные рецензии на книги друг друга.

И в Британии, и в Америке я остался верен тем же издателям и с книгой “Магия реальности” (2011), моей первой и (пока) единственной книгой, предназначенной для юных читателей. Каждая глава ставит вопрос, который мог бы задать ребенок, – например, “Что такое землетрясение?”, “Почему у нас то лето, то зима?”, “Кто был первым человеком?”, “Что такое солнце?”. Моя коллега, психолог Робин Элизабет Корнуэлл, подала прекрасную идею: прежде чем прийти к истинному, научному ответу на вопрос, каждая глава начинается с мифологических ответов на него, собранных со всех концов света. Я вставил мифы не только для того, чтобы сделать книгу занимательной и красочной, но и для того, чтобы мои юные читатели могли заметить: мифы, относящиеся к их собственной культуре (то есть библейские, коранические, индуистские, какие угодно), не имеют никакого особого статуса и привилегий по отношению к богатому разнообразию мифов других культур. Правда, я нигде не писал об этом напрямую, предполагая, что дети смогут заметить все сами. Например, миф о Ноевом ковчеге (в главе “Что такое радуга?”) я изложил в изначальной вавилонской версии, где легендарным кораблестроителем был Утнапиштим, а не Ной, а предупреждение о потопе исходило от одного из богов языческого пантеона, но все остальное совпадало. Книгу проиллюстрировал Дэйв Маккин, уникальный художник, чьи оригинальные творения уже принесли ему большую популярность среди читателей графических романов. Его потрясающе яркий стиль оказался идеальным как для мифов народов мира, так и для науки.

После выхода “Магии реальности” Салли и ее команда в “Трансуорлд” подрядили компанию Somethin Else, чтобы разработать на основе книги приложение для iPad. Мне кажется, они прекрасно справились. Уместнее было бы назвать результат электронной книгой, а не приложением – там присутствует каждое слово книги и все иллюстрации Дэйва (и многие из них – анимированы). Но, как оказывается, есть причины, связанные с таинствами Маркетинга, по которым лучше говорить “приложение”, а не “электронная книга”, даже если содержание совпадает слово в слово (и картинка в картинку). В дополнение к тексту и иллюстрациям, к каждой главе “Магии реальности” прилагается игра. Например, в главе о тяготении и орбитах планет описывается “Пушка Ньютона”, и в игре в приложении можно стрелять пушечными ядрами с разной скоростью. Слишком медленно – они плюхнутся в море. Слишком быстро – они унесутся в космос. На идеальной “скорости Златовласки” – отправятся на орбиту.

Следующей моей книгой стала “Неутолимая любознательность” (2013) – предшественница той, что вы читаете сейчас, первый том моих воспоминаний. Я остался с Салли в “Транс-уорлд”, а вот в Америке Хилари переманили в “Харпер Коллинз”: я ценил ее умения, поэтому последовал за ней, как раньше следовал из издательства в издательство за Майклом Роджерсом. Книга была посвящена моему детству и юности и вела к началу моей карьеры ученого в поисках истины; поэтому Лалла предложила назвать ее “Детство, отрочество, истина” – как изысканную аллюзию на “Детство, отрочество, юность” Толстого. Салли и Хилари название понравилось, но отдел маркетинга опасался, что отсылку к Толстому поймут лишь немногие читатели. Поэтому Хилари предложила “Неутолимую любознательность”, что перекликается с подзаголовком книги “Расплетая радугу”.

Юбилейный сборник

В 2006 году издательство “Оксфорд юниверсити пресс” отметило тридцатилетие выхода “Эгоистичного гена”. Вместе с Хеленой Кронин они устроили по этому поводу обед в Лондоне. Также Хелена и “ОЮП” организовали чудесную конференцию в Лондонской школе экономики: вел ее Мелвин Брэгг, четверо коллег выступали на тему “Эгоистичный ген: тридцать лет спустя”[64]64
  http://edge.org/documents/archwe/edgeiy8.html. – Прим. автора.


[Закрыть]. Дэн Деннет, представлявший философию, начал с доклада “Вид с горы Докинза”. Затем взяли слово двое биологов: Джон Кребс, чей доклад назывался “От умственных водопроводов – к гонке вооружений”, и Мэтт Ридли с докладом “Эгоистичная ДНК и мусор в геноме”. Иэн Макьюэн, сведущий в науке писатель, назвал свое выступление “Научное писательство: движение к литературной традиции”. В завершение встречи я выступил с ответом на все речи дня.

В “ОЮП” также вышло юбилейное издание “Эгоистичного гена”, в котором воспроизвели первоначальное предисловие Роберта Триверса и обложку Десмонда Морриса, которые отсутствовали во многих изданиях за прошедшие годы. Предисловие Триверса особенно важно: этот неугомонный гений избрал его местом для запуска своего прославленного понятия самообмана, которое позже (в 2011 году) развернул в целую книгу “Обмани себя. Как самообман помогает нам выжить”.

Кроме того – к моей особой радости – Лата Менон организовала, а “ОЮП” выпустило юбилейный сборник в мою честь под редакцией Алана Грейфена и Марка Ридли, под названием (я испытываю заметное смущение, повторяя здесь этот подзаголовок) “Ричард Докинз: ученый, изменивший наш образ мыслей. Отклики ученых, писателей и философов”. Книгу представили на том самом обеде в Лондоне, и гости, многие из которых участвовали в ее написании, подписали мой экземпляр, который я бережно храню.

В юбилейном сборнике двадцать пять глав, объединенных в семь разделов: “Биология”, “Эгоистичный ген”, “Логика”, “Антифонные голоса”, “Люди”, “Противоречия” и “Писательство”. Перечитывая книгу, я поражаюсь тому, как хорошо и занятно написано большинство глав. Скромно признаюсь, я лелею теплую надежду (возможно, напрасную), что мои друзья и коллеги действительно постарались ради меня изо всех сил. Тепло распространяется и на содержание книги: вся она интересна. В некоторых местах мою работу критикуют (как, например, в доброжелательной главе пера Ричарда Харриса, тогдашнего епископа Оксфордского), и все без исключения части свежи и заставляют задуматься (например, прекрасная глава Филипа Пулмана, посвященная моему литературному стилю). Я бы хотел написать подробный ответ на каждую из этих великолепных глав, но на это потребовалась бы отдельная книга.

Телевидение

На “Горизонте”

Если не считать множества разнообразных интервью, я впервые всерьез предстал перед телекамерами в 1986 году, когда ко мне обратился Джереми Тейлор, один из постоянных продюсеров и режиссеров документального научного сериала “Горизонт”, флагмана (как его тогда справедливо называли) телеканала Би-би-си. Американцам того времени многие серии “Горизонта” были известны под названием Nova: телеканал WGBH в Бостоне стал выпускать параллельную серию таких же прекрасных документальных фильмов, многие из которых были “Горизонтами” под новой маркой, а иногда даже в новой американской озвучке.

Мне не удалось найти подтверждений домыслам, что фильмы переозвучивали, поскольку боялись, что американцы не поймут британский английский – или, по крайней мере, им будет неприятно его слышать. Вряд ли это так – особенно если учесть, как популярны сериалы “Вверх и вниз по лестнице” или полное анахронизмов “Аббатство Даунтон”. С другой стороны, я пришел в крайнее изумление, когда мой возмущенный американский друг Тодд Стифель сообщил мне, что “Жизнь” телекомпании Би-би-си – возможно, самый масштабный документальный телесериал о природе, который озвучивал не кто иной, как сам Дэвид Аттенборо, – переделали для американской аудитории: голос Аттенборо заменила Опра Уинфри! Счастлив сообщить, что вердикт американских комментаторов с Amazon, которые сравнили эти две версии, был в подавляющем большинстве в пользу подлинника. Не могу не гадать, как на это согласилась Опра Уинфри. Разве ее не пугало неизбежное сравнение с неподражаемым сэром Дэвидом?

Я же был, несомненно, напуган, когда ко мне обратился Джереми Тейлор: и в силу внушительной репутации “Горизонта”/Nova, и потому, что сомневался, смогу ли достойно выступить на телевидении. За десять лет до этого ко мне обращался другой продюсер “Горизонта”, Питер Джонс: он предлагал мне стать ведущим фильма по “Эгоистичному гену”. Я отказался – просто сдрейфил – и предложил себе на замену Джона Мэйнарда Смита. Он прекрасно справился с задачей.

Стоит отметить: хоть мне и запомнилось, что я отказался от съемок в фильме по “Эгоистичному гену” попросту из страха, – но Джереми Тейлор, который согласился прочесть черновик этой главы, помнит те события иначе (с Питером Джонсом он дружил).

Насколько я помню, “Горизонт” (не факт, что лично Питер) считал, что ты слишком молодо выглядишь, чтобы самому убедительно представлять свои рассуждения! Как будто проповедь читает мальчик-певчий. И когда я [десять лет спустя] предложил обратиться к тебе по поводу съемок “Хороших парней”, редактор “Горизонта” Робин Брайтвелл был решительно против: он снова припомнил, что ты “слишком молодо” выглядишь – прислушаются ли к тебе телезрители? Я настаивал, и Брайтвелл сказал: “Запрещать не стану, но это на твоей совести!” Если ты нервничал на съемках – представь, каково было мне (надеюсь, я хорошо это скрывал!). Конечно, “Хорошие парни” [фильм, который мы сняли с Джереми] имели огромный успех в “Горизонте”, на Би-би-си-2 и у начальства, так что идею “Слепого часовщика” [следующий фильм, который Джереми предложил снять со мной] приняли существенно иначе!

Когда Джереми обратился ко мне с идеей снять “Хорошие парни финишируют первыми”, я был на десять лет старше (и, видимо, так и выглядел), уверенности у меня тоже прибавилось, но я все же нервничал. Подкупил меня его энтузиазм по поводу предложенной темы. Он прочел книгу под названием “Эволюция сотрудничества” американского социолога Роберта Аксельрода и решил, что, если рассмотреть сотрудничество с точки зрения теории игр, получится прекрасный сюжет для “Горизонта”.

Я был хорошо знаком с работами Аксельрода: задолго до того, как он издал свою книгу,

я ни с того ни с сего получил отпечатанное на машинке письмо от неизвестного мне американского политолога, Роберта Аксельрода. Там сообщалось о предстоящем “компьютерном турнире” по игре в повторяющуюся дилемму заключенного – и меня приглашали поучаствовать. Точнее – и это очень важное уточнение ровно потому, что компьютерные программы не могут задумываться о будущем, – меня приглашали отправить компьютерную программу, которая бы поучаствовала в конкурсе. Боюсь, я так и не собрался ничего отправить, но сама идея меня весьма заинтересовала, и я сумел сделать ценный, пусть и пассивный вклад в дело. Аксельрод был профессором политологии, а мне, как неравнодушному к теме, казалось, что ему требуется сотрудничество с эволюционным биологом. Я представил его в письме У. Д. Гамильтону – возможно, самому прославленному дарвинисту нашего поколения. Аксельрод немедленно связался с ним, и они наладили сотрудничество[65]65
  Из моего предисловия ко второму изданию “Эволюции сотрудничества” Аксельрода (The Evolution of Cooperation. London: Penguin, 2006). – Прим. автора.


[Закрыть].

Причем Гамильтон и Аксельрод оба работали в Мичиганском университете в Анн-Арбор, но не были знакомы, пока я не представил их друг другу. Из их сотрудничества родилась удостоенная наград статья под названием “Эволюция сотрудничества”, которая позже стала одной из глав одноименной книги Аксельрода. Так что я чувствовал некоторую причастность – пусть и во второстепенной роли – к возникновению этой книги. Как бы то ни было, она мне очень понравилась. Снова процитирую предисловие, которое написал ко второму изданию:

Я прочел ее, как только она вышла, с нарастающим возбуждением, и бросился с пылом проповедника советовать ее всем, кто попадался мне на пути. В годы после выхода этой книги каждый мой студент должен был написать эссе по Аксельроду, и это у них было одним из любимых заданий.

Поэтому совершенно понятно, что, когда я получил предложение Джереми Тейлора и услышал, что он разделяет мой энтузиазм по поводу книги Аксельрода, я не смог устоять.

Мы встретились, и на волне того же энтузиазма Джереми мне сразу же понравился. Он отдаленно напоминал моего друга из Нового колледжа, философа Джонатана Гловера. Джереми унял мои тревоги о телевидении: он сказал, что мы начнем потихоньку и посмотрим, как пойдет. Он предпочитал не писать тексты для съемки заранее – с оговоркой, что, если понадобится, мы сможем переключиться на формат с заранее подготовленными сценариями. Но, к счастью, этого не потребовалось. У нас выработался формат, в котором мы активно обсуждали каждый эпизод непосредственно перед тем, как снимать. Когда один фрагмент был готов, мы переходили к следующему и обсуждали его, пока у меня в голове не складывалась ясная картина, и тогда мы его записывали, и так далее.

В конце концов фильм назвали “Хорошие парни финишируют первыми”, и здесь я буду говорить о нем именно так, хотя мы подобрали название только к концу съемок. Это игра слов на основе выражения “Хорошие парни приходят последними”, которое, несмотря на кажущийся сексуальный подтекст, возникло в мире бейсбола. Первую сцену мы сняли на Порт-Медоу – большом заливном лугу между Оксфордом и рекой Айсис (так называется тот участок Темзы). Порт-Медоу был невозделываемой общинной землей со времен “Книги Судного дня”[66]66
  “Книга Судного дня” (ср. – англ. Domesday Book) – свод материалов поземельной переписи, проведенной в Англии в 1085–1086 годах по приказу Вильгельма Завоевателя.


[Закрыть]: его пожаловали как пастбище свободным горожанам Оксфорда и крестьянам Волверкота. Из Волверкот-хауса, в котором жили мы с Мэриан, моей первой женой, были видны расстилающиеся зеленые владения, и было легко вообразить, что это более влажная английская версия равнины Серенгети, на которой бродят стада не антилоп и зебр, но коров и лошадей.

Общинные земли и “Хорошие парни приходят первыми” были связаны “Трагедией общих ресурсов”, темой – и названием – знаменитой статьи американского эколога Гаррета Хардина. Общинные пастбища истощаются из-за чрезмерного использования. Поэтому система общинного землепользования работает до тех пор, пока каждый участник проявляет умеренность. Если отдельный крестьянин от жадности отправит пастись слишком много коров, пострадают все. Но эгоист страдает не больше других, а выгоды получает значительно больше, ведь у него больше скота. Таким образом, каждому выгодно проявлять эгоизм: в этом состоит трагедия общих ресурсов.

Вот более привычный пример: компания из десяти человек идет в ресторан и заранее договаривается, что счет разделят поровну: каждый заплатит одну десятую. Один человек заказывает намного более дорогое блюдо, чем все остальные. Он знает, что заплатит только 10 % от увеличенного счета, но получит 100 % выгоды от дорогого блюда. Выходит, что каждому отдельному человеку мало смысла проявлять умеренность в заказах, и счет становится намного больше, чем был бы, плати каждый сам за себя[67]67
  Не говоря уже о бодмине (погуглите bodmin вместе с Douglas Adams). – Прим. автора.


[Закрыть].

Джереми хотел, чтобы я рассказал на камеру о трагедии общих ресурсов, а раз мы были на телевидении, фон должен был иллюстрировать тему. Порт-Медоу, древняя общинная земля буквально за моим порогом, подходил идеально. Тут возникла возможность по-доброму посмеяться, и Джереми, как хороший телепродюсер, за нее ухватился. Одна из обязанностей того, кто занимает древнюю должность шерифа города Оксфорда, – посещать ежегодный подсчет всего скота, точная дата которого держится в тайне. По крайней мере, должна держаться в тайне – Джереми каким-то образом ее пронюхал. Или, может быть, ему просто повезло, и он воспользовался счастливым случаем.

Раньше хозяев животных, что незаконно паслись на Порт-Медоу, штрафовали, чтобы снизить воздействие трагедии общих ресурсов, но в последнее время ежегодный подсчет животных превратился в беззубый ритуал, в котором скот сгоняют в одно место, но даже не пытаются установить его принадлежность и призвать хозяев к ответу. Теоретически трагедия общих ресурсов в таких условиях может разворачиваться беспрепятственно. В наших съемках сцены подсчета скота перемежались моими объяснениями принципов трагедии.

Наблюдая, как Джереми направляет съемочную команду, я не мог не заметить, что отчасти он снимал комедию: он поднимал на смех людей шерифа и их ненаглядный обычай. Я слегка встревожился и спросил об этом Джереми. Он ухмыльнулся и ответил, что они ничего не заметят, а даже если заметят, не станут возражать: люди счастливы засветиться на телевидении, неважно по какому поводу. То было мне уроком тонкого остроумия, каким наделены лучшие режиссеры документальных фильмов; за годы, в которые я иногда представал перед телекамерами, эта черта встречалась мне еще несколько раз. Другой урок, что я получил от Джереми, заключался в том, что истинное остроумие не может быть вымученным.

Джереми был способен смеяться даже над условностями и штампами собственного телевизионного ремесла, которыми сам же и пользовался. Он заставил меня объяснять пример с рестораном за рулем машины, как будто беседуя с незримым пассажиром рядом. Саймон Рэйкс, режиссер другого фильма, в котором я позже снимался для Четвертого канала, “Преодолевая научный барьер” (больше об этом – ниже), подшутил над этим штампом открыто: монтажная склейка переводила с меня, обращающегося к “пассажиру”, на изображение машины снаружи, на котором было очевидно, что никакого пассажира рядом со мной нет (даже оператора). Когда я воспротивился, Саймон рассмеялся и сказал, что никто не заметит: это вошло в грамматику телевидения, стало принятой условностью.

Другая подобная условность в документальных фильмах – “движение навстречу камере”, в которой ведущего снимают в “беседе” с несуществующим человеком, который, как предполагается, должен пятиться назад. Оператор действительно пятится (подвергая опасности себя самого и прохожих – его спасает лишь заботливо направляющая рука звукооператора на плече). Я всегда проводил грань по этому телештампу. Все режиссеры, с кем я работал, иногда с неохотой, но принимали мой отказ сниматься в подобных эпизодах. Еще одна телевизионная условность – “ускоренные кадры с облаками”, которые часто применяются, чтобы показать ход времени: это бывает очень красиво, так что против этого я не возражаю. Фокусы со временем – замедление, ускорение – часто задействуются в великолепных телепередачах Дэвида Аттенборо: они весьма эффектны, но хотелось бы, чтобы он явным образом сообщал, когда делает это, – хотя бы в тех случаях, когда это не очевидно. В его увлекательной автобиографии, “Жизнь в эфире” (Life on air), захватывающе описываются истоки документального телевидения – времена, когда ему и его коллегам приходилось изобретать эти условности, “грамматику” документальных телепередач, с нуля: когда сделать затемнение, когда – резкую монтажную склейку, когда – голос за кадром, когда – показать рассказчика, и так далее.

После выхода фильма “Хорошие парни приходят первыми” на мою долю выпал недолгий “медовый месяц”, в который мое имя связывали с добротой, а не с эгоистичностью – как бывало обычно, поскольку очень многие в моей первой книге читали только название. Ко мне обратились три крупных фирмы. Глава Marks & Spencer, лорд Сифф, связался со мной через свою дочь Даниэлу, которая оказалась моей студенткой в Новом колледже: он пригласил меня пообедать в зале заседаний компании в Лондоне. Мы с Даниэлой были единственными гостями, и ее отец довольно убедительно объяснял нам, что Marks & Spencer – очень хорошая компания, которая заботится о своих сотрудниках. Я не видел причин сомневаться в его словах, но не уверен, что он понял основную мысль фильма “Хорошие парни приходят первыми”. Может быть, Даниэла ему потом объяснила.

Менее убедительна была молодая женщина из отдела рекламы корпорации Mars, которая пригласила меня на обед, чтобы объяснить: ее компания продает шоколадные батончики не для того, чтобы заработать денег, а чтобы сделать жизнь людей слаще. Сама она была мила, и пообедать с ней было приятно, но послание ее корпорации было не менее приторно, чем ее шоколад.

И наконец, некий британец, один из руководителей европейского отделения IBM, который действительно понял, о чем был фильм, отправил меня в штаб-квартиру компании в Брюсселе, чтобы провести игру-тренинг для руководителей среднего звена. Целью было помочь им сблизиться и таким образом улучшить рабочую обстановку.

Молодых и деятельных людей в костюмах разделили на три команды: “красных”, “синих” и “зеленых”: они играли в измененную версию “повторяющейся дилеммы заключенного” (не буду приводить подробности здесь, это классика теории игр – а детально она разбирается в книге Аксельрода и во втором издании “Эгоистичного гена”). Каждую команду закрыли в отдельной комнате, и они передавали свои ходы через гонца. В точности как предсказал бы Аксельрод, между всеми тремя командами сложилось тесное сотрудничество, которое продержалось весь тот длинный день. Но, увы, теория также предсказывает, что, если точное время окончания такой игры известно, искушение предательства возрастает. Это происходит от того, что последний раунд – если понятно, что он последний, – становится, в сущности, неотличим от единичной дилеммы заключенного, в которой предательство будет рациональным выбором. А раз вы знаете, что рациональный противник, скорее всего, предаст в последнем раунде, рациональным становится нанести упреждающий удар в предпоследнем, и так далее, в обратную сторону. Аксельрод придумал выражение “тень будущего”, которое означает ожидаемое время до конца игры. Чем короче тень, тем выше искушение предать.

И, к сожалению, в игре IBM было известно, что она закончится в четыре часа дня. Нам следовало бы предвидеть катастрофический итог и не объявлять время окончания заранее, а свистнуть в финальный свисток в случайный, непредсказуемый момент. Задним числом кажется совсем неудивительным, что незадолго до счастливого часа чаепития “красные” по-крупному предали “синих”, разрушив доверие, которое долго и с трудом выстраивали весь день. Наша игра вовсе не помогла этим сотрудникам сблизиться: наша игра, хоть и шла на жетоны, а не настоящие деньги, создала такую вражду между “синими” и “красными”, что им пришлось пройти психологическое консультирование, прежде чем они снова смогли вместе работать над таким серьезным делом, как управление компанией IBM. Сейчас звучит смешно, но тогда по дороге домой мне было совсем не до смеха.

За фильмом “Хорошие парни приходят первыми” вскоре последовал еще один в серии “Горизонт”, его тоже снимал Джереми Тейлор. На этот раз название было известно с самого начала: “Слепой часовщик”. Как и свежеопубликованная книга, из которой это название взяли, фильм был ответом креационизму, и этого оказалось достаточно, чтобы обосновать проведение основных съемок в Техасе. Мы с Джереми прилетели в Даллас, арендовали машину и поехали в маленький сонный городок Глен-Роуз. Неподалеку от него река Палукси катит свои неглубокие волны по гладким изгибам известняковых плит, в которых прекрасно сохранились следы динозавров. Точнее, прекрасно выглядят одни, и на них видны характерные отпечатки трех пальцев. Другие сохранились достаточно плохо, чтобы верующий взгляд – именно верующий в полном смысле слова – мог принять их за следы человека. В 1930-х годах Палукси стала меккой креационистов, всегда готовых поверить в то, что мир молод и что люди ступали по земле вместе с динозаврами (“бегемотами” из Книги Иова). В Глен-Роуз образовался рынок бетонных изделий – поддельных следов динозавров рядом с отпечатками ног людей-великанов, и эти “свидетельства” стали коньком креационистских рассказов и публикаций.

Джереми нанял местную техасскую съемочную команду, и мы прошагали по дикой местности от Глен-Роуз до реки Палукси, где провели чудесный день: купались в теплой мелкой воде, бродили по приятному гладкому известняковому дну. Нас сопровождали Ронни Хастингс, местный учитель естествознания, и Глен Кубан: эти двое проделали огромную работу по выяснению подлинной правды о “человеческих следах” в реке Палукси (это и в самом деле следы динозавров, но со стороны пяток, поэтому трех пальцев не видно). Я пересмотрел этот фильм, чтобы освежить его в памяти, когда писал эту книгу: меня слегка смущает краткость моих шорт – они тогда получили свою долю непристойных шуточек в интернете. Сегодня короткие шорты не в моде, но должен сказать, что до сих пор нахожу бермуды чересчур длинными и нелепыми, даже громоздкими. К тому же если бы я бродил по реке Палукси в них, они бы промокли.