355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ричард Бротиган » Чтобы ветер не унес это прочь » Текст книги (страница 4)
Чтобы ветер не унес это прочь
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 01:17

Текст книги "Чтобы ветер не унес это прочь"


Автор книги: Ричард Бротиган



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Ему было четырнадцать лет, а мне только двенадцать, он был выше ростом, но вопреки всему и по совершенно непонятной причине этот мальчишка меня боялся. Я культивировал в нем страх, сочиняя кровавые легенды о своих славных победах в кулачных боях над другими двенадцатилетними противниками. Как–то я даже рассказал ему о битве с семнадцатилетним парнем. Пацан принял информацию к сведению.

– Неважно, какого человек роста. Бьешь его в нужное место, и он готов. Надо только знать, куда. – Этими словами я завершил рассказ, превращавший меня в героя под стать Джеку Демпси [8]8
  Джек Демпси (1895–1983) – чемпион мира по боксу в тяжелом весе.


[Закрыть]
а его в ничтожного труса – такая расстановка сил меня радовала, но все же не настолько, чтобы становиться участником его бандитских проделок.

Как я уже говорил, за ним водилось слишком много не делавших ему чести грехов.

И вот он явился ко мне с историей об отвергнутом сыне, которому приходится спать в гараже при том, что спать там совершенно не на чем.

Пол в гараже был цементный.

– Я не знаю, что делать, – сказал пацан.

Зато я знал, что ему делать. Слова еще не успели вылететь у него изо рта, как у меня в голове сложился план. Который привел его, в результате, к окончательному разрыву с родителями, трем годам тюрьмы за угнанную машину, женитьбе на женщине с пятью детьми и на десять лет его старше, затем, как следствие, к дружной семейной ненависти, заставившей мужа и отца сначала искать, а потом найти единственную и ничем не заменимую отраду своей жизни – телескоп, превративший его в абсолютно невежественного, но усердного астронома – слабое, на мой взгляд, утешение.

– Мамочка, а где папа?

– Смотрит на звезды.

– Мамочка, правда ты тоже ненавидишь папу?

– Да, сынок, я его тоже ненавижу.

– Мамочка, я тебя так люблю. А знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что ты ненавидишь папу. Правда здорово?

– Да, сынок.

– Мамочка, а почему папа все время смотрит на звезды?

– Потому что он мудак.

– Значит все мудаки смотрят на звезды?

– Нет, только твой отец.

Телескоп он держал на чердаке и вечно путал созвездия. Он так и не научился определять, где находится Орион, а где Большая Медведица. Труднее всего ему было примириться с тем, что Большая Медведица ничуть не похожа на большую медведицу, но все–таки это лучше, чем сидеть в тюрьме за угнанную машину.

Он много работал и всю получку отдавал жене, та же при каждом удобном случае укладывалась в постель с почтальоном. Такое существование трудно назвать жизнью, но путаница с Большой Медведицей придавала ей толику связности и смысла. Вопрос «Как это может быть, чтобы Большая Медведица не была похожа на большую медведицу?» примирял его с действительностью.

Но все это в далеком будущем, а сейчас передо мной стоял бескроватный пацан и выкладывал подробности.

Круто изменив тему разговора, я привел свой план в действие и спросил, не отдал ли он кому–нибудь свое ружье 22–го калибра.

– Нет, – ответил пацан, слегка обалдев от такого резкого перехода. – Причем тут ружье? Что мне теперь делать? Я ж заработаю пневмонию в этом гараже.

Я с трудом, но все–таки скрыл ужас, мгновенно накативший на меня, когда он произнес слово «пневмония».

– Не заработаешь, – сказал я.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

– У меня есть матрас.

Он внимательно на меня посмотрел.

– У меня тоже есть матрас, – сказал пацан. – Только предки не дают постелить его в гараже.

Отлично! – подумал я: план становился реальностью.

– У меня есть запасной матрас, – сказал я, нажимая на слово «запасной». Фраза произвела на мальчика впечатление, но он понимал, что за ней скрывается ловушка. И ждал.

Я тонко и осторожно доводил до его ума нужную мысль, работая английским языком, словно нейрохирург, разделяющий скальпелем нервные волокна.

– Я меняю свой матрас на твое ружье.

Выражение лица ясно показывало, что идея не пришлась пацану по душе. Он достал из кармана перекрученный горбатый чинарик. Вид у окурка был такой, словно его выудили из романа Гюго.

Еще до того, как пацан успел закурить, я сказал:

– Где–то я недавно читал, что в этом году обещают ……………… очень …………….. холодную ………………. зиму. – Я тянул ключевые слова до тех пор, пока они не стали длинными, как декабрь.

– Блядство, – сказал пацан.

Так мне досталось ружье, и оно же привело меня потом к фатальной ошибке, когда вместо гамбургера я купил коробку с патронами.

Если бы родители не выгнали мальчишку в гараж, я никогда бы не поменял свой матрас на его ружье. Если бы они отправили его в гараж, но дали с собой матрас, ружье бы мне тоже не досталось. Я получил его в октябре 1947 года, когда послушная времени природа только готовилась закрыть на зиму пруд.

Все изменилось, когда над прудом подул дождливый ветер – первый вестник осенних штормов, но сейчас до них еще далеко.

Это в будущем.

В настоящем я смотрю, как груженая мебелью машина с громким рычанием ползет по дороге, почему–то не приближаясь ко мне ни на сантиметр.

Этот мираж не желает отвечать за реальность. Он стоит на месте и насмехается над всем, что происходит в действительности. Я хочу превратить мираж в настоящее, но он сопротивляется. Он не становится ближе.

Эти люди и их грузовик застряли в прошлом, словно детский рисунок в четвертом измерении. Я хочу, чтобы они приехали, но они не едут, и меня перебрасывает в будущее – в ноябрь 1948 года, когда 17 февраля и яблоневый сад уже стали историей. Суд признал меня невиновным в преступной небрежности при обращении с огнестрельным оружием.

Многим хотелось, чтобы я отправился в колонию, но меня оправдали. Разразившийся скандал вынудил нас уехать, и я живу теперь в другом городе, где никто не знает о том, что произошло в февральском саду.

Я хожу в школу.

Я учусь в седьмом классе, мы проходим американскую революцию, но американская революция нисколько меня не интересует. Меня интересует все, что хоть как–то связано с гамбургерами.

Почему–то я уверен, что только абсолютное знание о гамбургерах может спасти мою душу. Если бы в тот февральский день вместо патронов я купил гамбургер, все было бы иначе, а значит, теперь я просто обязан знать о гамбургерах все.

Я хожу в библиотеки и, поливая книги интеллектуальным кетчупом, добываю из них информацию о гамбургерах.

Жажда гамбургерных знаний поразительным образом приобщает меня к чтению. Одна из учительниц не на шутку встревожена. Она звонит матери и долго выясняет, в чем причина моего столь гигантского интеллектуального прорыва.

Мать говорит, что я просто люблю читать.

Учительницу это не удовлетворяет.

Она просит меня остаться после уроков. Учительнице не дает покоя мои так сильно выросшие способности.

– Ты слишком много читаешь, – говорит она. – Зачем?

– Люблю читать, – отвечаю я.

– Этого недостаточно, – говорит учительница, сверкая глазами. Все это мне не нравится.

– Я разговаривала с твоей матерью. Она сказала мне то же самое, – говорит учительница. – Но неужели ты думаешь, я поверю?

Предыдущая моя училка была помешана на дисциплине и могла, особо не раздумывая, ударить ученика, но эта прямо у меня на глазах превращается в опасного врага.

– Что здесь плохого? – спрашиваю я. – Мне просто нравится читать.

– Что ты себе думаешь? – кричит учительница так громко, что появляется испуганный завуч и уводит ее к себе в кабинет переживать истерику.

За нервным срывом последовал восстановительный период, месяц на больничном, полный покой и перевод в другую школу. После серии замен в классе, наконец, появилась новая учительница, которой нет дела до того, зачем я так много читаю, и я могу спокойно продолжать свои исследования гамбургеров в надежде достичь просветления через абсолютное знание об их происхождении, повадках и основах функционирования.

Оглядываясь сейчас назад, я понимаю, что гамбургеры были для меня чем–то вроде ментальной терапии, иначе я бы просто сошел с ума – происшествие в яблоневом саду не относится к разряду событий, способных воспитать в детях позитивное отношение к жизни. Вызов был брошен самой сути моей натуры, и я ухватился за гамбургер, как за первую линию обороны.

Достаточно взрослая наружность – мне было тогда тринадцать лет, но, слишком высокий для своего возраста, я вполне мог сойти за пятнадцатилетнего – позволяла мне прикидываться корреспондентом школьной газеты, которому нужно написать статью о гамбургерах.

Легенда давала доступ почти ко всем поварам городка, в который нам пришлось переехать. Под предлогом интервью я расспрашивал их о работе, неизменно сводя разговор к гамбургерам. С чего бы ни начиналось интервью, заканчивалось оно всегда гамбургерами.

Юный талантливый репортер школьной газеты (я):Когда вы приготовили свой первый гамбургер?

Повар–мексиканец лет примерно сорока, слегка потрепанный:Вы имеете в виду, как профессионал?

Репортер:Да, как профессионал, но можно и как любитель.

Повар–мексиканец:Дайте вспомнить. Я был еще совсем мал, когда жарил свой первый гамбургер.

Репортер:Где это происходило?

Повар–мексиканец:В Альбукерке.

Репортер:Сколько вам было лет?

Повар–мексиканец:Десять.

Репортер:Вам нравилось это занятие?

Повар–мексиканец:Простите, не понял?

Репортер:Испытывали ли вы душевный подъем, когда жарили свой первый гамбургер?

Повар–мексиканец:О чем вы собираетесь писать статью?

Репортер:О поварах нашего города.

Повар–мексиканец:Вы слишком много спрашиваете о гамбургерах.

Репортер:Вы ведь часто готовите гамбургеры, не правда ли?

Повар–мексиканец:Да, но я готовлю и другие блюда тоже. Почему вы не спрашиваете о горячих сэндвичах с сыром?

Репортер:Позвольте мне сначала закончить с гамбургерами. Затем мы перейдем к другим блюдам – в том числе, и к горячим сэндвичам с сыром или к чили.

Повар–мексиканец:У меня еще ни разу не брали интервью. Я бы с удовольствием поговорил о чили.

Репортер:Не волнуйтесь. Мы обязательно поговорим о чили. Я ни минуты не сомневаюсь, что моим читателям будет интересно узнать как можно больше о чили, но сперва нужно закончить с гамбургерами. Значит, тот гамбургер, который вы приготовили в десятилетнем возрасте, был любительским?

Повар–мексиканец:Кажется, да. Мне не платили за него денег.

Репортер:А когда вы приготовили свой первый профессиональный гамбургер?

Повар–мексиканец:Вы имеете в виду, когда мне впервые заплатили за гамбургер?

Репортер:Да.

Повар–мексиканец:Это была моя первая работа. 1927 год, Денвер. Я приехал помогать дяде в гараже, но мне не нравилось возиться с машинами, а у двоюродного брата было маленькое кафе рядом с автовокзалом; я стал работать у него на кухне, и скоро получил отдельную смену.

Мне тогда было семнадцать лет.

С тех пор я повар, но я умею готовить много других блюд, а не только гамбургеры. Например…

Репортер:Давайте сначала закончим с гамбургерами, а потом перейдем к другим блюдам. Можете ли вы рассказать о каких–то интересных случаях, связанных с приготовлением гамбургеров?

Повар–мексиканец (не понимая, что от него хотят):Какие могут быть случаи с гамбургерами? Бросаешь котлету на гриль и жаришь. Потом переворачиваешь и кладешь на хлеб. Вот вам и гамбургер. Что еще с ним можно делать? Ничего особенного.

Репортер:Какое максимальное количество гамбургеров вы когда–либо готовили за день?

Повар–мексиканец:За всю свою жизнь я пересчитал много вещей, но ни разу не считал гамбургеры. Люди заказывают, я жарю. Остальное меня не касается. То есть, бывают дни, когда особенно много работы, а значит и гамбургеров тоже много, но я никогда их не считал. Мне даже в голову не приходило считать гамбургеры. Да и зачем?

Репортер (невозмутимо):Приходилось ли вам готовить гамбургер для какой–либо знаменитости?

Повар–мексиканец:Как называется ваша газета?

Репортер:«Вечерняя газета средней школы города Джонсона». У нас солидный тираж. Многие читают нашу газету вместо «Джонсон–Геральд».

Повар–мексиканец:Ваших читателей действительно так сильно интересуют гамбургеры? Я могу рассказать много интересного – например, как во время войны работал поваром в Тихом океане. Однажды на Кваджелине [9]9
  Кваджелин – остров в Тихом океане.


[Закрыть]
я готовил завтрак, и в этот момент японский бомбардировщик…

Репортер (перебивая):Это, безусловно, очень интересно, но давайте, прежде чем перейти к другой теме, закончим с гамбургерами. Я понимаю, что для вас, как профессионала, разговор о гамбургерах не представляет особого интереса, но мои читатели по–настоящему увлечены гамбургерами. Редактор советовал расспросить вас как можно подробнее именно о гамбургерах. Наши читатели постоянно едят гамбургеры. Некоторые даже по три или четыре штуки в день.

Повар–мексиканец (изумленно):Так много?

Репортер:В своей статье я обязательно упомяну ваш ресторан, и это привлечет к нему новых посетителей. Я не удивлюсь, если заведение прославится на весь город. Кто знает. Благодаря интервью вы, возможно, станете совладельцем.

Повар–мексиканец:Вы правильно записали мою фамилию?

Репортер:Г–О-М–Е-С.

Повар–мексиканец:Правильно. Что вам еще рассказать о гамбургерах? Черт побери! Если людям интересно читать про гамбургеры, то какого черта я буду им мешать?

Репортер:Бывало ли вам грустно, когда вы готовили гамбургер?

Повар–мексиканец:Только если я спускал все деньги на какую–нибудь девчонку, или если девчонка меня бросала. Тогда мне бывает грустно, даже если я пеку оладьи. Все зло в этом мире от баб. Им от тебя нужны только деньги – но я все же надеюсь найти себе хорошую подружку. Временами – да, я сильно переживаю из–за баб, и мне бывает грустно, когда я готовлю – гамбургеры тоже.

Я сейчас встречаюсь с одной косметичкой. Ей только и надо, чтобы я водил ее по модным кабакам и ночным клубам. Из–за этих забегаловок приходится работать в две смены – здесь она не согласится есть никогда в жизни.

Как–то я спросил: хочешь поужинать у меня в ресторане? Конечно, я в тот день не работал. Это была не моя смена, но она сказала: «Ты что, смеешься?» За три следующих часа в модном кабаке она слопала столько креветок, что назавтра я пошел закладывать часы. Тут она не станет есть, даже если на земле больше вообще не останется ресторанов.

Я делал вид, что фиксирую в блокноте подробности интимной жизни, о которых с таким увлечением рассказывал повар–мексиканец, но никаких записей на страницах не было. Там возникали лишь непонятные символы и бессмысленные аббревиатуры. Толку от них было ни на грош, но стоило повару произнести слово «гамбургер», как абракадабра превращалась в строчки – четкие и ясные, словно лучи прожекторов.

Репортер (которому надоело слушать скучную трагедию жизни повара. Он был далеко не красавец. Женщин мог заинтересовать разве только тем, что работал по шестнадцать часов в день и все деньги тратил на них):Вам приходилось ощущать душевный подъем во время приготовления гамбургера?

Повар–мексиканец:Если это последний гамбургер за смену, и если после работы я иду на свидание – я всегда ощущаю душевный подъем, потому что на сегодня всё, и меня ждет девчонка.

Я ловко завершил интервью, оставив нетронутым завтрак на Кваджелине во время войны и японских бомбардировщиков, чили тоже пришлось остывать в одиночестве. Когда я был уже в дверях, повару вдруг пришла в голову вторая по счету мысль, касавшаяся этого интервью:

– Когда выйдет статья?

– Скоро, – ответил я.

– Вы уверены, что людей так интересуют гамбургеры? – спросил он.

– Это последний крик моды, – ответил я.

– А я и не знал, – сказал повар.

– Вот напечатаем про гамбургеры, – пообещал я, – и вы прославитесь.

– Из–за гамбургеров?

– Про Чарльза Линдберга тоже никто не знал, пока он не перелетел через Атлантику.

– Ну, – сказал повар, – это же совсем другое дело.

– Разница невелика, – возразил я. – Подумайте сами.

– Хорошо, – согласился повар, – подумаю, но я все равно не понимаю, какое отношение имеют гамбургеры к Чарльзу Линдбергу. Не вижу ничего общего.

– Посмотрим с другой стороны, – сказал я, поспешно ретируясь к двери. – Когда Линдберг летел через океан, он брал с собой сэндвичи, так?

– Наверное, – согласился повар, – кажется, я что–то такое припоминаю.

– И ни одного гамбургера, – сказал я. – Только сэндвичи с сыром.

– С сыром? – переспросил повар.

– Ни одного гамбургера. – Я с серьезным видом покачал головой. – Все могло обернуться иначе, если бы он взял с собой гамбургеры.

– Но это же невозможно, – объявил повар–мексиканец. – Гамбургеры бы просто остыли, а горячие гамбургеры гораздо вкуснее холодных.

– Если бы Чарльз Линдберг, – объяснил я, – взял с собой в «Дух Сент–Луиса» холодные гамбургеры, он стал бы знаменит благодаря холодным гамбургерам, а не полету над Атлантикой, понятно, да?

И прежде чем повар успел что–либо на это сказать, я захлопнул за собой дверь кафе. Подозреваю, что с какой бы девушкой он ни встречался в тот вечер, и сколько бы креветок она ни съела, настроение у него было хорошим.

В поисках гамбургерного сатори [10]10
  Сатори – в дзэн–буддизме внутреннее внечувственное и внерациональное знание.


[Закрыть]
я взял интервью у двух дюжин поваров. Я разыскивал на рынке мясников и расспрашивал о разновидностях фарша для гамбургеров, а также о личных ощущениях, воспоминаниях, необычных случаях – обо всем, что связано с гамбургерами.

Я шел в пекарню, где готовили для гамбургеров булки, и брал интервью у работников в надежде узнать все секреты гамбургерных булок и послушать истории, с ними происходившие.

Старый пекарь, у которого шалило сердце, признался, что перед тем, как сунуть гамбургерные булки в печь, он всегда читает молитву. Я спросил, молится ли он, когда вытаскивает их из печи. Пекарь сказал: нет.

Я жаждал невероятных историй о гамбургерных булках!

Сверху и донизу, во всех углах я выискивал гамбургерную информацию.

Я выловил на улице в общей сложности не меньше пятидесяти случайных жертв и потребовал от них рассказов про съеденные гамбургеры. Мне нужны были экзотические гамбургерные происшествия. Я записывал гамбургерные анекдоты и смешные байки из жизни гамбургеров.

Я не боялся гамбургерных ужасов.

Я собрал целую картотеку гамбургерных отравлений. Одна женщина рассказала, как однажды после съеденного гамбургера ей стало так плохо, что ее вырвало прямо на парадное крыльцо.

Охота за гамбургерными легендами не знала преград.

Я выискивал гамбургерные ссылки в Библии. Я был уверен, что непременно найду скрытые для других намеки на гамбургеры в «Откровении Иоанна Богослова». Может, это четыре всадника Апокалипсиса?

Дни и ночи моей жизни заполняли одни только гамбургерные изыскания – месяц за месяцем с того дня, когда мы уехали от 17–го февраля и от яблоневого сада.

Ну что ж, грузовик с мебелью застрял в прошлом подобно поздравительной открытке, посланной на адрес призрака, тоже ставшего прошлым. И только я могу вызволить их оттуда и доставить по назначению – на берег пруда.

Они теперь в ста ярдах, и нужно лишь дать им спокойно доехать до места, где я сейчас сижу.

Но почему–то мне не хочется, чтобы треть века назад эти люди останавливались у пруда, выгружали из машины свою мебель и садились ловить рыбу.

Сейчас их уже наверняка нет в живых.

В то время им было под сорок – оба высокие, грузные, и очень похоже, их ждала смерть от инфаркта в пятьдесят с небольшим два десятилетия назад.

Для будущих пятидесятилетних инфарктников они выглядели вполне подходяще.

Сначала умер он, потом она, или наоборот: таким должен быть их конец, если не считать слов, что я пишу сейчас, пытаясь рассказать вам странную и трудную историю, которая становится только труднее оттого, что я до сих пор ищу в ней хоть какой–то смысл, какой угодно ответ на вопросы собственной жизни, но чем ближе я подхожу к смерти, тем дальше и дальше уходят от меня ответы.

Мысленно я вижу две большие могилы, затерянные в неизвестности, и никакой рыболовной мебели вокруг – нигде, насколько хватает глаз.

Для них теперь все кончено: нет больше грузовика, нет друг друга, и нет дивана на берегу пруда, где они сидели и ловили в темноте рыбу, довольствуясь светом трех электрических ламп, переделанных в керосиновые, да еще огня в маленькой дровяной плите без трубы, потому что зачем труба, если нет ни крыши, ни дома, ни комнаты, один только воздух, пруд и полная гармония мыслей.

Вместе с движущимся против реальности грузовиком я оставлю их ненадолго в прошлом. Они едут к пруду слишком медленно, но не знают об этом, потому что умерли много лет назад.

Они подождут – два американских чудака, застывшие в рамке черно–белого зернистого заката – тридцать два года назад:

 
Чтоб ветер не унес все это прочь
Пыль… в Америке… пыль
 

Дэвид не любил стрелять на свалке. Говорил, что это скучно. Мой тайный друг был старше меня на два года. В школе я считался почти изгоем – из–за очевидных признаков нищеты и странностей характера, которым одноклассники не находили объяснений. Сам же я был уверен, что обязан своей репутацией тому, как совершенно безбоязненно ходил в гости к жившему у пруда старику.

Нелепая слава накладывала свои ограничения.

Никогда дети не назовут самым популярным в классе того, кто не боится старика с одним легким, живущего в хижине из упаковочных ящиков на берегу безымянного пруда.

Но я неплохо соображал и учился на класс старше, чем полагалось по возрасту.

Мы с Дэвидом проводили вместе довольно много времени, но об этом никто не знал. Я не был принят в его компанию. Меня не звали на вечеринки, которые он устраивал, да и просто в гости. Наши встречи мы держали в тайне.

Дэвид был невероятно популярен: знаменитый школьный спортсмен и президент класса. Он неизменно шел первым во всех рейтингах. Учился только на пятерки.

Высокий, стройный, светловолосый – девчонки сходили по нему с ума. Родители благословляли землю, по которой он ступал. Из передряг, в которых наверняка бы запутался любой другой мальчишка, Дэвид выходил с честью и славой. Ему везло. Перед ним открывалось блестящее будущее.

Я играл в его жизни особую, но скрытую от других роль.

Дэвиду нравились тайные тропы моего воображения.

Он делился со мной тем, в чем никогда бы не признался другим. Говорил, что далеко не так силен и уверен в себе, как считают окружающие, и что временами его мучает страх, но он сам не понимает, чего боится.

– Мне страшно, но я не знаю почему, – сказал он однажды. – Это здорово действует на нервы. Иногда кажется: вот, я совсем близко, еще немного – и можно будет понять, что же это такое, но в тот момент, когда я его почти вижу, это что–то расплывается, и я остаюсь один.

Он был лучшим танцором во всей школе, а на вечеринках пел «Голубую луну» [11]11
  «Голубая Луна» – популярная лирическая песня, сочиненная композитором Ричардом Роджерсом (1902–1979) и поэтом Ларри Хартом (1895–1943). Позже ее пел Элвис Пресли.


[Закрыть]
заставляя девичьи сердца замирать и трепетать, как восторженные котята.

Дэвид дружил с девочкой – капитаном болельщиков и президентом школьного драмкружка, где ей доставались первые роли во всех спектаклях. По любым стандартам подружку Дэвида можно было считать самой красивой девочкой в школе.

Я восхищался ею издалека, твердо веря, что она даже не подозревает о нашем с ней существовании в пределах одной планеты. Их роман был главной школьной сенсацией, но Дэвид никогда не говорил об этом со мной.

Мы встречались часто, но почти всегда случайно. Виделись два–три раза в неделю, но очень редко договаривались об этом заранее.

Так получалось.

В тот день, когда вместо гамбургера я купил патроны, мы столкнулись с Дэвидом у стояка для велосипедов.

Естественно, он был один. Я заметил издалека, как он разговаривал с другими ребятами, но к тому времени, когда подошел ближе, он уже покинул их общество.

Как обычно, мы оказались только вдвоем.

– Привет, – сказал он. – Поехали кататься.

У него был отличный велосипед. Спицы и цепь сверкали, словно серебряные. Мой покрывали грязь и ржавчина. Краска на его велосипеде выглядела, как новенькая. На моем – едва угадывалась.

Он поехал вперед, и скоро мы оказались на улице, где не жил почти никто из школьных знакомых, и мало кто ездил на велосипедах. Такая внешкольная зона.

Сначала мы двигались молча, потом Дэвид заговорил. Обычно я оставлял за ним право начать разговор. В нашей дружбе он был королем, а я – его подданным. Я не возражал. У меня было о чем подумать. Несмотря на то, что все вокруг считали Дэвида идеальным воплощением нормальности, мне он виделся почти таким же странным, как и я сам.

Наконец он заговорил:

– Вчера опять снилось.

– Ты его видел? – спросил я.

– Нет, уже почти разглядел, но эта чертова штука исчезла, а я проснулся – очень странно и неприятно. И так целую неделю, – сказал он. – Хоть бы раз посмотреть. Больше ничего не нужно.

– Увидишь когда–нибудь, – сказал я.

– Надеюсь, – согласился он.

Мы проехали мимо кошки.

Она не обратила на нас внимания.

Здоровенная серая кошка с огромными зелеными глазами. Как два озера.

– Я купил патроны для ружья, – сказал я. – Поехали завтра стрелять.

– Только не на свалку, – сказал Дэвид.

– В сад, – предложил я, – по гнилым яблокам.

– Нормально, – согласился он. – После этих снов мне так фигово, что самое время стрелять по яблокам.

Он улыбнулся.

– Точно, лупить по гнилым яблокам и поднимать настроение.

– Лучше, чем ничего, – согласился я.

Мы проехали еще один квартал и встретили еще одну кошку. Она оказалась гораздо меньше первой, но тоже серая. На самом деле, новая кошка была точной копией предыдущей во всем, не считая размера – с такими же огромными глазами–озерами.

– Видел кошку? – спросил я.

– Ага, – сказал Дэвид. Я знал, какой будет его следующая фраза, но решил подождать, пока он ее не произнесет.

– Похожа на ту другую, только меньше, – сказал Дэвид.

Точно такими словами, как я и предполагал.

– Может, они родственники, – сказал я.

– Ага, наверное, – согласился Дэвид. – Большая кошка – мать, а маленькая – дочка.

– Вполне возможно, – сказал я.

– Почему–то эти кошки напомнили мне людей, которые летом возили к пруду мебель, – проговорил он. – Помнишь, ты мне показывал?

– Ага.

– Очень странные люди. Только непонятно, при чем здесь кошки, – добавил Дэвид.

Мне тоже было непонятно.

Я расположил обеих кошек у себя в голове, но так и не смог разобраться, почему они заставили Дэвида вспомнить пруд и рыболовов с мебелью. Глаза кошек походили на озера, или на пруды – но дальше этого дело не шло.

– Ты тогда их хорошо изучил, – сказал Дэвид. – Не знаешь, зачем они таскали с собой мебель?

– Наверное, чтобы удобнее ловить рыбу, – ответил я.

– Они приезжали каждый день, так? – спросил он. – Что они потом делали с рыбой? Нет, они, конечно, здоровые, но столько рыбы съесть все равно невозможно. В тот день – помнишь – эти люди поймали штук тридцать и все увезли с собой. Не съедали же они каждую ночь по тридцать рыб. Получается пятнадцать штук на брата.

То, о чем говорил сейчас Дэвид, никогда раньше не приходило мне в голову. Что эти люди делали с рыбой? – ведь они увозили с собой весь улов. Все, вплоть до самых маленьких плотвичек. Они цепляли рыб на длинную леску и привязывали ее к воткнутому в землю железнодорожному костылю. У них имелся специальный тяжелый молоток, чтобы вбивать костыль в берег.

Это входило в их ритуал.

Получается, за неделю они съедали не меньше, чем по 105 рыб каждый – при этом попадались большие сомы, а иногда и пятифунтовые окуни.

Эти люди готовили себе у пруда ужин на дровяной кухонной плите без трубы – зачем труба, если в кухне нет потолка.

Крутя сейчас педали, я вспомнил, что они ели на ужин все что угодно, только не рыбу. Они жарили гамбургеры, свиные котлеты, печенку с луком, картошку разных видов; иногда женщина пекла кукурузные лепешки, один раз даже пирог, но я ни разу не видел, чтобы она жарила или варила рыбу.

Каждая пойманная рыбина насаживалась на леску, привязывалась к железнодорожному костылю и возвращалась на время в пруд.

Что они делали с рыбой?

Может, съедали на завтрак?

Получается пятнадцать рыбин на человека на завтрак или на обед, но даже если они делили ежедневный улов между завтраком и обедом, получалось по семь штук на человека за один раз. Вряд ли кто–то способен съесть такую прорву рыбы.

Может, они раздавали ее друзьям. Я отмел это предположение, поскольку рыболовы не походили на людей, у которых вообще есть друзья. Стоп, это не совсем верно. Я вспомнил, как они говорили о каких–то своих давних и потерянных друзьях; но нельзя же отдавать свежую рыбу тому, кого не видел много лет.

Если они кормили рыбой кота, то это был лев, а не кот. Но и на любителей кошек они тоже не походили.

С подачи Дэвида на меня, как гром среди ясного неба или, точнее, среди дождливых февральских сумерек, свалилась новая загадка и новый взгляд на людей пруда.

Что, черт возьми, они делали с рыбой? Теперь этого уже не узнать: зима и плохая погода закрыли пруд еще в октябре.

Так родилась эта тайна, и тайной она останется навсегда, потому что я никогда их больше не видел.

Между тем, Дэвиду наскучила тема «много рыбы и мало едоков», и он заговорил о другом.

– Так когда мы пойдем стрелять по гнилым яблокам?

Дело было в пятницу.

Завтра суббота: не нужно идти в школу.

– Давай завтра, – предложил я.

– Отлично, может, забуду об этих дурацких снах, – согласился Дэвид. – Почему–то ужасно хочется посмотреть, как оно выглядит. Я его почти вижу, но очень размыто.

– Постреляешь по яблокам и забудешь, – сказал я, старательно вкладывая в слова сочувствие.

– Ага, – сказал Дэвид, но, судя по голосу, он не особо в это верил. – Встречаемся на заправке «Перекресток». Завтра в двенадцать. Сколько у тебя патронов?

– Целая коробка, – ответил я. – Дыроносы.

– Я тоже возьму коробку, – сказал Дэвид. – Тоже дыроносы. Чтобы было одинаково.

Бензоколонка «Перекресток» была нашим обычным местом встреч. Эта занюханная станция принадлежала старику, которого почти не интересовал бензин. Летом он продавал червей проезжавшим мимо рыбакам и шипучку детям.

Как я уже говорил, мы с Дэвидом почти всегда встречались только вдвоем и никого больше не звали. Дружба была тайной.

 
Чтоб ветер не унес все это прочь
Пыль… в Америке… пыль
 

Назавтра я остановился у «Перекрестка» с ружьем и коробкой патронов, которая была бы гамбургером, обладай я хоть каплей везения.

Я приехал первым, и, прислонив велосипед к стене, двинулся к бензоколонке за бутылкой шипучки. Ружье я держал в руке. Мне было всего двенадцать лет, но никто не обратил внимания на мальчишку, стоявшего у дверей заправки с ружьем и бутылкой безалкогольного пива в руках.

Нет нужды говорить о том, как изменилась Америка после 1948 года. Если сейчас у дверей бензоколонки появится мальчишка с ружьем, то через несколько минут туда примчится Национальная Гвардия, и, вполне возможно, у нее будут к тому все основания. Может оказаться, что пацан стоит посреди кучи трупов.

– Зачем ты их убил? – спросят люди, как только пацана разоружат.

– Ненавижу физкультуру, – будет ответ.

– Ты хочешь сказать, что расстрелял этих людей только потому, что тебе не нравятся уроки физкультуры?

– Не только.

– Что значит, не только? Что ты хочешь этим сказать? Убито двенадцать человек.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю