Текст книги "Вавилон. Сокрытая история"
Автор книги: Ребекка Куанг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
Глава 12
Короче говоря, я из трусости не сделал того, что заведомо надлежало сделать, так же как раньше из трусости сделал то, чего делать заведомо не надлежало.
Чарльз Диккенс. Большие надежды
Когда наконец-то Гриффин снова появился, уже давно начался второй триместр. Прошло уже столько месяцев, что Робин перестал ждать записку и мог бы не заметить ее, если бы не сорока, которая тщетно пыталась ее вытащить.
В записке указывалось, что Робин должен прийти к «Крученому корню» на следующий день в половине второго, но Гриффин почти на час опоздал. Когда он наконец пришел, Робина поразил его изможденный вид. Даже несколько шагов по пабу, казалось, его вымотали; сев за стол, он дышал так тяжело, словно только что бегом пересек весь парк. Он явно не менял одежду несколько дней, и стойкий запах привлекал внимание. Гриффин слегка прихрамывал, и Робин замечал бинты под рубашкой каждый раз, когда брат поднимал руку.
Робин не знал, что делать. Он заготовил возмущенную речь, но проглотил слова, увидев, в каком состоянии пребывает брат. Пока Гриффин заказывал пастуший пирог и два стакана эля, Робин сидел молча.
– С учебой все в порядке? – поинтересовался Гриффин.
– Да. Работаю над исследовательским проектом.
– С кем?
Робин потеребил воротник рубашки. Теперь он чувствовал себя глупо, заговорив на эту тему.
– С Чакраварти.
– Здорово. – Принесли эль. Гриффин осушил свой стакан, поставил его и поморщился. – Просто прекрасно.
– Остальные мои однокурсники не так довольны своими проектами.
– Еще бы, – фыркнул Гриффин. – В Вавилоне никогда не дают заниматься тем, что тебе хочется. Только исследованиями, которые наполнят их закрома.
Повисла долгая пауза. Робин смутно чувствовал себя виноватым, хотя и не видел для этого причин, червячок сомнений с каждой секундой все глубже внедрялся в его нутро. Принесли еду. От тарелки поднимался горячий пар, и Гриффин набросился на пирог с волчьи аппетитом, как будто оголодал. Вполне возможно, так оно и было: когда он склонился над тарелкой, на его острые выпирающие ключицы было больно смотреть.
– Скажи… – Робин откашлялся, не зная, как лучше спросить. – Гриффин, у тебя…
– Прости. – Гриффин отложил вилку. – Я просто… Я вернулся в Оксфорд только вчера вечером и жутко устал.
Робин вздохнул.
– Понятно.
– В общем, вот список книг, которые мне нужно получить из библиотеки. – Гриффин сунул руку в карман и вытащил мятый листок. – Арабские тексты будет непросто найти, я записал для тебя названия на латинице, чтобы легче было отыскать нужную полку, но дальше придется тебе действовать самому. Они в Бодлианской библиотеке, а не в Вавилоне, так что можешь не беспокоиться, что кто-нибудь спросит, зачем они тебе.
Робин взял записку.
– И все?
– И все.
– Правда? – Робин больше не мог сдерживаться. Он ожидал от Гриффина черствости, но не этого притворного безразличия. Его сочувствие испарилось, как и терпение, и все обиды, подспудно бурлящие целый год, выплеснулись наружу. – Ты уверен?
Гриффин настороженно покосился на него.
– В чем дело?
– Мы что, так и не поговорим о том, что случилось в прошлый раз? – спросил Робин.
– В прошлый раз?
– Когда сработала тревога. Мы активировали ловушку, активировали оружие…
– Ты же справился.
– Меня подстрелили, – прошипел Робин. – Что там произошло? Кто-то всех подвел, и это точно не я, потому что я находился ровно там, где следовало, а значит, ты ошибался насчет охранной системы…
– Такое случается, – пожал плечами Гриффин. – Хорошо, что никого не поймали…
– Мне прострелили руку.
– Об этом я слышал. – Гриффин уставился на Робина через стол, как будто мог разглядеть его рану под рукавом. – Выглядишь ты вполне здоровым.
– Мне пришлось самому зашивать рану…
– Молодец. Это разумнее, чем идти к университетскому врачу. Ты ведь не пошел к нему?
– Да что с тобой?!
– Говори потише, – сказал Гриффин.
– Говорить потише?
– Не вижу причин на этом застревать. Я совершил ошибку, ты удрал, и больше это не повторится. Мы больше не будем посылать с тобой людей. Теперь ты сам будешь выносить все, что нужно, и…
– Дело не в этом, – снова зашипел Робин. – Ты допустил, чтобы меня ранили. А потом бросил на произвол судьбы.
– Пожалуйста, не преувеличивай. – Гриффин вздохнул. – Несчастные случаи неизбежны. Но ты цел. – Он помолчал, задумавшись, а потом уже спокойнее добавил: – Послушай, если от этого тебе полегчает, на Сент-Олдейтс есть безопасное место, где можно укрыться в случае необходимости. Рядом с церковью есть дверь в подвал, замок выглядит так, будто проржавел и не открывается, но нужно только найти, где установлена пластина, и произнести слова. Дверь ведет в туннель, о котором забыли, когда перестраивали здание…
Робин взмахнул рукой.
– Нет, от этого мне не полегчает.
– В следующий раз все пройдет гораздо лучше, – настаивал Гриффин. – Да, случился промах, и по моей вине, но мы все исправили. Так что успокойся, пока никто не подслушал. – Он снова откинулся на спинку стула. – Так вот. Меня несколько месяцев не было в городе, поэтому я должен знать, что происходит в башне, и ты уж постарайся, пожалуйста.
Робину хотелось его ударить. Он бы и ударил, если бы не боялся привлечь внимание, если бы Гриффин и без того не страдал от боли.
Робин понимал, что ничего не добьется от брата. Как и профессор Ловелл, Гриффин был поразительно упертым; если его что-то не устраивало, он просто не признавал этого, и любая попытка чего-либо от него добиться заканчивалась лишь еще бо́льшим разочарованием. У Робина возникло мимолетное желание просто встать и уйти, хотя бы для того, чтобы посмотреть на выражение лица Гриффина. Но это не принесло бы радости. Если бы Робин обернулся, Гриффин стал бы насмехаться над ним; если бы ушел, то разорвал бы связь с «Гермесом». Поэтому он сделал то, что у него получалось лучше всего, как с отцом, так и с братом: проглотил разочарование и смирился с тем, что Гриффин будет диктовать тему разговора.
– Да ничего особенного не происходит, – сказал он, немного успокоившись. – В последнее время профессора не ездили за границу, да и охранную систему вроде бы не меняли. Ах да, случилось кое-что ужасное. Недавний выпускник, Энтони Риббен…
– Конечно, я знаком с Энтони, – сказал Гриффин и откашлялся. – В смысле, был знаком. Мы однокурсники.
– Так ты слышал? – спросил Робин.
– О чем?
– Что он мертв.
– Что? Нет. – Голос Робина был на удивление безразличным. – То есть я хотел сказать, что был знаком с ним до своего ухода. Так он умер?
– Очевидно, пропал на море, возвращаясь из Вест-Индии, – объяснил Робин.
– Ужасно, – равнодушно произнес Гриффин. – Просто ужасно.
– И только?
– А чего ты от меня ждешь?
– Он же был твоим однокурсником!
– Неприятно тебе говорить, но такое случается время от времени. Путешествия опасны. Раз в несколько лет кто– нибудь пропадает.
– Но это же… Это как-то неправильно. По нему даже не устроили поминальную службу. Все вели себя так, будто ничего не произошло. Это…
Робин умолк. Ему вдруг захотелось расплакаться. Глупо было говорить об этом. И чего он ожидал? Возможно, какого-то подтверждения, что жизнь Энтони что-то значила и его нельзя так просто забыть. Но у Гриффина уж точно не следовало искать утешения.
Гриффин долго молчал. Смотрел в окно, сосредоточенно нахмурившись, словно над чем-то размышлял. Как будто совершенно не слушал, что говорит Робин. Потом он вздернул голову, открыл рот и закрыл и, наконец, все-таки заговорил:
– А знаешь, это неудивительно. Как Вавилон обращается со своими студентами, в особенности иностранными. Для них ты лишь источник дохода. Машина для перевода. И стоит тебе подвести Вавилон, как тебя вышвырнут вон.
– Но он не подвел Вавилон, он погиб.
– Это то же самое. – Гриффин встал и сгреб свое пальто. – В общем, книги мне нужны на этой неделе, я оставлю тебе указания, куда их принести.
– И на этом все? – встрепенувшись, спросил Робин.
Его окатила волна разочарования. Он не понимал, чего хочет от Гриффина, да и способен ли Гриффин это дать, но все равно надеялся на нечто большее.
– Мне надо еще кое-куда, – сказал Гриффин не оборачиваясь. Он уже был на пути к двери. – Следи за окном.
По любым меркам год выдался неудачным.
Что-то словно отравило Оксфорд, лишило университет всего, что дарило Робину радость. Вечера стали холоднее, зачастили дожди. Башня теперь казалась не раем, а тюрьмой. Домашние задания напоминали пытку. Робин и его друзья больше не получали удовольствия от учебы, не ощущали ни волнующей новизны первого года, ни приятного предвкушения от работы с серебром.
Старшекурсники заверяли, что так всегда и бывает, на третьем курсе усталость неизбежна. Но тот год казался особенно плохим и в других отношениях. Во-первых, участились попытки проникнуть в башню. Раньше Вавилон пытались ограбить пару раз в год, и это всегда было из ряда вон выходящее событие, студенты толпились у дверей, чтобы посмотреть, как на этот раз наказала грабителей охранная система профессора Плейфера. Но к февралю кражи стали происходить почти каждую неделю, и студентам надоело смотреть на полицейских, волочащих искалеченных преступников по мостовой.
Башня не только подвергалась атакам воров. На нее постоянно мочились, бросали бутылки с остатками спиртного. Дважды они обнаруживали граффити, написанные за ночь кривыми алыми буквами. «Языки сатаны», – гласила надпись на задней стене; «Серебро дьявола», – написали под окном первого этажа.
Как-то утром Робин с однокурсниками обнаружили перед Вавилоном десятки горожан, собравшихся на лужайке и злобно кричащих на студентов, входящих и выходящих через дверь. Робин с опаской подошел ближе. Толпа пугала, но была не настолько плотной, чтобы не протиснуться сквозь нее. Они готовы были рискнуть, лишь бы не пропустить занятия, и все шло благополучно, пока один здоровяк не шагнул к Виктуар и не начал реветь что-то с грубым и невнятным акцентом северянина.
– Я вас не знаю, – охнула Виктуар. – Не понимаю, что вы…
– Господи!
Рами дернулся вперед, как будто его подстрелили. Виктуар завизжала. У Робина замерло сердце. Он увидел, что это всего лишь яйцо, предназначавшееся Виктуар, но Рами прыгнул, чтобы ее загородить. Виктуар отпрянула, закрыв ладонями лицо, а Рами обнял ее за плечи и проводил к крыльцу.
– Что вы делаете? – закричала Летти.
Бросивший яйцо человек в ответ рявкнул что-то нечленораздельное. Робин поспешно сжал руку Летти и потянул ее через дверь, вслед за Рами с Виктуар.
– Все целы? – спросил он.
Виктуар так сильно дрожала, что едва могла говорить.
– Да, все нормально… Ой, Рами, прости, я достану носовой платок…
– Не беспокойся. – Рами скинул сюртук. – С ним уже ничего не сделаешь. Куплю новый.
В вестибюле студенты и клиенты столпились у стены, глядя на толпу через окна. Робин сразу же подумал, не замешан ли тут «Гермес». Но это вряд ли: кражи Гриффина всегда были тщательно спланированы, и в них использовались гораздо более тонкие методы, чем разъяренная толпа.
– Ты знаешь, в чем дело? – спросил Робин у Кэти О'Нелл.
– Кажется, это работники с мельницы, – ответила Кэти. – Я слышала, Вавилон только что подписал контракт с владельцами мельниц к северу отсюда, и эти люди остались без работы.
– Все эти люди? – спросил Рами. – Лишь из-за нескольких серебряных пластин?
– Ну, уволили несколько сотен рабочих, – пояснил Вималь, услышавший их разговор. – Предполагается, что это чудодейственная словесная пара, которую нашел профессор Плейфер, и доходов от нее хватило для ремонта всего восточного крыла. Так что меня не удивляет, что пластины заменили всех этих рабочих.
– Но ведь это печально, – протянула Кэти. – Что они теперь будут делать?
– В каком смысле? – спросил Робин.
Кэти махнула рукой в сторону окна.
– Как они будут кормить свои семьи?
Робин устыдился, что не подумал об этом.
Наверху, во время занятий по этимологии, профессор Ловелл высказался гораздо резче:
– Не беспокойтесь о них. Обычный сброд. Пьяницы и дебоширы с севера, ничтожества, которые умеют выражать свое мнение, только выкрикивая его на улице. Разумеется, я бы предпочел, чтобы они написали его, но сомневаюсь, что хотя бы половина из них умеет читать.
– Это правда, что они потеряли работу? – спросила Виктуар.
– Конечно. Такого рода работа сейчас в дефиците. Подобные рабочие места давно следовало сократить, нет причин для того, чтобы не механизировать ткачество и прядение. Это необходимый прогресс человечества.
– Но они явно рассержены, – заметил Робин.
– О, они в ярости, – сказал профессор Ловелл. – Сами понимаете, по какой причине. Как серебро изменило нашу страну за последнее десятилетие? Оно невероятно увеличило производительность сельского хозяйства и промышленности. Оно сделало фабрики настолько эффективными, что достаточно четверти от прежнего числа рабочих. Возьмите текстильную промышленность – летающий челнок Кея, водяная рама Аркрайта, прядильный станок Кромптона и ткацкий станок Картрайта – все это стало возможным благодаря обработке серебра. Серебро позволило Британии опередить все остальные страны и лишило работы тысячи людей. И вместо того чтобы пользоваться умом и освоить навыки, которые могут оказаться полезными, они решили поныть у нашего крыльца. Уличные протесты – это не что-то новое, как вы знаете. Это болезнь нашей страны. – Профессор Ловелл внезапно распалился. – Началось с луддитов – нескольких идиотов-рабочих в Ноттингеме, которые решили, что лучше разбить машины, чем приспособиться к прогрессу, и с тех пор это распространилось по всей Англии. По всей стране есть люди, которые хотят нашей смерти. Подобным нападениям подвергается не только Вавилон; напротив, мы еще не видели самых худших проявлений, поскольку нас хорошо охраняют. На севере эти люди устраивают поджоги, забрасывают камнями владельцев зданий, обливают кислотой управляющих фабриками. Они разбивают ткацкие станки в Ланкашире. Наш факультет уже не в первый раз получает угрозы, но впервые они осмелились забраться так далеко на юг, до самого Оксфорда.
– Вы получаете угрозы? – встревожилась Летти.
– Разумеется. С каждым годом все чаще.
– И вас это не беспокоит?
Профессор Ловелл усмехнулся.
– Конечно нет. Глядя на этих людей, я вижу огромную разницу между нами. Я занимаю такое положение, потому что верю в знания и научный прогресс и использую их в своих интересах. А они там, потому что упрямо отказываются двигаться вперед, в будущее. Такие люди меня не пугают. Такие люди вызывают у меня только смех.
– И теперь это затянется на весь год? – еле слышно прошептала Виктуар. – Там, на лужайке?
– Нет, это ненадолго, – заверил ее профессор Ловелл. – К вечеру их разгонят. У этих людей не хватит куража. Они уйдут ближе к закату, как только проголодаются, или разбредутся искать выпивку. А если нет, полиция и охрана их прогонят.
Но профессор Ловелл ошибся. Это была не просто кучка недовольных, и вечером они не исчезли. Утром полиция все-таки очистила от них улицы, но люди вернулись, хотя их стало и меньше. Несколько раз в неделю с десяток мужчин приходили к башне, выкрикивая оскорбления спешащим к ней студентам. Однажды утром пришлось эвакуировать все здание, потому что в кабинет профессора Плейфера доставили посылку, в которой что-то тикало. Это оказались часы, соединенные со взрывчаткой. К счастью, посылка промокла от дождя, и запал испортился.
– И что произойдет, когда дождь перестанет? – спросил Рами.
Ни у кого не было на это обнадеживающего ответа.
В тот же вечер охрану башни удвоили. Почту теперь получали и сортировали два новых клерка в специальном помещении на другом конце Оксфорда. Вход в башню круглосуточно охраняли полисмены. Профессор Плейфер установил над парадной дверью новый комплект серебряных пластин, хотя, как обычно, отказался сообщить, какие словесные пары использовал и каким образом они действуют.
Эти протесты явно нельзя было назвать незначительными. По всей Англии происходили какие-то изменения, последствия которых Робин с друзьями только начинали осознавать. Оксфорд, отстающий от остальных крупных городов Англии примерно на столетие, до сих пор делал вид, что не подвержен переменам. Теперь пертурбации внешнего мира стало невозможно игнорировать. Это касалось не только рабочих с мельниц. Реформы, беспорядки и неравенство стали главными словами десятилетия.
В полной мере последствия так называемой серебряной промышленной революции, как назвал ее Питер Гаскелл всего шесть лет назад, только начинали ощущаться по всей стране. Машины, работающие на серебре, которые Уильям Блейк назвал «сатанинскими мельницами», быстро заменяли кустарный труд, но, вместо того чтобы принести всеобщее процветание, вызвали экономический спад и увеличили разрыв между богатыми и бедными, вскоре ставший темой для романов Дизраэли и Диккенса. Сельское хозяйство пришло в упадок; крестьяне массово переезжали в города, чтобы долгие часы трудиться на фабриках, где они теряли руки, ноги и жизни при ужасных несчастных случаях.
Новый Закон о бедных 1834 года, призванный сократить расходы на помощь бедноте, был по своей сути жестоким и карательным; он лишал финансовой помощи, если заявители не переселялись в работный дом, а работные дома были таковы, что никто не хотел в них жить. Обещанные профессором Ловеллом прогресс и просвещение принесли лишь нищету и страдания; новые рабочие места, которые, по его мнению, должны были занять оставшиеся без работы, так и не появились. Воистину, единственными, кто, похоже, выиграл от серебряной промышленной революции, были богачи и те немногие избранные, кто оказался достаточно хитер или удачлив, чтобы разбогатеть.
Но эти течения были нестабильными. В Англии шестеренки истории вращались быстро. Мир становился все меньше, все более механизированным и неравным, и пока было неясно, чем все закончится и что это будет означать для Вавилона и даже для самой империи.
Однако Робин и его однокурсники поступили так, как всегда поступали студенты, – склонили головы над книгами и сосредоточились исключительно на своих проектах. Протестующие в конце концов исчезли с улиц, когда присланные из Лондона войска посадили главных зачинщиков в Ньюгейт. Студенты перестали задерживать дыхание каждый раз, когда поднимались по ступеням в башню. Они научились мириться с наплывом полиции, а также с тем, что теперь доставка новых книг и корреспонденции занимала вдвое больше времени. Они перестали читать редакционные статьи в «Оксфордской хронике» – новоиспеченном радикальном издании, выступавшем за реформы, которое, казалось, вознамерилось подорвать их репутацию.
И все же они не могли не замечать газетных заголовков, вопящих на всех перекрестках по пути к башне:
Вавилон – угроза национальной экономике?
Из-за пластин люди оказались в работных домах.
Скажи нет серебру!
Все это было огорчительно, но, по правде говоря, Робин спокойно мирился с беспорядками, пока мог не обращать на них внимания.
Однажды дождливым вечером по пути на ужин домой к профессору Ловеллу Робин увидел семью, сидящую на углу Вудсток-роуд с оловянными кружками для милостыни. Нищие были обычным явлением на окраинах Оксфорда, но целые семьи встречались редко. Двое маленьких детей помахали ему, когда он подошел, и при виде их бледных, мокрых от дождя лиц он ощутил укол вины, остановился и достал из кармана несколько пенни.
– Спасибо, – промямлил отец семейства. – Да благословит вас Господь.
У мужчины отросла борода, а одежда изрядно потрепалась, но Робин все равно узнал его – это был, без сомнения, один из тех, кто несколько недель назад кричал в его адрес ругательства по дороге в башню. Их взгляды встретились. Мужчина открыл рот, собираясь заговорить, но Робин ускорил шаг, и все слова потонули в шуме ветра и дождя.
Он не рассказал об этой встрече ни миссис Пайпер, ни профессору Ловеллу. Робину не хотелось даже думать об их положении – несмотря на преданность делу революции, приверженность идее равенства и помощи тем, кто не имеет средств к существованию, он никогда не жил в настоящей бедности. Он видел тяжелые времена в Кантоне, но никогда не задумывался, откуда возьмется следующий обед или где придется спать ночью. Он никогда не задавался вопросом, что сделать, чтобы семья не умерла с голода. Хотя он и отождествлял себя с бедным сиротой Оливером Твистом, при всей жалости к себе, факт оставался фактом: ступив на землю Англии, он ни разу не ложился спать голодным.
В тот вечер он ужинал, улыбаясь в ответ на комплименты миссис Пайпер, и выпил бутылку вина вместе с профессором Ловеллом. Обратно он пошел другим путем. В следующем месяце он забыл пойти в обход, но это уже не имело значения – семья пропала.
Надвигающиеся экзамены превратили плохой год в ужасный. Ученики Вавилона сдавали два тура экзаменов: один – в конце третьего курса, другой – на четвертом. Четвертые курсы сдавали экзамены в середине второго триместра, а третьи – до начала третьего триместра. В результате после зимних каникул настроение в башне совершенно поменялось. В библиотеках и учебных аудиториях в любое время суток толпились нервные четверокурсники, которые вздрагивали при каждом вздохе и готовы были убить, если кто-нибудь осмеливался что-то шепнуть.
По традиции в конце экзаменационной сессии Вавилон публично объявлял оценки четверокурсников. В пятницу, в полдень, в башне трижды прозвонил колокол. Все повскакивали с мест и поспешили вниз, в вестибюль, откуда выпроваживали клиентов. Профессор Плейфер стоял на столе в центре зала. Он был в парадной мантии с пурпурной каймой и держал в руках свиток, подобные которому Робин видел только в средне– вековых рукописях. Когда из башни выгнали всех посторонних, профессор Плейфер откашлялся и произнес:
– Следующие ученики сдали квалификационные экзамены с отличием. Мэтью Хаундслоу…
Кто-то в задних рядах громко вскрикнул.
– Адам Мурхед.
Студент спереди плюхнулся на пол прямо посреди вестибюля, прижав ладони к губам.
– Это бесчеловечно, – прошептал Рами.
– Страшно жестоко, – согласился Робин.
Однако он не мог отвести взгляда от происходящего. Он пока не был готов к экзаменам, но они уже близились, и сердце стучало от ужаса. Хотя, несмотря на весь ужас, это было захватывающее зрелище – узнать, кто показал себя гением.
Дипломы с отличием получили только Мэтью и Адам. Профессор Плейфер объявил, что Джеймс Фейрфилд получает поощрение, а Люк Маккаффи сдал экзамен. Затем он добавил мрачным тоном:
– Следующий кандидат не сдал квалификационные экзамены, не будет приглашен в Королевский институт перевода для прохождения аспирантуры и не получит диплом: Филип Райт.
Райт специализировался на французском и немецком и сидел рядом с Робином во время университетского ужина на первом курсе. За эти годы он отощал и выглядел изможденным. Он был из тех студентов, которые постоянно таскались по библиотеке, взирая на стопку книг на столе со смесью паники и недоумения, и выглядели так, будто несколько дней не мылись и не брились.
– Вам предложили стипендию, – сказал профессор Плейфер. – И больше удобств, чем было полезно для вас. Теперь пришло время признать, что ваше пребывание здесь окончено, мистер Райт.
Райт дернулся, словно хотел подойти к профессору Плейферу, но два выпускника схватили его под руки и оттащили. Он начал умолять, бормотал что-то о неверной интерпретации результатов, что он все объяснит, если ему дадут еще один шанс. Профессор Плейфер бесстрастно стоял, сложив руки за спиной, и делал вид, что не слышит.
– Что случилось? – спросил Робин у Вималя.
– Дал народную этимологию слова вместо истинной. – Вималь с преувеличенной серьезностью покачал головой. – Пытался связать канарскую утку с канарейкой, только они не связаны, они с Канарских островов, которые названы так из-за собак…
Дальнейший ход рассуждений от Робина ускользнул.
Профессор Плейфер вытащил из внутреннего кармана стеклянный пузырек, содержащий, как предположил Робин, кровь Райта, поставил его на стол и растоптал. Осколки брызнули на пол. Райт завыл. Было непонятно, как на него повлияла разбитая склянка: ноги и руки остались целы, крови видно не было, но Райт рухнул на пол, схватившись за живот, как будто его ударили.
– Какой ужас, – потрясенно произнесла Летти.
– Прямо-таки средневековье, – согласилась Виктуар.
Они никогда прежде не видели, к чему приводит провал на экзаменах. И не могли отвести взгляд.
Третий выпускник поспешил на помощь первым двум, и они втроем подняли Райта на ноги, подтащили к входной двери и без всяких церемоний вышвырнули на ступени крыльца. Все смотрели разинув рты. Подобная жуткая традиция, казалось, совершенно не вязалась с современным научным учреждением. И все же выглядела уместной. Оксфорд и Вавилон в частности когда-то были религиозными центрами, и, несмотря на всю утонченность, пронизывающие университетскую жизнь ритуалы по-прежнему основывались на средневековом мистицизме. Оксфорд был христианским и англиканским центром, а это означало кровь, плоть и ужас[58]58
И даже этот экзаменационный ритуал был довольно умеренным по сравнению с тем, как это происходило в конце восемнадцатого века. В те времена четвертые курсы подвергались так называемому испытанию дверью, когда студенты после экзамена выстраивались в очередь, чтобы войти через дверь на следующее утро. Те, кто сдал экзамен, проходили через дверь без проблем; а тех, кто не сдал, охранная система башни считала посторонними и подвергала жестокому наказанию, как любых незваных гостей. В конце концов эту традицию отменили на том основании, что причинение телесных повреждений – несоразмерное наказание за академическую неуспеваемость, хотя профессор Плейфер каждый год выступал за ее возвращение.
[Закрыть].
Дверь захлопнулась. Профессор Плейфер отряхнул мантию, спрыгнул со стола и повернулся к остальным.
– Тут приберутся. – Он просиял. – Удачи на экзаменах. Поздравляю всех.
Два дня спустя Гриффин попросил Робина встретиться с ним в таверне в Иффли, примерно в часе пешком от колледжа. Это оказалось сумрачным и шумным местом. Робин не сразу нашел брата, сидящего в глубине. Чем бы Гриффин ни занимался после их последней встречи, он явно не отъедался: перед ним дымились два пастушьих пирога, один из которых Гриффин пожирал с волчьим аппетитом, не боясь ошпарить язык.
– Что это за место? – спросил Робин.
– Иногда я здесь ужинаю, – ответил Гриффин. – Кормят ужасно, зато обильно, а самое важное, сюда не заходит никто из университета. Слишком близко к… как там называет их Плейфер? К туземцам.
Он выглядел еще хуже – изможденный, со впалыми щеками и такой исхудавший, что торчали острые кости. Он напоминал попавшего в кораблекрушение человека, который проплыл огромное расстояние и едва выжил, хотя, конечно же, не стал бы рассказывать Робину, где был. Висевшее на спинке стула пальто пованивало.
– Ты здоров? – Робин указал на его левую руку. Она была забинтована, и рана явно еще не затянулась, потому что темное пятно на повязке увеличилось в размере, с тех пор как Робин сел.
– А, это. – Гриффин покосился на свою руку. – Это ерунда, просто никак не пройдет.
– Значит, совсем не ерунда.
– Пустое.
– Выглядит паршиво. – Робин усмехнулся, но слова прозвучали печальнее, чем ему хотелось бы. – Наложи швы. Бренди поможет.
– Ха! Нет, я лучше кого-нибудь попрошу. Ладно, позже займусь. – Гриффин закрыл повязку рукавом. – В общем, ты мне понадобишься на следующей неделе. Я пока что не знаю точного времени и даже дня, но дело важное – ожидается огромная партия серебра от «Магниака и Смита», и мы хотим утащить один ящик во время разгрузки. Для этого, конечно, потребуется серьезный отвлекающий маневр. Возможно, тебе придется сложить взрывчатку у себя комнате, чтобы до нее можно было быстро добраться…
Робин вздрогнул.
– Взрывчатку?!
– Я и забыл, как просто тебя напугать. – Гриффин помахал рукой. – Ничего страшного в этом нет, я покажу, как отключить устройство, и если ты все хорошо спланируешь, никто не пострадает…
– Нет, – отрезал Робин. – Нет, с меня хватит. Это безумие, я не стану этого делать.
Гриффин вздернул бровь.
– С чего это вдруг?
– Я только что видел, как изгнали студента…
– А… – Гриффин засмеялся. – И кого же в этом году?
– Райта, – ответил Робин. – Пузырек с его кровью разбили. А его вышвырнули из башни и лишили всего…
– Но с тобой такого не случится, ты слишком способный. Или я отвлекаю тебя от занятий?
– Открыть дверь – это одно, – сказал Робин. – Но установить бомбы – совсем другое.
– Все будет хорошо, доверься мне…
– Нет, не буду, – выпалил Робин. Его сердце бешено колотилось, но было уже слишком поздно молчать. Сейчас или никогда, нельзя вечно держать все в себе. – Я тебе не доверяю. Ты слишком небрежен.
– Небрежен?
– То ты месяцами не появляешься, а когда появляешься, постоянно опаздываешь; твои указания небрежно нацарапаны, и приходится перечитывать их много раз и напрягать мозг, чтобы понять. Охрану Вавилона утроили, но тебя, похоже, не интересует, как ее обойти. И ты до сих пор не объяснил произошедшее в прошлый раз и в чем заключается твой новый способ обойти охрану. Меня ранило в руку, а тебе, похоже, плевать…
– Я же сказал, что сожалею об этом, – устало произнес Гриффин. – Это больше не повторится.
– И почему я должен тебе верить?
– Потому что это очень важная операция. – Гриффин подался вперед. – Она может все изменить, сместить чашу весов…
– Тогда расскажи. Расскажи обо всем. Ничего не получится, если ты вечно будешь держать меня в неведении.
– Слушай, я же рассказал тебе про Сент-Олдейтс, правда? – раздраженно заявил Гриффин. – Ты знаешь, что я не могу рассказать больше. Ты еще новичок, не понимаешь, как рискованно…
– Как рискованно? Это я рискую, я ставлю на кон все свое будущее…
– Забавно, – сказал Гриффин. – А я-то думал, что твое будущее – это общество Гермеса.
– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.
– Да, все вполне ясно, – изогнул губы Гриффин. В этот момент он был очень похож на отца. – Ты слишком боишься свободы. Это тебя сковывает. Ты настолько отождествил себя с колонизаторами, что считаешь любую угрозу для них угрозой для себя. Когда же ты поймешь, что не один из них и никогда им не станешь?
– Хватит увиливать, – отрезал Робин. – Ты вечно увиливаешь. Когда я говорю про свое будущее, то не имею в виду денежную должность. Я говорю о выживании. Так скажи мне, почему это дело такое важное? Почему именно сейчас?
– Робин…
– Ты просишь меня рискнуть жизнью ради чего-то неизвестного, – огрызнулся Робин. – И я лишь прошу назвать мне причину.
Гриффин на мгновение замолчал. Он оглядел зал, побарабанил пальцами по столу, а потом очень тихо произнес:
– Афганистан.
– И что происходит в Афганистане?
– Ты что, не читаешь новости? Британцы собираются включить Афганистан в сферу своего влияния. Но кое-что запланировано, чтобы этого не произошло. Об этом я тебе рассказать не могу…
Робин лишь рассмеялся.
– Афганистан? Серьезно?
– Что тут смешного?
– Это все болтовня, – потрясенно сказал Робин. Что-то треснуло в его сознании. Наверное, иллюзия, что следует восхищаться Гриффином, что «Гермес» – важная организация. – Твой способ ощутить собственную важность, правда? Ведешь себя так, будто у тебя есть рычаги влияния. Я видел людей, которые на самом деле дергают за рычаги, и они совсем не похожи на тебя. Им не нужно бороться за власть. Они не устраивают глупых полуночных ограблений и не подвергают опасности своих младших братьев в безумной попытке получить власть. Она у них уже есть.
