Текст книги "Сахарные барашки"

Автор книги: Пятрас Цвирка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

ТАЙНА

Перевод Р. Рябинина

Стяпукас знал много. Пусть даже Гульбисов Занас и не брал его с собой в лодку, когда отправлялся на остров, он, Стяпукас, все равно знал, что Занас курит там глиняную трубку, набивая ее вишневыми листьями. И пусть дети старосты Матулиса не звали с собой Стяпукаса, когда отправлялись в лес ставить силки на зайцев, – он знал обо всех их затеях. Великое дело эти капканы! Стяпукас знал и о лисьей норе, и о таких вещах знал, о которых никому не скажет ни гугу. Вот все, например, думают, что Шива – калека, а в действительности она – здоровенная лошадь, только у нее под левое копыто, в самое чувствительное место, забит гвоздь. Нарочно забит, чтобы скотина захромала. Как только пришли фашисты, отец сейчас же Шиве гвоздь и вбил. Вот поэтому-то ее солдаты и не взяли. Ведь они на калеке не поедут. Или, скажем, скворечня, та самая, которую дед сколотил из старых ставен. Кому бы могло прийти в голову, что на дне скворечни, под птичьими гнездами, спрятано… Ну, а что спрятано, не вам знать. Ведь не от вас, а от немцев спрятано.

Ой, сколько всего знал Стяпукас! Посули ему медные пуговицы с пиджака, да еще вдобавок коробочку от сапожной мази, да складной нож, да горсть леденцов – все равно Стяпукас не скажет о том, что знает.

Но вот однажды ко множеству тайн мальчика прибавилась еще одна, новая, и, как он позже сообразил, это была самая главная тайна. Сначала он даже и не понимал, что это тайна. Велика важность, что отец ходит на гумно! Да он и раньше ходил – то скотине сена подкинуть, то рожь обмолотить. Только зачем теперь отец стал под полою носить на гумно котелок с супом и краюшку хлеба – это вот было не совсем понятно Стяпукасу. Может быть, для овечки или поросенка? Или курам? Тогда зачем же отец носил ложку, когда ни куры, ни овцы, ни поросенок никогда ложкой не едят? И мало того, что отец носил суп, – Стяпукас видел, как он однажды притащил с гумна тряпку, а она была вся в крови, и мать, испуганно оглянувшись, тотчас же швырнула тряпку в корыто.

– Господи! Вторую рубашку уже изорвала… И все еще идет? – спросила она.

– Нет, немного унялась. На локте совсем затянуло. Сегодня все съел, и глаза уже как-то веселее смотрят. Хотел вставать даже… Только куда ему идти, если он даже языка нашего не понимает?

– Холодно ему ночью. Может, ты бы полушубок ему снес? – озабоченно спросила мать.

– Носил. Нет, не жалуется. Говорит – в сене тепло.

У Стяпукаса даже дыхание захватило, и все-таки он никак не мог понять, о ком шла речь. То ему казалось, что говорят об овечке, то было похоже на то, что речь идет о каком-то новом постояльце, который поселился у них на гумне. А скорее всего это был теленок, тот самый, которого собирались купить у Римджюса… Но откуда же тогда эта тряпка, и почему мать разорвала уже вторую рубашку? Хотя мог же теленок поранить себе копытце, как это раньше случалось с жеребенком?

Стяпукас ломал себе голову, стараясь разгадать эту новую тайну. Несколько раз уже мальчик пытался увязаться за отцом, когда тот собирался на гумно, но отец его не брал:

– Нос отморозишь! Ступай домой!

– Мне не холодно, – подмазывался к отцу Стяпукас, прыгая вокруг него то на одной, то на другой ноге. – Я хочу на теленочка посмотреть.

– Сказано тебе – сиди дома… Ремня захотел?

Ремень был последней гранью, которую Стяпукас не решался переступать. А сегодня, направляясь на гумно, отец снова пригрозил ему ремнем:

– Попробуй только прибежать на гумно! Там, под навесом, тебя давно уже Лепонамаре дожидается…

Лепонамаре была грозой для детей всей деревни, ее именем матери пугали непослушных. Это была высокая, высохшая женщина с красным, словно обваренным лицом. Она не ходила, а всегда бегала вприпрыжку, осеняя крестным знамением дома, деревья, камни. О сумасшедшей рассказывали, что она может до смерти защекотать детей… Поймав как-то на Турвалакском лугу маленького пастушка, она так долго щекотала его, ласкала и целовала, что малыша потом нашли мертвым. Стяпукас не боялся козла, не боялся собак, не боялся даже сома, который жил в Люльском озере, но Лепонамаре он боялся. А если отец сказал, что Лепонамаре сидит под навесом, ему можно верить. Мать – это другое дело. Она постоянно пугала мальчика то цыганами, то крокодилом, который будто бы плавает по Неману, а Стяпукас великолепно знал, что в Немане крокодилы не водятся. Вот отец никогда не пугает Стяпукаса и, значит, без нужды о Лепонамаре говорить не будет… Но почему Лепонамаре сидит под навесом? Может быть, у нее нет дома и никто ей не дает хлеба потому, что она щекочет детей? Но откуда же окровавленные тряпки? А может, Лепонамаре искусали собаки?

Лепонамаре не выходила у Стяпукаса из головы. Даже во сне он видел, как она летела по воздуху, над избами, распустив свои черные-черные лохмотья. И вся она была черная, как ворон… Если теперь Стяпукасу надо было выйти в сумерки на двор, он шел, цепляясь за подол матери. Толки старших о страшных фашистах, клещами вырывающих у людей языки, рассказы о повешенных ими мужиках с Бурбинской пустоши, наконец Лепонамаре – все это приводило мальчика в ужас. Сидя как-то вечером у окна, Стяпукас до того пристально вглядывался в темноту, что ему показалось, будто гумно, где живет Лепонамаре, сдвинулось с места и стало приближаться.

– Мама! – не своим голосом закричал мальчик, кидаясь к матери.

– Что, деточка? Что тебе привиделось? Наверно, задремал и во сне тебе что-нибудь приснилось?.. Иди спать, иди, миленький!

Стяпукас дрожал как осиновый лист. Когда он очнулся, ему стыдно было признаться, что все это только померещилось. Он даже не поел и лег, не дождавшись отца, который с минуты на минуту должен был вернуться со двора. Проснувшись, мальчик приоткрыл глаза. Опасение, что ему непременно приснится Лепонамаре, отогнало от него сон.

Мать сидела в ногах его постели и чинила одежду, а отец, видно только что вернувшийся, сидел у огня.

– Стирала я эту подкладку, терла – одна кровь. Штопаю я ему гимнастерку и думаю: кто тебя там, в дремучем лесу, обошьет? Даже слезы меня прошибли, вот иголки даже не вижу… – говорила мать.

– Как только замерзнет река, говорит – сейчас же по льду проберется на ту сторону. Ему бы только до Каралишского бора дойти, а там уж он своих встретит. Рассказывал мне, как подстрелили его и как он от своих отстал. Я его опять звал в избу. Говорю – выздоровеешь скорее. А он: «Нет-нет, лучше, чтобы никто меня не видел. Не хочу, дескать, добрых людей губить. Если узнают фашисты, что вы меня прячете, в пепел превратят избу вашу и всех вас до самого что ни на есть грудного младенца замучают…»

– Спаси-сохрани, всевышний! – перекрестилась мать и даже перекрестила стены.

– Сосчитал, высыпал в фуражку патроны и говорит: «Рассчитаемся с фашистами, за все свинцом отплатим», – рассказывал отец.

– Может, он дома деток да жену оставил? Я вот и думаю: рубашку сошью ему и портянки теплые дам.

Стяпукас мало понял из разговора родителей, но это уже совсем не походило ни на теленка, ни на Лепонамаре. По всему видно, разговор шел о человеке, о раненом, которого прятали теперь в сене. Представил себе Стяпукас, что человек этот лежит в сене и почему-то он был похож на Стульгисова Виктора, который летом катал его на высоком возу сена. Будто лежит он в сене в полосатом жилете, как тогда лежал Виктор, а в жилете у него много дырочек, пробитых пулями.

Ночью неожиданно ударил морозец, а утром болото затянуло первым блестящим ледком. Стяпукас забыл обо всем на свете: лед, ровный и белый, как парное молоко, стоял в ямах, ложбинках, на лугах. Мельничная плотина уже кишмя кишела детьми, которые то собирались в черную галдящую толпу, то, как горох, разбегались по льду… Издали они действительно казались не больше горошинок. Коньки их блестели на солнце словно язычки пламени.

Отпросился и Стяпукас у матери на речку.

– Иди, только катайся один, не водись со Старостиными детьми. Знаешь, какие они скверные, – все в отца… А отец их за копейку человека продаст! – предупредила мать.

– Я, мамочка, один буду кататься. И только вот с этой стороны речки, у выбоины, – пообещал мальчик.

Привязал Стяпукас к правой ноге конек, к левому башмаку прикрепил гвоздь, для того чтобы лучше отталкиваться, поднял левую ногу и оглянуться не успел, как уже очутился у речки. Хорошо было здесь, за ветром, такой широкий ледяной простор – катайся сколько хочешь! Вначале Стяпукас решил только прокатиться у берега, но потом попробовал и вдоль и поперек, а лед даже не потрескивал. Прошло некоторое время, и тут же вдруг оказались и Старостины дети, прикатившие вниз по реке со стороны мельничной плотины. И так чудесно было кататься, что Стяпукас забыл о предупреждении матери. Да тут и посмотреть было на что: старший сын старосты, Прунце, нацепил себе на обе ноги по настоящему стальному коньку, без деревяшек и веревок, с ремешками. Таких Стяпукас еще никогда не видывал. Раскорячившись, словно жук-плавунец на воде, Прунце носился так быстро, что никто за ним не мог угнаться. Он катался и на одной ноге и на обеих ногах одновременно, не подымая их даже, только легким движением колена изменяя направление бега. Глядя на разинувшего рот Стяпукаса, Прунце закричал:

– Сделай так, как я, и я тебе коньки отдам! – и, пробежав несколько шагов – бац! – повернулся и покатил спиной.

Оба брата Прунце, имевшие тоже по стальному, но только по одному коньку, старались не отставать от старшего и, то приседая, то делая небольшие круги, кричали Стяпукасу:

– Прокатись и ты так, гармошку подарю!

– Да куда ему с его колодкой! Вон гвоздь себе в ботинок загнал, лед только портит, – с презрением отозвался Прунце и высыпал себе в рот горсть гороха из кармана.

Стяпукас стоял в стороне, униженный, пристыженный, и долго смотрел на детей старосты.

– Обмотал себе онучами ноги, как нищий! – стрелой промчавшись мимо, бросил старший.

Стяпукас не выдержал и отрезал:

– А мне отец еще лучше коньки выкует!

– Да твой отец и ковать не умеет! Вот наш выкует все, что только захочешь, – ответил младший.

– А мой отец может дудку из меди выковать и ружье тоже, – не сдавался Стяпукас.

– Попроси своего отца, может быть, он крючок тебе выкует, чтобы нос чистить. Вон какая сопля, целая сосулька висит! – словно кнутом стеганул Стяпукаса Прунце и, пронесясь мимо, так сильно толкнул его, что тот только всплеснул руками и, взмахнув в воздухе своим деревянным коньком, растянулся на льду.

Старостины дети хохотали до упаду. Как только Стяпукас поднялся, забияки толкнули его еще раз. Однако ему кое-как удалось отползти со льда. Мальчик отряхнул снег и сказал:

– А я зато знаю одну вещь… У нас на гумне что-то есть, а вы не знаете. Вот вам! Если бы я вам рассказал, вы бы мне все на свете отдали – и органчик, и коньки, и всех голубей отдали бы, вот вам! А я не скажу!

Старостины дети сразу насторожились. Их одолевало любопытство. Прунце, подкатив к Стяпукасу, спросил его уже совсем другим тоном:

– А что же такое у вас на гумне?

– А вот не скажу!

– Чего же ты разозлился? Хочешь – я сниму коньки, и ты катайся сколько хочешь. Целый час можешь кататься. Только скажи.

– А вот не скажу!

– Не скажешь?

– Не скажу.

– А если я пару желтых голубей тебе дам?

– Все равно не скажу!

– А если книжку с картинками?

– Не скажу!

Прунце носился так быстро, что никто за ним не мог угнаться.

Прунце схватил за руку пытающегося улизнуть Стяпукаса и стал выкручивать ему пальцы. От боли у Стяпукаса даже в глазах потемнело. Только теперь, увидев искаженное злобой лицо Прунце, мальчик понял, что попал в лапы жестокому, беспощадному врагу и никакими мольбами от него не отделаться. Стяпукас понял, что он совершил что-то страшное и непоправимое. Всем своим существом мальчик чувствовал, что он не должен был говорить этого. На короткое мгновение ему представился человек, лежащий на гумне, в сене, потом мужики, повешенные на Бурбинской пустоши, и душу его охватил страх.

– Скажешь или нет? – кричал Прунце.

Повалив Стяпукаса наземь, он вывернул ему руку и так придавил коленями грудь, что у бедняжки захватило дыхание.

Поняв, что больше ему уже не выдержать, Стяпукас сквозь слезы крикнул:

– Ну пусти, тогда скажу!

Его охватило желание только на один миг освободиться от мучений, а потом – хотя бы смерть… Прунце отпустил его руку.

– Это заяц, – сказал Стяпукас первое, что пришло ему на ум.

И это его спасло.

– Какой заяц, живой или мертвый? – быстро спросил Прунце.

– Мертвый, – ответил Стяпукас, еле соображая, что говорит.

Прунце встал, опустил руку в карман, вынул оттуда горсть гороха и высыпал его в рот. Он смотрел на Стяпукаса, жевал и смотрел. Оба его брата стояли рядом.

– Ясно, – произнес наконец Прунце. – Теперь ясно, кто наши капканы в кустах очистил. Это ты, да?

– Я… – ответил Стяпукас, совсем не боясь мщения, ожидая его, принимая на себя мнимую вину, только чтобы сберечь великую тайну гумна.

– Сколько зайцев ты нашел в капканах? – снова спросил Прунце, угрожающе меряя Стяпукаса глазами с головы до ног.

– Одного, – спокойно ответил мальчик и медленно прикрыл лицо локтем.

– Врешь, вор! – крикнул Прунце и нанес Стяпукасу такой удар под ложечку, что тот только охнул; согнувшись, он ухватился за бок, но не упал.

Второй удар Прунце пришелся ему в подбородок, и тут уже Стяпукас упал, стукнувшись затылком о лед. Мальчику показалось, будто кто-то накинул на солнце платок, потом из глаз его посыпались искры, и стало совсем темно…

Очнулся Стяпукас, когда вокруг никого уже не было. Исцарапанный коньками лед блестел так, что на него было больно смотреть. Мальчик приподнял голову и почувствовал нестерпимую боль. Изо рта его струйкой текла кровь. Видел он одним только глазом. Стяпукас попытался было встать, но снова опустился на лед. В первый раз в жизни он громко и горько заплакал. Он представил себе, что так и умрет здесь, на льду, и что вороны выклюют ему глаза. Но это же придало Стяпукасу сил, и он пополз.

Как мальчик добрался до дому, как встретила его мать, он не помнил, только когда его раздевали и перевязывали, он все время повторял:

– Я катался, мамочка, я катался, катался и…

– И упал, мой маленький… – подсказала мать.

– И упал… – обрадовался Стяпукас.

Ему помогли произнести слово, которое он уже некоторое время так безуспешно старался выговорить.

Когда Стяпукас выздоровел и в первый раз подошел к окошку, он увидел, что не только речушку, но и большую реку затянуло льдом. Он повернулся и внимательно посмотрел на отца, а потом на мать, но раз тайна, значит, тайна, и Стяпукас не стал задавать никаких вопросов. Только на гумно отец его больше уже ничего не носил.

1945

ТУРМАН

Противников разделяла мелкая река. Посреди реки, словно маленькие островки, подымались над водой разбухшие, лоснившиеся на солнце туши убитых лошадей.

На засеянные поля падали снаряды, выбрасывая огромные, заслоняющие солнце столбы земли.

На левом берегу окопались фашисты, на правом – красноармейцы, только вчера отступившие за реку и установившие на холме батарею.

Летний зной дрожал над полями опустевшей деревни. Не видно было ни людей, ни животных. Потрясенный взрывами воздух волнами набегал на цветущие просторы ржи, над которыми поднимались зеленоватые, пахнущие хлебом облака.

Вот снова разорвался снаряд. С крыши ближнего хлева усадьбы скатилось что-то напоминающее узел платья и шлепнулось на землю.

Из вороха одежды высунулась худенькая детская ручка и выглянули испуганные голубые глаза. Это был паренек лет девяти, со светлыми, падающими на уши волосами, с худым, бледным лицом. К груди он прижимал голубя.

Мальчик перелез через забор и, прихрамывая, побежал к ложбинке.

Жил он со своей бабушкой в крайней избе, у реки возле самого откоса. Изба была старая, насквозь прокопченная, перестроенная когда-то из бани. Разъехавшаяся пополам крыша осела к земле. В деревне по этому поводу шутили: «Вон как у матушки Стяпасов изба зад отставила, точно плясать собралась».

Прозвище «матушка Стяпасов» сохранилось за старухой с прежних времен, когда в семье, теперь уже вымершей, многих ребят крестили Стяпасами. В этом роду, никогда не владевшем собственной землей, из поколения в поколение не переводились ремесленники – плотники, бондари, кузнецы.

Свирепствовавший в этих местах тиф давно уже унес главу семьи, и от обильного когда-то рода остались только матушка Стяпасов и ее внучек, хилый от рождения, рано начавший задумываться над жизнью мальчик.

Склонится, бывало, паренек над каким-нибудь крохотным жучком и ломает себе голову: чего это ищет жучок в траве? Задумывался он и над тем, почему лягушка скачет, а не бегает, как все твари, и почему, когда входишь в воду, ноги кажутся кривыми.

Бабушка и внук довольствовались малым. Старуха, пока хватало сил, пряла, ткала, а летом корзинами носила в город чернику и грибы.

Когда в Литву пришла Красная Армия, а господа полетели со своих насиженных мест, пригрело солнышко и внука бабушки Стяпасов – председатель сельсовета записал его в школу. Нашел он ему и занятие: всю первую зиму ученья мальчик сидел за книгами, а летом помогал председателю разносить по деревне бумаги и повестки. За это бабушка его получала от сельсовета паек.

Мальчик не мог нарадоваться своей службе. Ходить из дома в дом с бумагами и с палкой, как сам кузнец Миколас, было гораздо интереснее, чем пасти скот.

Однако настоящей страстью мальчика были голуби. Было у него их пар двенадцать: и клинтухи, и египетские белые, и сизые, и такие, каким он даже названия не знал. Больше всего он гордился турманами, умеющими кувыркаться в воздухе и легко ускользающими от ястреба. Мальчик покупал их или выменивал у других деревенских пастушат.

Отправляясь к товарищам для переговоров по поводу обмена, он всегда нагружал карманы старыми пружинками, проволокой или пуговицами.

Однако в деревне нашлись мальчишки, которые, завидуя славе великого голубятника, додумались приманивать его птиц моченым в спирте горохом. Когда голуби пьянели, ребята запирали их и приручали. Но и Турман (так прозвали мальчика ребята) не остался у них в долгу: раздобыв спирта, он таким же манером принялся приманивать чужих птиц. Длительная голубиная война кончилась все-таки тем, что деревенские голубятники заключили с Турманом мирный договор, и обе стороны торжественно разбили свои пузырьки со спиртом.

Прозвали мальчика Турманом после того, как он однажды, следя блестящими глазами за кувыркавшимися в небе голубями, сам того не замечая, всплеснул руками и, свалившись с обрыва, вывихнул ногу. В деревне любили над ним подтрунивать:

– А ну-ка, Тафилюк, покажи, как твои «штурманы» удирают от ястреба?

– Не штурманы, а турманы, – поправлял их голубятник и показывал, как кувыркаются в воздухе ловкие птицы.

Не раз с замирающим сердцем, затаив дыхание, до крови закусив палец, следил он за быстро падающей или прячущейся за облаками тенью смерти. После долгой, упорной борьбы на землю иногда слетали только белые, испачканные кровью перья. Мальчик грустно осматривал их и, отобрав самые красивые, прятал за пазуху. В такие несчастливые дни, забыв обо всем на свете, он часами просиживал под длинными полками в углу хаты. Матушка Стяпасов, помолившись уже за всю свою обширную родню и свернувшись калачиком на постели, говаривала, бывало, сухо покашливая:

– Шел бы ты спать. Чего там глядеть в темноту?

– А я все думаю, – отзывался мальчик. – Я уже много надумал… И против ястреба надумал… Бабушка, а бабушка, почему это ястреб голубей ловит?

– …отца и сына, и во веки веков – аминь! – заканчивала старушка еще одну молитву, припомнив какого-нибудь пропущенного члена семьи.

Она тонула в своих, еще из родительского дома привезенных подушках, и в избе наступала тишина, не нарушаемая даже сверчком.

– А ты даже не спрашиваешь, бабушка, о чем я думаю. Почему ты не спрашиваешь? – говорил мальчик, но, не доделавшись ответа, засыпал не раздеваясь.

Однажды летним утром над деревней грянул гром с ясного неба, да такой страшный, что даже скотина в ужасе разбежалась с пастбища. Люди, оставив работу, собирались кучками и смотрели на запад.

В селе говорили, что это война, что в Литву идут фашисты. Все убежали из местечка, деревня опустела, но матушка Стяпасов, приготовив к смертному часу чистую одежду, решила остаться с Тафилюком дома. Мальчик тоже ни за что не хотел уходить от своей голубятни, но его пугала суматоха, поднявшаяся у соседей: жалобно ревела и мычала угоняемая в лес скотина, люди грузили на подводы вещи, закапывали в землю зерно и утварь.

Те, кто не был в состоянии захватить всего с собой, просили Турмана, чтобы он приглядел за оставленной супоросой свиньей или позаботился о старой хромой кляче. Мальчику обещали привезти за это в подарок невиданных здесь, заморских хохлатых голубей.

Турман стремглав бежал из деревни. Перескакивая через канаву, он заметил в траве окровавленную оскаленную морду собаки. Приглядевшись, мальчик понял, что от собаки остались только голова и передние ноги; дальше чернела развороченная земля. Мальчик еще быстрее пустился домой.

Матушка Стяпасов, сидя среди ушатов, не расслышала его шагов.

– Война, бабушка, война! Уже собаку убило… – проговорил мальчик, глядя широко раскрытыми глазами на старуху. – Почему это война, бабушка?

– Иисус-Мария, и где ты только шатаешься, Тафилюк? И сам не евши, и меня голодом моришь. Возьми-ка кувшин да поскорее сбегай за водой, я хоть тюрю сделаю, – отозвалась матушка Стяпасов.

Турман, моргая глазами и не выпуская из-за пазухи голубя, взял кувшин и, одолеваемый тяжелыми думами, направился к пруду. Зачерпнув воды, он сам сделал несколько глотков, а потом изо рта напоил тепловатой водой своего друга.

На лоб мальчика набежали морщинки. Губы его шевелились. Он шептал какие-то, ему одному понятные слова. Вдруг Турман прислушался. Потом, отставив кувшин, он вскочил и, улыбаясь, вытащил из-под навеса длинную жердь с привязанной к ней тряпкой. Он, как кошка, вскарабкался на крышу по углу сруба. Над его светловолосой головой закружилась белая тряпка, похожая на летящую по кругу птицу.

Мальчик ничего теперь не видел, кроме голубой глубины простирающегося над ним родного неба. Рассеянные грохотом войны, голуби заметили белый знак. Спокойный свист их крыльев приближался, он был похож на дыхание родного человека. Целый час не было слышно выстрелов. Мальчик вертел и вертел над головой длинной жердью, точно дразня страшную, лязгающую сталь, дышащую дымом и порохом силу.

Над его светловолосой головой закружилась белая тряпка…

Внезапно со всех сторон, словно по сигналу, загрохотало. Земля дрогнула. Красноармейцы увидели фашистов, ползущих узким клином под прикрытием кустов и холмов, и начали обстреливать их ряды.

На меже ржаного поля показались двое немецких солдат. Второй был без каски. Стекла его очков горели на солнце. Турман видел, как фашист, прислонив велосипед к клену, снял через голову похожую на кларнет винтовку и начал целиться в него.

И вот, точно кто-то шепнул мальчику, сидевшему на коньке крыши: «Тафилюк, а ну, покажи, как кувыркаются твои голуби!» – Турман, выпустив из рук жердь, подпрыгнул в воздухе и, размахивая руками, скатился вниз. Из-за его пазухи вылетел белый, словно комок снега, голубь и поднялся к небу. Турман, улыбаясь, проводил его широко раскрытыми глазами и упал в крапиву с маленькой дырочкой в груди.

Фашист в очках большой, обутой в желтый ботинок ногой толкнул тело мальчика и одним пинком перевернул его.

– Шпион! – сказал он.

Солдаты спокойно оглядели убитого, потом, такие же безмолвные и равнодушные, позвякивая металлом, стали спускаться в ложбину.

Встревоженная матушка Стяпасов долго бродила вокруг дома, окликая внука, а он, спокойный, лежал в траве и, казалось, шептал:

«Я думаю, бабушка… Почему ты не спрашиваешь, бабушка, о чем это я думаю?»

К вечеру жара спала. Грохот утих. Только потрясенный взрывами воздух волнами набегал на цветущие просторы ржи, и над ними подымались зеленоватые, пахнущие хлебом облака…

1942