Текст книги "Хроника времен Карла IX (с иллюстрациями)"
Автор книги: Проспер Мериме
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
Глава шестая
ВОЖДЬ ПАРТИИ
Джекки из Норфолька, хвастлив ты на язык,
Но знай, что дважды продан твой содержатель Дик!
Шекспир, «Король Ричард III».
Бернар де-Мержи по возвращении в свой убогий трактир печально окинул глазами его потертую и потускневшую обстановку. Когда он мысленно сравнивал белую штукатурку стен, загрязненных и потемневших от времени, с блестящими штофными обоями апартаментов, в которых он только что был, когда он вспомнил хорошенькую женщину, изображенную в виде мадонны, и когда он на стене перед собою увидел только старую иконку святого, тогда довольно низменная мысль пришла ему в голову.
Эти роскошь, изящество, женская благосклонность, благоволение короля, в конце концов, столько завидных вещей были к услугам брата Жоржа за одно только слово. Это слово произнести легко, а глубину души никто исследовать не станет. Тотчас же в памяти его прошли имена протестантов, отрекшихся от веры и достигших высоких почестей, так как дьявол всем пользуется как оружием, и тут он вспомнил еще притчу о блудном сыне, но с очень странным выводом: обращенному гугеноту будут больше рады, чем просто верному католику.
Эти мысли, приходившие ему в голову, словно против воли под разными видами осаждали его и в то же время вызывали отвращение. Он взял Женевскую библию, собственность его матери, и несколько времени был занят чтением. Потом, более спокойный, он положил книгу и, прежде чем закрыть глаза перед сном, поклялся жить и умереть в вере своих отцов.
Но, несмотря на чтение и эту клятву, в сновидениях он переживал происшествия прошедшего дня. Ему грезились пурпурные завесы из шелка, золотая утварь, потом опрокинутые столы, сверкающие шпаги и струи крови, мешающиеся с вином. Потом оживала мадонна на полотне, она вышла из рамы и стала танцовать перед ним. Он старался запечатлеть в памяти ее черты, вглядывался в них и тут только заметил, что на ней черная маска. Но синие, синие глаза и эти две линии белой кожи сняли сквозь небольшие прорезы этой маски!.. Шнуры, привязывавшие маску, упали, показалось небесное лицо, но очертания его были неопределенны. Это было подобие отражения его возлюбленной в неспокойной поверхности воды. Невольно он опустил глаза, но быстро их поднял и увидел только страшного Коменжа с окровавленной шпагой в руке.
Он рано встал. Велел отнести свой легкий багаж к брату и, отказавшись итти с ним осматривать достопримечательности города, пошел один в шатильонский особняк, чтобы вручить адмиралу письмо, доверенное ему отцом.
Во дворе владения Шатильона он нашел массу слуг и лошадей, и ему стоило немало труда пробраться к обширной прихожей, где толпились конюхи и пажи, составлявшие внушительную охрану адмирала, несмотря на то, что были вооружены только тяжелыми шпагами. Привратник, одетый в черное, бросил взгляд на кружевной ворот Мержи и золотую цепь, надетую на него братом, беспрепятственно пропустил его на галлерею, где находился его господин.
Вельможи, дворяне, священник евангелической церкви, человек около сорока, в почтительных позах, стоя с непокрытыми головами, окружали адмирала. Одет он был в черное, чрезвычайно просто. Он был высок ростом, но слегка сутулился. Морщины на лысом лбу были следствием скорее усталости в боях, чем возраста. Длинная седая борода закрывала грудь. От природы ввалившиеся щеки казались более глубоко впалыми от рубца, который едва могли закрыть длинные усы: в бою при Монконтуре выстрел из пистолета пронзил ему щеку и выбил несколько зубов. Его выражение лица было скорее грустным, чем суровым; ходили слухи, что после смерти отважного Дандло[37]37
Брат адмирала Колиньи.
[Закрыть] никто никогда не видел улыбки на губах адмирала. Он стоял, опершись ладонью на стол, заваленный картами и планами, посреди которых стояла огромная библия in quarto[38]38
Четвертая доля листа.
Примечание переводчика.
[Закрыть]. Разбросанные по картам и документам зубочистки напоминали об адмиральской привычке, дававшей частые поводы к насмешкам. В конце стола сидел секретарь, повидимому, погруженный в писание писем, которые он время от времени давал адмиралу на подпись. При виде этого великого человека, бывшего для своих единоверцев значительнее короля, так как в лице адмирала протестанты чтили героя и святого, Мержи почувствовал прилив такого уважения, что, приближаясь к нему, невольно опустился на одно колено. Адмирал, и удивленный и раздосадованный столь неожиданным и необычным выражением почтительности, дал ему знак подняться и несколько сердито принял письмо, переданное ему восторженным молодым человеком. Он бросил взгляд на гербовую печать.
– Это от моего старого товарища, барона де-Мержи, – произнес он, – а вы так на него похожи, молодой человек, что должны быть ему сыном.
– Сударь, мой отец хотел бы очень, несмотря на старость, приехать лично передать вам свое почтение.
– Господа, – сказал Колиньи, прочтя письмо и оглядываясь на окружающих, – представляю вам сына барона де-Мержи, проехавшего больше двухсот миль, чтобы присоединиться к нашему делу. Кажется, для фландрского похода у нас не будет нехватки в добровольцах. Господа, прошу вас любить и жаловать молодого человека. К его отцу вы все питаете высокое уважение.
И тотчас же человек двадцать обступили Мержи с приветствиями и предложениями услуг.
– А были ли вы уже на войне, мой друг Бернар? – спросил адмирал. – Удалось ли вам понюхать пищальный порох?
Мержи покраснел, отвечая, что ему еще не пришлось испытать счастья в битве за веру.
– Лучше вам поздравить самого себя с тем, что не пришлось ни разу проливать кровь своих сограждан, – ответил ему Колиньи с суровой важностью. – Благодарение богу, кончилась гражданская воина. Вера получила право вздохнуть, и вы, счастливец больший, чем мы, поднимаете оружие только против врагов вашего короля и вашей родины.
Затем, положив руку на плечо молодому человеку, он сказал:
– Я убежден, что вы оправдаете доблесть крови, текущей в ваших жилах. В согласии с намерением вашего родителя вы будете служить вначале среди моих дворян. А когда мы встретимся с испанцами, захватите их знамя и получите чин корнета в моем полку.
– Клянусь вам, – решительно воскликнул Мержи, – сделаться корнетом после первой стычки, иначе у моего отца не будет сына!
– Хорошо, сынок, ты говоришь словами своего родителя. – Потом он крикнул:
– Вот дядя Самуэль – мои управляющий, если тебе нужны деньги на снаряжение, то обращайся к нему.
Управляющий низко поклонился Мержи, но тот поспешил поблагодарить и отказаться.
– Мой отец и мой брат, – произнес он, – дают мне вполне достаточно на жизнь.
– Твой брат?.. Капитан Жорж Мержи – вероотступник с первой гражданской войны…
Мержи грустно попик головою, губы шевельнулись, но слов не было слышно.
– Он храбрый солдат, – продолжал адмирал, – но к чему храбрость без страха божьего! Молодой человек, у тебя в семье ты можешь найти образец, которому ты будешь подражать, и пример, которому не смеешь следовать.
– Я постараюсь подражать славным подвигам моего брата… а не его изменчивости.
– Ну, вот, Бернар, приходи ко мне почаще, считай меня другом; правда, не очень здесь хорошее место для науки добрых нравов, но я надеюсь скоро всех вас увести отсюда и поведу туда, где можете завоевать славу.
Мержи почтительно наклонил голову и отступил к толпе, окружавшей адмирала.
– Господа, – заговорил Колиньи, продолжая разговор, прерванный появлением Мержи. – Со всех сторон имею я добрые вести. Руанские убийцы наказаны…
– Но тулузские еще не понесли кары, – сказал старый священник с липом мрачным и изуверским.
– Ошибаетесь, сударь, я только что получил оттуда весть. К тому же в Тулузе уже приступила к действию паритетная палата[39]39
По договору, которым кончилась третья гражданская война, во многих судебных парламентах были учреждены судебные палаты, в которых половина советников исповедовала религию Кальвина. Их ведению подлежали дела, возникающие между католиками и протестантами.
[Закрыть]. Дня не проходит, чтобы его величество не дал нам доказательства равного правосудия для всех вер.
Старый священник недоверчиво покачал головой. Седобородый старик, одетый в черный бархат, воскликнул:
– Его правосудие равно для всех, да! Шатильонов, Монморанси и Гизов, всех вместе хотели бы обезглавить одним ударом Карл – король – и его достойная матушка!
– Говори с большим уважением о короле, метр Бониссан, – строго сказал Колиньи. – Давайте забудем, забудем, наконец, старые счеты, старую месть. Пусть не говорят, что католики лучше нас исполняют божьи предначертания о забвении обид.
– Клянусь костями моего отца, им это легче сделать, чем нам! – пробормотал Бониссан. – Двадцать три мученика только в нашей семье – это не скоро успокоит мою память.
Он еще продолжал говорить с горечью, как вдруг дряхлый старик, с отталкивающей наружностью, закутанный в серый изношенный плащ, вошел на галлерею, растолкал толпу и передал запечатанный пакет Колиньи.
– Кто вы такой? – спросил тот, не ломая печати.
– Один из ваших друзей, – ответил старик сиплым голосом и тотчас же вышел.
– Я видел, как нынче утром этот старик выходил из владений Гизов, – сказал молодой дворянин.
– Это магик, – крикнул другой.
– Отравитель, – крикнул третий.
– Герцог Гиз послал его отравить господина адмирала.
– Отравить меня? – спросил адмирал, в сомнении пожимая плечами. – Отравить меня письмом?
– Вспомните о перчатках Наваррской королевы![40]40
«Причиной ее смерти, – пишет д’Обинье («Всеобщая история», т. I, гл. 2), – был яд, отравивший ей мозг посредством надушенных перчаток: способ некоего Рене-флорентинца, ставшего после сего ненавистным даже для врагов этой принцессы».
[Закрыть] – воскликнул Бониссан.
– В отравленные перчатки я так же не верю, как и в отравленное письмо, но я твердо верю, что герцог Гиз не может совершить подлого поступка.
Он собрался сломать печать, как вдруг Бониссан бросился к нему и вырвал письмо из рук со словами:
– Не распечатывайте его, чтобы не вдохнуть смертельный яд.
Все присутствующие столпились вокруг адмирала, который старался освободиться от Бониссана.
– Я вижу, что из письма выходит черный дым, – закричал кто-то.
– Бросьте его, бросьте его! – раздался общий крик.
– Оставьте меня, безумцы, – говорил адмирал, отбиваясь. В минуту этой своеобразной борьбы бумага выпала на пол.
– Самуэль, друг мой, – воскликнул Бониссан, – покажи себя верным слугой, вскрой пакет и передай своему господину только после того, как сам убедишься, что в нем нет ничего подозрительного и страшного.
Поручение не пришлось по вкусу управляющему. Мержи без колебании поднял письмо и вскрыл печать, и тотчас же вокруг него образовалась пустота: все отодвинулись, словно взрывчатый снаряд должен был разорваться. Тем временем из пакета не вышло никакого зловредного дыма, никто даже не чихнул. В конверте, которого все испугались, был только довольно грязный лист бумаги, на котором виднелись несколько строк, вот и все.
Те же самые люди, которые только что отшатнулись, первые подошли со смехом, как только исчез всякий намек на опасность.
– Что значит эта дерзость? – воскликнул Колиньи гневно, освобождаясь при этом из рук Бониссана. – Распечатывать письмо, адресованное мне!
– Господин адмирал, если бы, к несчастью, в этом пакете был тончайший яд, способный остановить ваше дыхание, то лучше было бы стать жертвою смерти молодцу вроде меня, чем вам, жизнь которого неисчислимо драгоценна для дела веры.
Восхищенный шопот раздался вокруг. Колиньи сердечно пожал руку и, минуту промолчав, ласково обратился к молодому человеку:
– Уж если ты сделал так, что письмо распечатано, то прочти сам, что в нем написано.
Мержи немедленно прочел следующее:
«Небо на западе залито кровавым светом, звезды исчезли с небосвода, и пламенные мечи появились в воздухе. Надо ослепнуть, чтобы не понять сих пророческих знамений. Гаспар, препояшься мечом, пристегни шпоры, иначе по прошествии немногих дней враны будут пировать на твоем трупе».
– Враны! Несомненно, вороном он называет Гиза. Обратите внимание на первую букву.[41]41
Игра слов, не передаваемая в переводе. Слово geais по-французски служит названием птицы из породы воронов-хищников; это трупная сойка или пестрый ворон. Фамилия Гизов (Guise) начинается с той же буквы.
Примечание переводчика.
[Закрыть]
Адмирал пренебрежительно пожал плечами. Кругом все стояли молча, но без слов понятно было, что это пророчество возымело действие.
– Однако, сколько в Париже людей, занятых только глупостями, – холодно сказал Колиньи. – Разве не говорил кто-то, что в Париже около десяти тысяч бездельников, живущих только тем, что предсказывают будущее!
– Не следует пренебрегать этим советом, – сказал капитан пехоты. – Герцог Гиз довольно открыто заявил, что он не будет спать спокойно, пока не вонзит вам шпаги в живот.
– Убийце очень легко к вам проникнуть и нанести удар, – добавил Бониссан. – На вашем месте я не иначе отправлялся бы в Лувр, как в панцыре.
– Полно, товарищи, – ответил адмирал, – не к нам, старикам-солдатам, направятся убийцы. Они нас больше боятся, чем мы их.
После этого несколько времени он разговаривал о фландрской кампании и положении вероисповедных дел. Многие вручали ему просьбы для передачи королю. Он принимал их милостиво и для каждого посетителя находил ласковое слово. Часы пробили десять. Он приказал подать свою шляпу и перчатки, чтобы отправиться в Луврский дворец. Иные простились с ним, но большинство последовало за адмиралом, чтобы служить ему свитой и охраной в одно и то же время.
Глава седьмая
ВОЖДЬ ПАРТИИ
(ПРОДОЛЖЕНИЕ)
Завидев возвращающегося брата, капитан крикнул ему издали:
– Ну, что же, видел ты Гаспара первого, как он тебя принял?
– Так милостиво, что я не забуду этого никогда.
– Очень рад этому.
– Ах, Жорж, какой это человек!
– Какой это человек? Приблизительно такой же, как и всякий другой. Чуть больше терпения, чуть больше честолюбия, чем у моего слуги, если отбросить разницу сословий. А то, что он родился от Шатильона, дало ему не мало.
– По ведь не происхождение обучило его воинскому делу и превратило его в первого военного вождя нашего времени?
– Конечно, нет, но заслуги его не помешали ему постоянно быть битым. Довольно, будет говорить о нем. Сегодня ты повидал адмирала, ну и прекрасно. Всякому князю свой почет. И твои посещения так и нужно было начать с дома Шатильонов. А теперь… не угодно ли тебе поехать завтра на охоту? Там я представлю тебя кое-кому, кто тоже весьма заслуживает того, чтобы ты на него посмотрел: я говорю про Карла, короля Франции.
– Я буду участником королевской охоты?
– Ясно. Ты увидишь красивейших дам и красивейших лошадей королевского двора. Сборный пункт в Мадридском дворце. Надо быть там завтра на заре. Ты возьмешь мою лошадь, серую в яблоках. Ручаюсь, что пришпоривать не придется, она не отстанет от собак.
Слуга передал Мержи письмо, принесенное королевским пажем. Мержи открыл его и прочел с удивлением, разделенным его братом: в пакете был приказ о производстве Мержи в корнеты. Королевская печать свисала с грамоты, составленной по всей форме.
– Что за чорт! – воскликнул Жорж. – Вот внезапное счастье! Объясни мне ради всех чертей, как это Карл IX, не знающий о том, что ты существуешь на свете, шлет тебе приказ о производстве тебя в корнеты?
– Я думаю, что обязан этим господину адмиралу, – сказал Мержи. И после этого рассказал брату всю историю с таинственным пакетом, который он распечатал так смело. Капитан хохотал до упаду, слушая конец приключения, и начал безжалостно издеваться над братом по этому поводу.
Глава восьмая
ДИАЛОГ МЕЖДУ ЧИТАТЕЛЕМ И АВТОРОМ
– Ах, господин автор, вот прекрасный случай для вас набросать ряд портретов! И каких портретов! Вот вы поведете нас в Мадридский дворец, в самый центр придворной жизни. И какой придворной жизни! Вы покажете нам этот смешанный двор, одновременно французский и итальянский! Познакомьте нас поочередно со всеми выдающимися особами этого двора. Сколько вещей мы сейчас узнаем, и как интересен будет день, проведенный среди всех этих великих особ!
– Увы! господин читатель, чего вы у меня просите? Я и сам хотел бы обладать достаточным талантом, чтобы написать историю Франции. Я не стал бы тогда рассказывать сказки. Но, скажите пожалуйста, почему вы хотите, чтобы я знакомил вас с людьми, которым не предстоит играть никакой роли в моем романе?
– Но, в таком случае, вы делаете величайшую ошибку, не давая им никакой роли. Как? Вы переносите меня в 1572 год и думаете увильнуть от характеристики столь замечательных людей! Полноте, тут не может быть колебаний. Начинайте! Даю вам первую фразу: «Дверь салона открылась. На пороге показался…»
– Но, господин читатель, в Мадридском замке не было никакого салона. Салоны…
– Ну хорошо, в таком случае: «Большая зала была наполнена толпою… и т. д.…, среди которой выделялись... и т. д.»
– Кто хотите вы, чтобы там выделялся?
– Ну, чорт возьми, во-первых, Карл IX…
– А, во-вторых?
– Постойте-ка. Вы сначала опишите его костюм, потом обрисуйте его физический облик и, наконец, дайте его нравственную характеристику. Это же широкая дорога для всякого, пишущего роман.
– Его костюм? Он одет охотником с большим рогом вокруг шеи.
– Вы слишком кратки.
– Что касается его физического облика. Погодите… ей-богу, вы прекрасно сделали бы, если бы пошли посмотреть его бюст в Ангулемском музее. Он стоит там во второй зале, под № 98.
– Но, господин автор, я живу в провинции, что же вы хотите, чтобы я специально приехал в Париж любоваться на бюст Карла IX?
– Ну хорошо, представьте себе молодого человека, недурно сложенного, с головой несколько ушедшей в плечи. Он вытягивает шею и неуклюже выставляет лоб вперед, его нос немного толстоват, губы тонкие, рот широкий, верхняя губа очень выдается вперед. Цвет лица у него землистый, и большие глаза зеленого цвета никогда не глядят прямо на человека, с которым он ведет беседу. В конечном счете нельзя прочесть в его глазах: «Варфоломеевская ночь», или еще что-либо в этом роде. Совсем нельзя. Выражение глаз у него скорее тупое и беспокойное, нежели жестокое и свирепое. Вы представите себе его довольно верно, вообразив какого-либо молодого английского джентльмена, входящего в одиночку в обширную гостиную, где все уже сидят. Он проходит, минуя живую изгородь из разряженных дам, замолкающих при его появлении. Зацепившись за платье одной из них, опрокинув стул под другой, он с большим трудом добирается до хозяйки дома и только тогда замечает, что, выходя из кареты у дверей особняка, он покрыл грязью от колес рукав своего фрака. Вам наверняка встречалось видеть такие перепуганные физиономии, может быть, вы даже сами посматривали на себя в зеркало, покуда не приобрели светский облик, давший вам полную уверенность в умении войти…
– А Екатерина Медичи?
– Екатерина Медичи? Чорт возьми, вот об этом я не подумал. Я уверен, что я в последний раз вывожу пером это имя: эта толстая женщина, еще свежая и, как говорят, для своего возраста достаточно сохранившаяся, с большим носом, поджатыми губами, словно у человека, испытавшего, как подкатываются первые приступы морской болезни. У нее полузакрытые глаза, каждую минуту она зевает. У нее монотонный голос, и она произносит совершенно одинаковой интонацией фразы: «Ах, кто меня избавит от этой ненавистной Беарнской»[42]42
Маргарита Наваррская – жена Генриха IV, прозванного Беарнским медведем.
Примечание переводчика. (Ошибка комментатора: речь о Жанне д'Альбрэ, королеве Наварры, матери Генриха IV (Прим. книгодела).
[Закрыть] и «Магдалина, налей сладкого молока моей неаполитанской собачке».
– Очень хорошо, но вложите ей в уста несколько слов, хоть немного более примечательных. Ведь она только что отравила Жанну д’Альберэ, но крайней мере об этом шумели, это должно было наложить на нее печать.
– Совсем нет, ибо если бы это было заметно, то куда годилось бы ее замечательное притворство. Впрочем, уж если на то пошло, то, по моим сведениям, она в тот день говорила только о погоде.
– А Генрих IV, а Маргарита Наваррская? Покажите нам Генриха – храбреца, изящного волокиту, всегда добродушного. Маргарита тайком передает любовную записку пажу, в то время как Генрих, в свою очередь, пожимает ручку одной из придворных дам Екатерины.
– Относительно Генриха IV никто не подумал бы в то время, что этот огромный, взбалмошный малый будет королем Франции. Он уже забыл свою мать, скоропостижно скончавшуюся за две недели перед тем. Разговаривал он только с егерем, вступив в бесконечные рассуждения об оленьем помете, так как собирались поднять оленя. Я пощажу вас, избавив от подробностей, так как надеюсь, что вы не охотник.
– А Маргарита?
– Ей нездоровится, она не выходит из комнаты.
– Недурной способ отбояриться от ответа. А герцог Анжуйский, а принц Конде, а герцог Гиз, а Таванн, а Ретц, а Ларошфуко, а Телиньи, а Торе, а Мерю и сколько еще других?
– Ну, клянусь вам, вы всех знаете их в тысячу раз лучше, чем я. Позвольте мне поговорить о моем приятеле Мержи.
– Ах, вот как! Я чувствую, что не найду в романе того, чего искал.
– Боюсь, что так.
Глава девятая
ПЕРЧАТКА
Синьора Бланка правую перчатку
(Добро бы с левой) тихо обронила…
И рыцарей двоих из-за такой ошибки
Внезапная вражда разъединила.
Лопе-де-Вега, «Перчатка доньи Бланки».
Весь двор собрался в Мадридском замке. Королева-мать, окруженная своими дамами, ожидала у себя в комнате, что король, перед тем как сесть в седло, придет к ней позавтракать. Между тем король в сопровождении принцев медленно проходил по галлерее, где собрались все мужчины, участники королевской охоты. Он рассеянно слушал фразу, с которой придворные к нему обращались, и часто отвечал им довольно резко. Когда он поровнялся с двумя братьями, капитан преклонил колено и представил королю нового корнета. Мержи глубоко поклонился и поблагодарил его величество за честь, которой он удостоился раньше, чем ее заслужил.
– Ах, так это о вас говорил мне отец-адмирал? Вы – брат капитана Жоржа?
– Да, государь.
– Вы гугенот или католик?
– Ваше величество, я протестант.
– Я спрашиваю просто из любопытства; чорт меня побери, если я хоть сколько-нибудь забочусь о вероисповедании тех, кто мне хорошо служит.
После этих достопамятных слов король прошел к королеве. Несколько мгновении спустя рой женщин высыпал на галлерею, словно посланный для того, чтобы придать терпение кавалерам.
Я буду рассказывать только об одной красавице этого двора, столь богатого красотой. Я буду говорить о графине Тюржис. Она была одета амазонкой, ее костюм, ловкий и в то же время изящный, к ней очень шел. Она еще не надела маски. Поразительно белый и притом неизменно бледный цвет ее лица оттеняли волосы, черные, как смоль. Правильные дуги бровей, легко соприкасаясь концами, придавали ее лицу выражение твердости или скорее гордыни, нисколько не нарушая общей прелести черт. В больших синих глазах прежде всего заметно было холодное пренебрежение. Но при оживленном разговоре зрачки заметно расширялись, как у кошки, глаза загорались огнем, и даже испытанному щеголю было трудно не поддаться их магическому воздействию.
– Графиня Тюржис! До чего она сегодня хороша, – шептали придворные, и каждый стремился протолкаться вперед, чтобы лучше ее видеть. Мержи, стоявший у нее на дороге, был так поражен ее красотой, что остолбенел, не подумав посторониться, чтобы уступить ей дорогу, пока широкие шелковые рукава графини не коснулись его камзола.
Она заметила его волнение, быть может, не без удовольствия и соизволила на миг остановить свои прекрасные глаза на взгляде Мержи, который потупился тотчас же, между тем как густой румянец покрыл его щеки. Графиня улыбнулась и, проходя, уронила перчатку перед нашим героем, который, остолбенев, как потерянный, даже и не подумал поднять ее. И сейчас же белокурый молодой человек (то был, конечно, Коменж), стоявший позади Мержи, грубо толкнул его, чтобы пройти вперед, схватил перчатку и, почтительно поцеловав ее, отдал госпоже Тюржис. Она, не поблагодарив, оглянулась на Мержи и некоторое время смотрела на него с уничтожающим презрением. Потом, заметив около него капитана Жоржа, она громко спросила:
– Скажите, капитан, откуда взялся этот простофиля? Если судить по его манерам, то, вероятно, он гугенот.
Предмет этих насмешек был окончательно расстроен взрывом всеобщего смеха.
– Это мой брат, сударыня, – негромко произнес Жорж, – и клянусь вам честью, что он, будучи всего лишь три дня в Париже, не больший чурбан, чем Ланнуа, бывший таким до вашей обработки этого человека.
Графиня слегка покраснела.
– Капитан, это злая шутка! Не надо плохо говорить о покойниках. Дайте мне руку. Мне надо поговорить с вами по поручению дамы, которая не вполне вами довольна.
Капитан почтительно подал ей руку и отвел ее в нишу дальнего окна. Проходя, графиня еще раз оглянулась на Мержи.
Все еще ослепленный явлением прекрасной графини, сгорая желанием глядеть на нее и не смея поднять глаз, Мержи вдруг почувствовал, что кто-то тихонько ударил его по плечу. Он обернулся и увидел барона Водрейля, который, взяв его под руку, отвел в сторону, чтобы, по его словам, поговорить без помехи.
– Милый друг, – сказал барон, – вы новичок в этой столице и, быть может, не знаете, как надо вести себя здесь.
Мержи с удивлением взглянул на него.
– Ваш брат занят и не может дать вам совет; если позволите, я вам заменю брата.
– Я не знаю, милостивый сударь, что побудило вас…
– Вас жестоко оскорбили и, видя, что вы задумались, я не сомневался, что вы обдумываете способы отомстить за себя.
– Отомстить, но кому? – спросил Мержи, покраснев до корня волос.
– Разве этот маленький Коменж не толкнул вас только что? Весь двор видел, что произошло, и все ждут, что вы примете это близко к сердцу.
– Однако, – возразил Мержи, – в зале, где такая толпа народу, ничего нет удивительного, что кто-нибудь меня нечаянно толкнул.
– Господин де-Мержи, я не имею чести близко вас знать, но ваш брат – мой большой друг, и он может подтвердить вам, что я, насколько это возможно, осуществляю божественный закон прощения обид. Мне в голову не приходит втягивать вас в серьезную ссору, но в то же время я считаю себя обязанным обратить ваше внимание на то, что Коменж толкнул вас вовсе не нечаянно. Он толкнул оскорбления ради и даже, если бы не толкнул, то все-таки вы оскорблены тем, что, поднимая перчатку Тюржис, он вырвал право, предоставленное вам. Перчатка упала к вашим ногам, ergo только вам принадлежало право поднять ее и вернуть владелице… Да вот обернитесь и увидите, что на другом конце галлереи стоит Коменж, тычет пальцем в вашу сторону и издевается над вами.
Мержи оглянулся. Он увидел Коменжа, окруженного пятью-шестью молодыми людьми, которым он со смехом что-то рассказывал, а те слушали, проявляя большое любопытство. Не было никаких признаков того, что речь шла именно о нем, и тем не менее, под влиянием слов благожелательного советчика, Мержи почувствовал бешеный гнев, закипевший в сердце.
– Я найду способ встретиться с ним после охоты, – сказал он, – и я знаю, что…
– О, никогда нельзя откладывать таких хороших решений. К тому же, вызывая вашего противника немедленно после нанесения оскорбления, вы гораздо меньше грешите перед богом, чем делая это через промежуток времени, достаточный для размышления. Вы бросаете вызов в минуту запальчивости, а это не является смертным грехом. Если потом вы деретесь на самом деле, так лишь для того, чтобы избегнуть еще более тяжкого прегрешения – нарушения собственной клятвы. Простите, я забываю, что говорю с протестантом. Но как бы там ни было, условьтесь с ним сейчас же о месте встречи. Я сию минуту сведу вас для извинения.
– Надеюсь, он не откажется принести мне извинение?
– В этом вы глубоко заблуждаетесь, добрый товарищ. Не было случая, чтобы Коменж сказал: я был не прав. В конце концов, он вполне светский человек и не откажет вам в удовлетворении.
Мержи сделал усилие, чтобы успокоить свое волнение и принять равнодушный вид.
– Раз я оскорблен, так я должен получить удовлетворение. В том или ином виде я сумею его добиться.
– Чудесно, смельчак, люблю вашу отвагу, тем более что вам известно, что шпага Коменжа – лучшая шпага Парижа. Чорт возьми! это дворянин, у которого рука срослась с оружием. В Риме он брал уроки у Брамбиллы, и Пти-Жан уже не хочет состязаться с ним.
Говоря так, он внимательно вглядывался в несколько бледное лицо Мержи, который все-таки волновался больше от оскорбления, чем от его последствии.
– Я охотно предложил бы вам свои услуги в качестве секунданта в вашей дуэли, но, во-первых, я завтра приобщаюсь, а, во-вторых, я уже занят господином де-Рейнси и потому не могу обнажать шпагу ни перед кем другим.[43]43
Таковы были правила утонченных дуэлистов – не вступать в новую ссору, пока предшествующая еще не завершилась.
[Закрыть]
– Благодарю вас, сударь, если дело обернется этой стороной, то секундантом будет мой брат.
– О, капитан – великий знаток этих дел. Пока что я приведу вам Коменжа, чтобы вы с ним объяснились.
Мержи поклонился и, отвернувшись к стопке, стал обдумывать фразу для вызова, стараясь придать лицу подходящее выражение.
Вызов надо делать с некоторой грацией, которая, как многое другое, является результатом привычки. Наш герой впервые попал в такое положение, а потому он чувствовал себя в состоянии некоторого замешательства. В эту минуту он не думал об ударах шпаги, но лишь о каких-нибудь словах, которые случайно окажутся недостойными дворянина. Он только что успел составить в голове фразу, одновременно и жесткую, и вежливую, как барон Водрейль тронул его за руку, и фраза испарилась из головы.
Коменж со шляпой в руке отвешивал ему нахально-вежливый поклон и говорил сладким голосом:
– Вы, кажется, желали беседовать со мною, сударь?
От гнева кровь ударила Мержи в голову, он быстро ответил тоном твердым, даже более твердым, чем он рассчитывал.
– Вы нагло вели себя со мною, и я требую удовлетворения.
Водрейль кивнул головой одобрительно. Коменж выпрямился, подбоченился – поза, которой выражалась в тогдашние времена строгость, – и сказал с величайшей важностью:
– Милостивый государь, вы – нападающая сторона, следовательно, мне, как защищающемуся, правила предоставляют выбор оружия.
– Назовите, какое вам подходит.
Коменж принял вид размышляющего человека.
– Тяжелая шпага[44]44
Длинная и обоюдоострая шпага, похожая на узкий меч.
[Закрыть], – сказал он, – не плохое оружие, но раны, нанесенные ею, могут изуродовать лицо. В нашем возрасте, – добавил он с улыбкой, – не так приятно показывать своей любовнице шрам на самой середине лица. Рапира делает маленькое отверстие, но его вполне достаточно. (Он улыбнулся снова.) Итак, я выбираю рапиру и кинжал.
– Отлично, – ответил Мержи и хотел удалиться.
– Постойте, – закричал Водрейль, – вы позабыли условиться о времени и месте.
– Обычно придворные встречаются для этих целей на Пре-о-Клер, – сказал Коменж, – и если у сударя нет на примете какого-нибудь другого места, которое он предпочитает…
– Хорошо, пусть будет Пре-о-Клер.
– Что касается часа… Я не встану по причинам, мне известным, раньше восьми часов… Вы меня поняли? Я сегодня ночую дома и потому не смогу быть на Пре-о-Клер приблизительно раньше девяти часов.
– Значит, в девять часов.
Посмотрев в сторону, Мержи увидел близко от себя графиню Тюржис, которая только что отошла от капитана, занятого разговором с другой дамой. Вы чувствуете, что при виде прекрасной виновницы этого злого дела наш герой постарался придать своему лицу выражение одновременно и серьезное, и полное напускной беспечности.
– С некоторых пор, – сказал Водрейль, – в моду вошло сражаться в красных штанах. Если у вас нет готовых, я пришлю вам нынче вечером. На них незаметна кровь, так будет опрятнее.
