Текст книги "Хроника времен Карла IX (с иллюстрациями)"
Автор книги: Проспер Мериме
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
Глава восемнадцатая
ОГЛАШЕННЫЕ
Когда любовники скромны и осторожны, то зачастую случается, что раньше чем через неделю общество не в состоянии бывает проникнуть в их отношения. После этого срока благоразумие ослабевает, предосторожности кажутся смешными; быстрый взгляд легко заметить, еще легче истолковать, и вот уже тайна открыта.
Подобным же образом связь графини Тюржис и молодого Мержи скоро перестала быть секретом для двора Екатерины. Масса очевидных доказательств могла бы открыть глаза слепым; так, например, госпожа Тюржис носила обычно ленты сиреневого цвета, и такие же банты появились на шпаге Бернара, на его камзоле и на башмаках. Графиня довольно открыто заявляла о том, что бородатые подбородки внушают ей ужас, но что красивые усы ей нравятся. И вот с некоторых пор подбородок Мержи оказался тщательно выбритым, а его усы, отчаянно завитые, напомаженные и расчесанные свинцовым гребнем, образовывали подковообразную форму, концы которой поднимались значительно выше носа. Наконец, дело дошло до того, что начали рассказывать, что некто, выйдя из дому ранним утром и пересекая улицу Ассис, видел, как садовая калитка дома графини отворилась и оттуда вышел человек, в котором, несмотря на плащ, окутывавший его до самого носа, удалось без труда узнать сеньора Мержи.
Но всего больше убеждало и наталкивало на удивительное заключение то обстоятельство, что молодой гугенот, этот насмешник, безжалостно издевавшийся над всеми обрядами католического культа, теперь сделался усердным посетителем храма, не пропуская почти ни одной процессии и даже окуная пальцы в святую воду, что всего несколько дней назад сам рассматривал как ужаснейшее кощунство. На ухо шептали, что Диана скоро приведет к господу богу некую душу и что даже молодые дворяне, приверженцы протестантизма, стали заявлять, что они самым серьезным образом вознамерились бы обратиться в католичество, если бы вместо францисканских монахов и капуцинов им в наставники посылали бы молодых и красивых проповедниц, вроде госпожи Тюржис.
Однако, было еще очень далеко до серьезного обращения Бернара. Действительно, он провожал графиню в церковь, но становился рядом с ней, и в течение всей обедни не переставал что-то жужжать ей в уши к великому соблазну верующих. Таким образом, он не только пропускал мимо ушей богослужение, но даже мешал верующим слушать его с подобающей внимательностью. Известно, что в те времена процессии были таким же занятным развлечением, как маскарад или увеселительные прогулки. Наконец, Мержи не чувствовал угрызении совести, опуская пальцы в святую воду, ибо это давало ему возможность при всех пожимать красивую руку, вздрагивавшую каждый раз, как только он ее касался. В конце концов, если он и сохранял свою веру, то ему приходилось выдерживать горячие бои, и Диана приводила свои возражения с тем большим успехом, что она обычно умело выбирала такие минуты для своих богословских споров, когда Мержи труднее всего было отказать ей в чем-либо.
– Дорогой Бернар, – говорила она ему однажды вечером, положив голову на плечо своего любовника и в то же время обвивая его шею длинными прядями своих черных волос. – Дорогой Бернар, ты был сегодня со мною на проповеди, и что же, неужели весь этот поток прекрасных слов не оказал никакого действия на твое сердце? Ты все еще хочешь оставаться бесчувственным?
– Хорошо, добрый друг, как же ты хочешь, чтобы гнусавящий капуцин мог добиться того, чего не смог сделать твой мелодичный и нежный голос вместе с твоими религиозными доводами, так хорошо подкрепляемыми взорами любви, дорогая Диана!
– Злой, я сейчас тебя задушу, – и, стягивая слегка прядь своих волос, она привлекла его к себе еще ближе.
– Знаешь, чем я был занят во время проповеди все время? Я считал жемчужные зерна, украшавшие твои волосы. Смотри, как ты их разбросала по комнате.
– Я так и знала, что ты не слушаешь проповеди, – вечно одна и та же история. Уходи, – сказала она с некоторой грустью. – Я прекрасно вижу, что ты любишь меня не так, как я тебя. Если б ты любил меня, то давно бы стал католиком.
– Ах, Диана, зачем эти вечные споры, предоставим их докторам Сорбонны и нашим священникам, а сами мы лучше сумеем провести наше время!
– Оставь меня! Если бы я могла спасти тебя, как я была бы счастлива. Знаешь, Бернар, ради твоего спасения я согласилась бы удвоить число лет, которые я должна буду провести в чистилище.
Он сжал ее в объятиях, но она оттолкнула его с выражением неизъяснимой печали.
– А ты, Бернар, не сделал бы этого для меня? Тебя нисколько не беспокоит опасность, которой подвергается моя душа в те минуты, когда я вся тебе отдаюсь…
Слезы бежали из ее прекрасных глаз.
– Дорогой друг, разве ты не знаешь, что любовью прощается многое и что…
– Да, я хорошо это знаю, но если бы я сумела спасти твою душу, мне были бы отпущены все мои грехи, которыми мы грешили вместе, вдвоем с тобою, все, что мы сможем еще совершить… все это нам отпустилось бы. Да что я говорю: самые наши грехи сделались бы орудием нашего спасения.
Говоря так, она со всей силой сжала его в объятиях, u огненный пыл, воодушевлявший ее при произнесении этих слов, имел в себе что-то настолько комическое, что Мержи с трудом удержался от смеха, сделавшись предметом проповеди такого необычного свойства.
– Чуточку подождем обращаться к богу, моя Диана, а когда мы станем стары, и ты, и я, когда мы не сможем больше осуществлять наши любовные игры…
– Ты злой, ты приводишь меня в отчаяние. Зачем эта дьявольская улыбка у тебя на губах, неужели ты думаешь, что я захочу целовать такие губы?
– Ну, вот, я не улыбаюсь больше.
– Хорошо, успокойся! Скажи мне, querido Bernardo[57]57
Желанный Бернар (исп.).
Примечание переводчика.
[Закрыть], прочел ли ты книгу, данную мной?
– Да, я вчера ее кончил.
– Ну, и как же ты ее нашел? Вот истинное суждение, – самые неверующие должны будут умолкнуть.
– Твоя книга, Диана, это сплетение лжи и наглости, это самое глупое, что только вышло до сих пор из-под станка папистской печати. Бьюсь об заклад, что ты сама этого не читала, хотя говоришь о ней с такой уверенностью.
– Да, я ее еще не прочла, – ответила она, слегка краснея, – но я уверена, что она полна разумных доводов и истины. Одно то, что гугеноты так яростно стараются ее обесценить, служит ей лучшей защитой.
– Хочешь ли, чтобы провести время, я докажу тебе со священным писанием в руках…
– О, береги себя, Бернар! Благодарю тебя. Я, конечно, не читаю священного писания, как делают это еретики, я не хочу, чтобы вера моя ослабела. К тому же ты даром потратишь время. Вы, гугеноты, всегда вооружены тем знанием, которое приводит в отчаяние. Вы бросаете нам его в лицо во время споров, и бедные католики, не располагающие, как вы, аргументами Аристотеля и текстами библии, не умеют вам ответить.
– А все потому, что вы, католики, хотите верить любой ценой, вы не хотите доставить себе труда испытать, разумны или нет предметы вашей веры. По крайней мере мы, протестанты, изучаем нашу религию раньше, чем ее защитить, и в особенности прежде, чем начать ее проповедывать.
– Ах, как бы я хотела обладать красноречием преподобного отца Жирона-францисканца!
– Да ведь это же болван и пустомеля! Но как бы он ни кричал, все равно шесть лет назад на публичном диспуте наш священник Гудар посадил его на место.
– Ложь, выдуманная еретиками.
– Как, и ты не знаешь, что во время прений видели, как крупные капли пота упали со лба доброго отца на книгу Иоанна Златоуста, которую он держал в руках? По поводу этого один шутник написал такие стихи…
– Я не желаю их слушать, не отравляй мне слух твоими ересями. Бернар, милый Бернар, заклинаю тебя не слушать всех этих приспешников сатаны, которые тебя обманывают и ввергают тебя в ад. Умоляю тебя, спаси свою душу, вернись в нашу церковь!
И так как, несмотря на все свои настояния, она читала на губах своего любовника улыбку неверия, то она воскликнула:
– Если ты меня любишь, отрекись ради меня, ради любви ко мне от твоих обреченных на осуждение верований!
– Мне было бы много легче, милая Диана, ради тебя расстаться с жизнью, чем отречься от того, что истинным признает мой разум. Как ты хочешь, чтобы любовь заставила меня разувериться, что дважды два четыре.
– Жестокий!..
Мержи обладал безошибочным средством прекращения прений подобного рода, и он воспользовался этим средством.
– Увы! Бернар, милый, – говорила под утро графиня томным голосом, когда разгоравшийся день принудил Мержи к уходу, – ради тебя я подвергаюсь опасности вечного осуждения и уже теперь ясно вижу, что не буду иметь утешения в твоем спасении.
– Ну, полно, ангел мои, будет час, и отец Жирон даст нам полное отпущение грехов in articulo mortis[58]58
В минуту смерти (лат.).
Примечание переводчика.
[Закрыть].
Глава девятнадцатая
ФРАНЦИСКАНСКИЙ МОНАХ
На утро следующего за бракосочетанием Маргариты с королем Наварры дня капитан Жорж по приказу двора покинул Париж, чтобы направиться в качестве эскадронного командира легкой конницы Моского гарнизона. Брат простился с ним довольно весело и, ожидая, что тот вернется еще до окончания празднеств, с легкостью покорился одиночеству на несколько дней. Госпожа Тюржис поглощала довольно много времени, и потому ничего ужасного не было в нескольких днях одиночества. По ночам он не оставался никогда дома, а днем спал.
В пятницу, 22 августа 1572 года, адмирал был ранен осколком из пищали, произведенным каким-то злодеем, по имени Морвель. Народная молва приписала это подлое покушение герцогу Гизу, и этот сеньор на следующий день покинул Париж, словно для того, чтобы избежать жалоб и угроз со стороны реформатов. Король первоначально делал вид, что он не хочет преследовать его со всей строгостью, но отнюдь не возражал против его возвращения, которое вскоре послужило знаком начала ужасной резни, подготовленной к ночи 24 августа.
Довольно большое количество молодых дворян из протестантов на хороших лошадях рассыпалось по улицам, намереваясь отыскать герцога Гиза и его друзей с целью затеять с ними ссоры при встрече. Тем не менее, первоначально все протекало мирно. Народ, напуганный их количеством, а может быть, и намеренный поберечь силы для другого случая, хранил при их появлении гробовое молчание и виду не показывал, что волнуется, слыша крики: «Смерть убийцам господина адмирала! Долой всех гизардов!»
На повороте одной из улиц протестантская толпа неожиданно встретила полдюжины молодых католических дворян, в большинстве приверженцев Гиза. Ожидали крупной ссоры, но она не произошла. Может быть, благоразумия ради, а может быть, выполняя точные предписания, они не отвечали на оскорбления протестантов, и даже некий молодой человек благопристойного вида, шедший впереди католической группы, подошел к Мержи и, вежливо поклонившись, сказал ему дружеским тоном близкого знакомого:
– Здравствуйте, господин Мержи! Вы, конечно, видели господина Шатильона? Скажите, как его здоровье? Арестован ли покушавшийся?
Обе встретившиеся группы остановились. Мержи знал барона Водрейля, поклонился ему и, в свою очередь, ответил на заданные вопросы. В группах завязались отдельные разговоры, которые продолжались недолго. Встречные разошлись без пререканий, католики уступили дорогу, и каждый пошел восвояси.
Водрейль немного задержал Мержи, так что последний слегка отстал от своих. Кончая разговор и прощаясь, Водрейль, взглянув на седло, сказал:
– Обратите внимание, если я не ошибаюсь, ваша куцая лошадь слабо заподпружена.
Мержи спешился и подтянул у лошади подпругу. Не успел он вскочить в седло, как услышал, что кто-то, незнакомый, крупной рысью скачет за ним. Оглянувшись, он увидел молодого человека из только что встреченной группы.
– Порази меня господь, – сказал он, приближаясь к нему, – если я не был бы в восторге встретиться один на один с кем-либо из тех, кто выкрикнул сейчас: «Долой гизардов!»
– Вам не придется итти далеко на поиски, – ответил ему Мержи, – прикажете быть к вашим услугам?
– Так вы случайно из группы этих негодяев?
Мержи мгновенно приготовился к бою и ударом плашмя стукнул шпагой в лицо этого приверженца Гиза. Тот выхватил седельный пистолет и в упор нацелился в Мержи. К счастью, выстрела не последовало, вспыхнул только затравочный порох. Любовник Дианы ответил врагу сильнейшим ударом шпаги в голову, и тот свалился с лошади, купаясь в собственной крови.
Народ, до той поры бесстрастно наблюдавший происходящее, стал на сторону раненого. Молодой гугенот был осыпан камнями и палочными ударами, и так как всякое сопротивление оказалось бесполезным, он решил хорошенько пришпорить лошадь и умчаться галопом. Желая срезать угол на повороте в другую улицу, Мержи опрокинул лошадь и сам упал, и хотя не был ранен, но не смог подняться настолько быстро, чтобы предупредить толпу, сбегавшуюся вокруг. И вот он стал у стены и начал отражать удары тех, кого могла достать его шпага. Резкий удар дубины сломал ему лезвие, он сам оказался сбитым с ног и едва не был растерзан, когда какой-то францисканский монах, бросившийся в толпу, напавшую на него, закрыл Мержи своим телом.
– Что делаете вы, дети мои? – кричал монах. – Отпустите этого человека, он ни в чем не виноват.
– Да ведь это гугенот! – ответило ему рычание сотни разъяренных голосов.
– Вот и хорошо: отпустите его, чтобы дать ему время раскаяться. Он еще успеет!
Руки, державшие Мержи, тотчас же его отпустили. Он встал, поднял остаток шпаги и приготовился продать жизнь подороже, ожидая нового нападения.
– Оставьте жизнь этому человеку, – продолжал монах, – и запаситесь терпением. Еще немного, и гугеноты пойдут к обедне.
– Немного, немного, – повторяло несколько голосов с досадой. – Нам уже давно твердят, чтобы мы потерпели, а пока что каждое воскресение во время их проповедей их песни смущают честных христиан.
– Ну, что же, – весело продолжал монах, – разве вы не знаете поговорки: «Собака кричит, кричит, а потом охрипнет»? Пусть их повоюют еще немного. Уже скоро, скоро, по милости богородицы августовской, вы услышите, как они поют латинскую мессу. А что касается этого молодого парпайота, то отдайте его мне, я состряпаю из него честного христианина. Идите с миром и не пережаривайте жаркого для того, чтобы съесть его скорее!
Толпа разошлась, ворча, но без малейших обид по адресу Мержи. Ему даже возвратили лошадь.
– О первый раз со мной случается, отец мой, – сказал Мержи, – что ваша ряса, попадаясь мне на глаза, доставляет мне удовольствие. Поверьте моей признательности и соблаговолите принять этот кошелек.
– Если вы назначаете его для раздачи бедным, мой сынок, то, отчего ж, я возьму! Имейте в виду, что я интересуюсь вами. Я знаком с вашим братом и вам желаю добра. Переходите в католичество сегодня же, идите со мною, и дело будет обстряпано в одну минуту!
– Вот за это, отец мой, благодарю вас. У меня нет никакого желания переходить в католичество. Но откуда вы меня знаете, как ваше имя?
– Я зовусь брат Любен и… вот что, плут вы этакий, я частенько вижу, как вы бродите около одного дома. Тсс! Теперь скажите, господин Мержи, верите ли вы в то, что монах может сделать добро?
– Я разглашу всем о вашем великодушии, отец Любен.
– Так вы не хотите все-таки сменить проповедь на мессу?
– Нет, еще раз нет. И в церковь я буду ходить только для того, чтобы слушать ваши проповеди.
– А, да вы, повидимому, человек со вкусом.
– А кроме того, ваш большой почитатель.
– Ей-богу, мне страшно досадно, что вы упорствуете в вашей ереси. Я вас предупредил, я сделал все, что мог. Будь, что будет! Что касается меня, то я умываю руки. Прощайте, сынок!
– Прощайте, отец!
Мержи снова сел на лошадь и вернулся к себе несколько помятый, но очень довольный, что унес ноги из этой скверной истории.
Глава двадцатая
ЛЕГКОКОННЫЙ ЭСКАДРОН
Жаффиер. Да будет осужден на казнь
И тот из нашей среды,
Кто пощадит брата, отца иль друга.
Отвей, «Спасенная Венеция».
Вечером 24 августа легкоконный эскадрой входил в Париж через Сент-Антуанские ворота. Густо покрытые пылью сапоги и одежда всадников показывали, что путь был долог. Последние лучи отгоравшего дня озаряли их тревожные лица, на которых можно было прочесть предчувствие еще неведомых, но волнующих событий, сулящих печальный конец.
Отряд направлялся мелким рысистым аллюром к большому пустырю, простиравшемуся вдоль стен древнего турнельского дворца. Там капитан дал приказ основаться, потом послал двенадцать человек под начальством корнета на разведку, а сам расставил при входе в соседние улицы часовых, которым приказано было держать наготове тлеющие пальники, словно перед лицом врага. Приняв эти меры чрезвычайной предосторожности, он снова вернулся к голове эскадрона.
– Сержант, – сказал он тоном более повелительным и строгим, чем обыкновенно.
Старый кавалерист в шляпе с золотым галуном и с перевязью, покрытой шитьем, почтительно подошел к начальнику.
– Вся ли конница имеет пальники?
– Да, капитан.
– Есть ли порох в пороховницах? Все ли запаслись достаточным количеством пуль?
– Да, капитан.
– Хорошо! – он пустил вдоль фронта маленького отряда свою лошадь шагом. Сержант следовал за ним на дистанции, равной длине одной лошади. Он заметил, что капитан не в духе, и не смел подъехать ближе. Наконец, набравшись храбрости, он решился спросить:
– Капитан, разрешите засыпать корму лошадям, ведь они с утра не имели дачи.
– Нет.
– Пригоршню овса, ведь это одна минута.
– Приказываю не разнуздывать ни одной лошади.
– Это потому, что нам предстоит нынче ночью работа… как говорят… что, может быть…
Офицер сделал нетерпеливый жест.
– Вернись на свое место, – сказал он сухо и продолжал свою поездку.
Сержант вернулся в ряды солдат.
– Ну, что, сержант, это, верно, будет дело? Что будет? Что сказал капитан?
Десятки вопросов сразу посыпались со стороны старых солдат, которым заслуги и долгий опыт позволяли свободное обращение со старшим.
– Поживем – увидим! – сказал сержант тоном человека, который знает больше, чем хочет сказать.
– Ну а что, в чем дело?
– Не разнуздывать лошадей ни на минуту, потому что, кто знает, с минуты на минуту мы можем понадобиться.
– Ах, вот как! Значит, собираются драться? – спросил трубач. – А с кем вот драться, мне хотелось бы знать.
– С кем? – повторил сержант вопрос, чтобы иметь время придумать ответ. – Чорт возьми, хорошенький вопрос: с кем, по-твоему, драться, как не с врагами короля?
– Это, конечно, так, но кто они – враги короля? – продолжал упрямый вопрошатель.
– Враги короля? Он не знает, кто враги короля! – и он с видом сожаления пожал плечами.
– Так это испанец враждовал с королем! Но ведь он не придет же сюда этак, исподтишка, нигде не замеченный, – вставил один из кавалеристов.
– Ба! – воскликнул другой. – Знавали мы и других врагов короля, помимо испанцев!
– Бертран говорит правильно, и я знаю, кого он имеет в виду.
– Да кого же?
– Гугенотов, – ответил Бертран. – Не надо быть чародеем, чтобы догадаться. Всему миру известно, что гугеноты взяли свою веру у немцев, а я хорошо знаю, что немцы нам враги, потому что меня частенько заставляли постреливать в них из пистолета, особенно при Сен-Кантене, где они бились, как черти.
– Все это очень хорошо, – заметил трубач, – но ведь с ними уже заключен мир, и, помнится, по этому случаю был немалый шум от праздников.
– Есть доказательство того, что они нам не враги, – ответил всадник, одетый лучше других, немолодой с виду. – Доказательство то, что в предстоящую войну с Фландрией все легкоконные отряды идут под командой Ларошфуко, а кому же не известно, какой он веры? Чорт меня побери, он гугенот с головы до ног, шпоры он носит, словно Конде, а шляпа у него надета по-гугенотски.
– Сдохни он от чумы! – воскликнул сержант. – Ты всего не знаешь, Мерлен, тебя не было в нашем полку, когда Ларошфуко командовал засадой. Мы едва все не полегли в Паутье и Роблейле. Это, ух какая хитрая бестия!
– Да ведь он же говорил, – добавил Бертран, – что рота рейтаров куда лучше, чем легкоконный эскадрон. Я уверен в том, что он сказал эти слова, так же, как в том, что сижу на руанской лошади. Я слышал это от королевского пажа.
Движение негодования охватило слушавших, но любопытство к военным приготовлениям и желание узнать, против кого принимались такие меры предосторожности, сейчас же перебили это чувство.
– Скажи, сержант, – спросил трубач, – правда ли, что вчера было покушение на короля?
– Бьюсь об заклад, что это… еретики.
– Трактирщик в гостинице «Андреевский крест», где мы вчера закусывали, – сказал Бертран, – нам сообщил, как достоверное, что они хотят переделать и перекроить всю обедню.
– Тогда не будет постных дней, – философским тоном заметил Мерлен. – Вкус малосольной свинины вместо чашки бобов, – словом, тут нечем огорчаться!
– Да, но если гугеноты будут законодательствовать, так они первым делом разобьют, как стаканы, все отряды легкой конницы и на наше место поставят своих немецких рейтарских собак.
– Ну, если так, я им насыпал бы перцу! Сдохнуть мне на этом месте, это может сделать человека верным католиком. Послушай, Бертран, ты служил у протестантов, правда ли, что адмирал платит кавалерии только восемь су?
– Ну, да, ни гроша больше, старый хрыч! Потому-то после первого похода я его и бросил.
– Что-то капитан сегодня не в духе, – заметил трубач. – Всегда этакий славный парень, разговорчивый с солдатами, нынче рта не раскрыл всю дорогу.
– Это последние известия его огорчают.
– Какие известия?
– Да вот сообщение о гугенотских затеях.
– Гражданская воина вот-вот разгорится снова, – сказал Бертран.
– Ну, что ж, нам это лучше, – сказал Мерлен, всегда стремившийся усмотреть в вещах хорошую сторону. – Можно будет драться, жечь деревни, грабить гугенотов.
– По всей видимости, они хотят возобновить старое амбуазское дело, – сказал сержант. – Потому-то нас и вызвали. Мы живо наведем порядок.
В эту минуту вернулся корнет со своим взводом. Он подошел к капитану и стал ему тихонько докладывать, между тем как солдаты, ездившие с ним, вошли в толпу товарищей.
– Клянусь бородой, – сказал один разведчик, – не понять, что творится в Париже. На улицах кошка не пробежит – пусто, а Бастилия набита войсками, и швейцарские пики колышутся, как рожь в поле. Куда там!
– Но ведь их там не больше пяти сотен, – перебил другой.
– Достоверно только одно, – продолжал первый, – что гугеноты даже пытались убить короля. И великий герцог Гиз в драке собственноручно ранил адмирала.
– Ах, хорошо разбойник сделал! – воскликнул сержант.
– Уж до того дошло дело, – продолжал кавалерист, – что даже эти швейцарцы лопочут на своей чортовской тарабарщине, что мы во Франции уж слишком долго терпим еретиков.
– Это правда: с некоторого времени они страшно загордились, – сказал Мерлен.
– Можно сказать, что это они нас побили при Жарнаке и Монконтуре, так они чванятся и хорохорятся.
– Им бы хотелось, – сказал трубач, – съесть окорок, а нам швырнуть кости.
– Давно пора католикам хорошенько их встряхнуть!
– Что касается меня, – сказал сержант, – то стоит королю сказать мне: «Перестреляй этих негодяев», так пусть меня разжалуют, если мне понадобится повторение команды!
– Бельроз, расскажи нам чуточку, что делал наш корнет, – спросил Мерлен.
– Он поговорил с каким-то швейцарцем вроде офицера, но я не расслышал о чем; должно быть, было что-нибудь любопытное, потому что он всякую минуту восклицал: «Ах, боже мой, ах ты, боже мой!»
– Глядите-ка: кавалеристы несутся галопом; несомненно, везут приказ.
– Кажется, их только двое.
Капитан и корнет пошли навстречу.
Двое всадников быстро приближались к легкоконному отряду. Один из них, роскошно одетый, в шляпе с перьями и зеленым шарфом, ехал на боевом коне. Его спутник, коротенький, коренастый человек, был одет в черное и держал в руках большой деревянный крест.
– Наверняка будет драка, – заметит сержант. – Вон и поп, чтоб исповедывать раненых.
– Подумаешь, какое удовольствие сражаться, не жравши, – проворчал Мерлен.
Оба всадника замедлили ход лошадей, так что, подъехав к капитану, они без усилия их остановили.
– Целую руки господину Мержи, – произнес человек с зеленым шарфом. – Узнаете ли вашего покорного слугу, Томаса Морвеля?
Капитан еще не знал о новом злодеянии Морвеля, он знал только о совершенном Морвелем убийстве храброго Муи. Он ответил очень сухо:
– Никакого Морвеля я совершенно не знаю. Я предполагаю, что вы пожаловали для того, чтобы сообщить нам, зачем мы, в конце концов, находимся здесь.
– Дело идет, милостивый государь, о спасении нашего доброго короля и святой нашей веры от угрожающей им опасности.
– В чем же опасность? – презрительно спросил Жорж.
– Гугеноты в заговоре против короля. Их преступное сообщество открыто вовремя, благодарение богу! И все верные христиане должны ночью соединиться, чтобы истребить их во сне.
– Яко мадианитяне с силою гедеоновою, – подхватил человек в черной рясе.
– Что я слышу? – воскликнул Мержи, вздрогнув от ужаса.
– Горожане вооружены, – продолжал Морвель. – Французская гвардия и три тысячи швейцарцев сейчас в столице. С нами свыше шестидесяти тысяч человек. В одиннадцать часов по данному сигналу начнется работа.
– Проклятый головорез, что за гнусную клевету ты сюда приносишь? Король не приказывает убивать… самое большее, он за это платит.
С этими словами Жорж вспомнил о странном разговоре, который он имел с королем несколько дней перед тем.
– Не заноситесь, господин капитан. Если бы я не был поглощен заботой об исполнении королевских поручений, я сумел бы ответить на ваши оскорбления. Слушайте меня! Я явился от имени его величества требовать, чтобы вы и ваш отряд последовали за мной. Нам поручен Сент-Антуанский район и прилегающие к нему кварталы. Я привез вам список лиц, подлежащих истреблению. Преподобный отец Мальбуш даст напутствие вашим солдатам и произведет раздачу белых крестов, какие будут у всех католиков, дабы в темноте верные не были приняты за еретиков.
– Вы думаете, что я дам согласие на резню, истребляющую сонных людей?
– Католик ли вы? Признаете ли вы королем Карла IX? Известна ли вам подпись маршала Ретца, которому вы обязаны повиноваться? – и он вручил ему грамоту, висевшую у него на поясе.
Мержи подозвал конника, и при свете факела из соломы, зажженного пищальным пальником, прочел формальный приказ, предписывающий именем короля ему, капитану Мержи, оказать вооруженную помощь французской гвардии и отдать себя в распоряжение господина Морвеля для дела, которое вышеназванный Морвель ему объяснит. К этому приказу приложен был список имен с таким заголовком: «Список еретиков, подлежащих умерщвлению в Сент-Антуанском квартале». При свете горящего факела в руках конника все всадники увидели, какое впечатление этот приказ произвел на их начальника, не знавшего о приказе раньше.
– Никогда мои кавалеристы не согласятся стать простыми убийцами, – произнес Жорж, швыряя приказ в лицо Морвеля.
– Речь идет не об убийстве, – холодно заметил священник, – речь идет об еретиках и о справедливом воздаянии им за зло.
– Молодцы! – крикнул Морвель, громко обращаясь к солдатам. – Гугеноты хотят убить короля и истребить католиков, это надо предупредить нынче же ночью; покуда они спят, мы всех их перебьем. А король отдает их дома вам на разграбление.
Крики дикой радости пробежали по рядам: «Да здравствует король! Смерть гугенотам!»
– Молчать, по рядам! – скомандовал капитан громовым голосом. – Я один даю приказы моим солдатам. Солдаты, что говорит этот подлец! Может ли это быть правдой? Даже если бы король отдал такой приказ, разве моя конница согласится убивать беззащитных людей?
Солдаты молчали.
– Да здравствует король! Смерть гугенотам! – кричали Морвель и его спутник разом. Солдаты присоединили свой крик: «Да здравствует король! Смерть гугенотам!»
– Ну, капитан, будете ли вы повиноваться? – спросил Морвель.
– Я больше не капитан, – воскликнул Жорж и сорвал офицерский знак и шарф офицерского достоинства.
– Схватить изменника! – закричал Морвель, обнажая шпагу. – Убейте бунтовщика, не повинующегося королю!
Но тут ни один солдат не осмелился поднять руку на своего вождя. Жорж выбил шпагу из рук Морвеля, но вместо того, чтобы пронзить его своей, он ударил его в лицо эфесом с такой силой, что тот свалился наземь.
– Прощайте, подлецы, – сказал он своему отряду. – Я считал вас солдатами, а вы только убийцы.
Потом обернулся к корнету:
– Вот, Альфонс, прекрасный случай, если хотите стать капитаном. Примите командование эскадроном.
Говоря так, он дал шпоры лошади и вскачь понесся к центру столицы.
Корнет последовал за ним, но, сделав несколько шагов, замедлил аллюр, перевел лошадь в шаг, потом остановился, дал повод обратно и вернулся в отряд, без сомнения, рассудив, что совет капитана, хотя и дан сгоряча, все же хорош.
Морвель, еще ошеломленный полученным ударом, снова сел на лошадь, разражаясь проклятиями, а монах, поднимая распятие, наставлял солдат не щадить гугенотов и потопить ересь в волнах и потоках крови.
Солдаты на минуту задержались под влиянием упреков, брошенных капитаном, но, увидя, что они свободны от его присутствия, и предвкушая безнаказанный грабеж, взмахнули саблями над головами и дали присягу в точности исполнять предписания Морвеля.
