355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Поппи Брайт » Потерянные Души » Текст книги (страница 9)
Потерянные Души
  • Текст добавлен: 8 сентября 2016, 18:25

Текст книги "Потерянные Души"


Автор книги: Поппи Брайт



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц)

13

Никто провел пальцем по пузырикам цветного стекла на перегородке между двумя кабинками из потертого коричневого винила. Он проехал на автобусе через весь Мэриленд и по пригородам северной Виргинии, по безымянным шоссе, мимо бесконечных химических заводов, табачных фабрик, громадных строек и глухих алюминиевых заборов, синих с зеленым, которые защищали все это хозяйство от шума и загазованности шоссе.

Поначалу пейзаж за окном казался унылым и скучным. Никто даже представил себе, что он уезжает все дальше и дальше в глубь мертвого мира, где жили его родители, учителя и печальные, отчаявшиеся друзья, от которых он так стремился уехать. Эта дорога просто не может быть той дорогой, которая приведет его домой.

Но потом, посередине Виргинии, дороги стали приятными и зелеными – даже сейчас, в середине сентября. Он сидел в придорожной закусочной где-то к югу от нигде и наблюдал за тем, как за окном медленно гаснет свет дня. Его рассеянный взгляд скользил по потертым виниловым табуреткам, по грязным жирным столам и по сверкающему музыкальному автомату, который – наверное, для соблюдения приличий – играл не унылое и тягомотное кантри, а двадцатку самых популярных мелодий. Снова и снова, уже по третьему разу в течение часа. Никто сидел, прижимая к себе рюкзак. В кафе пахло жирными гамбургерами и дешевеньким кофе с ароматом картона. Но пузырики цветного стекла на перегородке были очень красивыми. Жалко, нельзя забрать их с собой. Хотя бы одну штучку. Никто уже начал жалеть о всех красивых вещах, которые ему пришлось оставить дома. Вот был бы у него волшебный рюкзак, в который можно было бы упаковать всю комнату и унести с собой!

Он посмотрел в окно на автобусную станцию на той стороне стоянки. Закурил, стряхнул пепел себе на джинсы и рассеянно втер его в ткань. Это были его любимые джинсы: старые и потертые, но зато мягкие и удобные, разрисованные завитками из черных чернил, обвешенные английскими булавками и специально порванные в разных местах. Он сидел, нетерпеливо шаркая под столом ногами, обутыми в высокие кроссовки, – ему не терпелось отправиться дальше. На одной кроссовке была небольшая дырочка, над мизинцем.

Он достал из кармана кассету «Потерянных душ?», открыл ее и достал бумажную обложку. На обложке была зернистая фотография: старый надгробный камень в пятнах света и тени, усыпанный сосновыми иголками и окруженный стелющимися побегами пуэрарии. По камню шла разноцветная надпись цветными мелками: ПОТЕРЯННЫЕ ДУШИ? Вроде как члены группы собственноручно подписали все пятьсот копий. Никто представил себе гитариста – высокого и слегка неуклюжего. Представил, как он сидит на полу и надписывает обложки: слишком сильно давит на мелок, мелок ломается, он берет другой, ломает и его тоже… в конце концов матерится и поручает «всю эту байду» солисту. Солист берется за дело (кстати, наверняка у него самый любимый цвет – желтый) и аккуратно выводит вопросительные знаки. Никто очень нравился вопросительный знак в названии группы. Без него это название было бы глупым.

На другой стороне обложки были фотки обоих музыкантов. Стив Финн, гитарист, сидел, держа между ног гитару, и улыбался – обаятельно и цинично. Его длинные черные волосы были убраны за уши, а на полу за его левым ботинком стояла открытая банка «Будвайзера». Солист смотрел не в камеру, а куда-то вбок. Он сидел, сложив руки на коленях. Куртка из разноцветных лоскутков была ему явно велика. Из-под соломенной шляпы струились длинные светлые волосы – бледные, словно спутанный дождь, они почти полностью скрывали его лицо.

Никто знал про этот дуэт только то, что было написано на обложке кассеты. («Я пью воду, которая остается от моих акварелей. Она очень вкусная, правда».) Он слышал у них только эту кассету: эту протяжную музыку и задумчивые, тоскующие слова. Но он придумал себе их характеры и представлял их себе как старинных знакомых. У него и вправду было такое чувство, что он давно знает этих двоих. Они жили среди других призрачных голосов у него в голове. Это были те люди, с которыми ему очень хотелось бы прокатиться по ночному шоссе: сидеть, тесно прижавшись к ним, на заднем сиденье, пока все остальные кричат, когда Джек на бешеной скорости входит в крутой поворот. Его старые друзья – с их черными кожаными косухами и серьгами-черепушками, с их крепким «Marlboro» и несбывшимися мечтами – все они были подростками. А Никто был другим: либо вечным ребенком, либо древней душой, заключенной в этом хрупком теле, – он так и не смог разобраться, кем именно.

Он слегка потянул за серьги у себя в ухе: крошечная серебряная бритва и капелька оникса. Потом похлопал себя по карману, где лежала ручка. Потом открыл рюкзак, достал блокнот, пролистал его и нашел вложенную внутрь открытку. Ту самую, которую он надписал, когда пил папино виски. Подписал, но пока не отправил. Он положил открытку на стол, и свет отразился от золотого листа.

Адрес он написал так: ДУХУ, «ПОТЕРЯННЫЕ ДУШИ?», УЛИЦА ПОГОРЕЛОЙ ЦЕРКВИ, 14, ПОТЕРЯННАЯ МИЛЯ, СЕВЕРНАЯ КАРОЛИНА. Индекса он не указывал – его не было в адресе на обложке кассеты. Может быть, Потерянная Миля – слишком маленький городок и у него вообще нет индекса. Никто мысленно поблагодарил своих ангелов-хранителей, что он не забыл наклеить марку. Сейчас у него просто не было денег, чтобы ее купить.

Он затушил в пепельнице сигарету и тут же закурил еще одну. Попытался разобрать время сквозь слой жира на циферблате настенных часов, опять посмотрел в окно на автобусную станцию. Но посмотрел просто так. Даже если бы он хотел сесть в автобус, то все равно бы не смог. Деньги из материной шкатулки закончились еще два города назад. У него остался последний доллар. В животе начались рези от голода, и Никто совсем уже было собрался потратить этот доллар на гамбургер или блинчики. Но потом передумал. А вдруг это вообще последний доллар? Лучше потратить его на что-то действительно нужное: на новый блокнот, или на чашку хорошего дорогого кофе, или на черную широкополую шляпу в каком-нибудь магазине подержанных шмоток. Сигареты всегда можно слямзить. А последний доллар надо потратить на что-нибудь важное.

Дальше придется идти автостопом. Раньше он никогда так не ездил. Он пытался ловить машину до пиццерии или до музыкального магазина, но юные городские матроны при одном только взгляде на его длинный плащ и гладкие черные волосы лишь сильней жали на газ. А стопить машину на скоростном шоссе, под безбрежным небом, когда мимо проносятся грузовики, словно неповоротливые сказочные драконы… это совсем не то, что в городе. Здесь всякий может остановиться. И всякое может случиться.

Никто поцеловал открытку и опустил ее в почтовый ящик рядом с автобусной станцией. Потом прошел через стоянку и поднялся к шоссе по откосу, заросшему густой травой. На обочине среди мозаичного узора из гравия и битого стекла лежала длинная кость – сухая и чистая, как ископаемая окаменелость. Скорее всего это была куриная кость, которую выбросили из окна проезжающего автомобиля. Но это могла быть и кость енота, или кота, или даже – при этой мысли Никто с удовольствием передернул плечами – человека. Может быть, кто-нибудь здесь погиб в аварии или тут сбили какого-нибудь автостопщика типа Никто, а полицейские просмотрели оторванный палец или что это было. Никто поднял кость и опустил ее в карман плаща. Она легла рядом с кассетой «Потерянных душ?».

Он простоял у дороги час. Мимо проносились автомобили, гладкие и безликие, их окна были закрыты в преддверии подступающей ночи. Цвета смешались на небе; солнце мучительно умирало кровавой вечерней смертью. Здесь, у дороги – вдали от огней закусочной и автобусной станции, – небо было густо-фиолетовым. Холодные звезды поблескивали на нем, как осколки льда. Поднялся ветерок, в воздухе посвежело, так что Никто даже озяб. Он уже собирался вернуться на станцию и попробовать хоть немного поспать, как вдруг рядом с ним остановился «линкольн-континентал».

Это был неуклюжий огромный автомобиль ядовито-розового цвета и весь проржавелый. Пятна ржавчины были похожи на открытые раны с запекшейся кровью. К заднему бамперу была привязана какая-то веревка, черная на конце. Из салона – который, наверное, когда-то был белым – воняло чем-то протухшим.

Усевшись в машину, Никто заметил зеленого пластмассового Иисуса на передней панели и подумал, что ему лучше подождать другую машину. Но водитель уже перегнулся через него и захлопнул дверцу со стороны пассажирского сиденья. До Никто вдруг дошло, что это за тухлый запах. Кислое молоко. Ему сразу вспомнилась помойка за школой, когда там несколько дней не убирали.

– Куда едешь? – спросил водитель и после секундной заминки добавил: – Сынок?

Зеленый Иисус тускло светился в сумерках. Никто оторвал взгляд от пластмассовой фигурки и посмотрел на водителя, но он все же успел заметить, что глаза у Иисуса раскрашены красным.

– В Потерянную Милю, – ответил он первое, что пришло в голову. – Северная Каролина.

Водитель кивнул и снова сосредоточился на дороге.

– Слышал. Рассадник греха и порока. Ночные клубы и бары, продажные женщины. – Он с омерзением поморщился.

Никто присмотрелся к водителю повнимательнее. Это был очень бледный мужчина с гладким, без единой морщинки лицом. Наверное, он был даже красив – какой-то болезненной экзальтированной красотой, от которой веяло сумасшествием. Его волосы были цвета спрессованного льда. Его тонкие руки на рулевом колесе были похожи на двух белесых пауков. Бледные запястья тонули в манжетах – белых, как молоко.

Белые руки чуть дрогнули на руле.

– Ты уже был спасен?

– Твою мать, – буркнул Никто себе под нос.

– Что?

Никто посмотрел в окно – на пейзаж, бледнеющий в серых сумерках. В нем вдруг взыграл дух противоречия, и он ответил чисто из вредности:

– Да. Однажды мня спасли. На вечеринке. Я был почти трезвым, и один мой приятель налил мне еще стаканчик.

Бледный водитель оторвал от руля одну руку, и Никто невольно отшатнулся – он подумал, что его сейчас ударят. Но водитель лишь запустил руку в кармашек за передним пассажирским сиденьем и достал какую-то красную брошюрку. «Спасенные кровью Агнца» – было написано на обложке.

Водитель бросил брошюрку Никто на колени и ткнул длинным белым пальцем ему в бедро – как раз там, где на джинсах была дырка.

– Прочитай, – сказал он.

– Да, я обязательно прочитаю. – Никто собрался было убрать брошюрку в рюкзак.

– Сейчас прочитай. – Голос был словно лед. Никто представилось замороженное молоко, разбитый вдребезги хрусталь. – Вслух. Произноси слова четко и с расстановкой.

– А не пошел бы ты, дяденька, на фиг. – Никто взялся за ручку дверцы. – Остановите машину, я выйду.

– Я сразу понял, что ты грешник. Как только ты сел в машину. Господь наделил меня даром распознавать закоренелых грешников, и мой святой долг – наставлять их на путь истинный, спасать заблудшие души. Таков мой крест. Да, мой крест. – Теперь голос водителя звучал чуть ли не испуганно. – И ты будешь читать. Мой святой долг – заставить тебя читать.

Стрелка спидометра дрогнула и поползла вверх. Шестьдесят. Восемьдесят. «Линкольн» занесло, из-под колес брызнул гравий, но водитель быстро выправил машину.

Никто открыл брошюрку. Тонкий серпик заходящего солнца как раз скрылся за темными соснами. Крошечные фиолетовые буквы расплывались перед глазами.

– Темно, – сказал он. – Ничего не видно.

Водитель нажал какую-то кнопку. В салоне зажегся тусклый свет. Водитель покосился на Никто, и тот только сейчас заметил, что глаза у водителя красные. Не белки, а именно глаза. Нет, даже не красные. Розовые. Ярко-розовые, как самоцветы. Никто стало так любопытно, что он даже забыл испугаться.

– Какие у вас глаза…

Лицо водителя просияло, его безумная жутковатая красота как будто вспыхнула новым светом.

– Мой недостаток. Таких, как я, называют альбиносами. Но я не считаю себя уродом. Меня коснулась десница Божия, вот как я это вижу. Я отмечен Господом нашим.

– Они очень даже симпатичные, – сказал Никто. – Я бы тоже хотел, чтобы у меня были розовые глаза.

Сияние тут же угасло. Стрелка спидометра подрагивала в районе девяноста пяти.

– Божественная отметина не может быть симпатичной. Давай. Читай.

Никто снова взял в руки брошюрку. Пока он ерзал на сиденье, стараясь сесть поудобнее, он случайно задел что-то ногой. Он глянул вниз и увидел, откуда исходит запах кислого молока: под сиденьем валялось несколько дюжин пакетов из-под молока. Некоторые – совсем свежие, некоторые уже успели поблекнуть за давностью. Пропавшие дети лучезарно улыбались ему, не желая признать, что они давно уже превратились в разбросанные по обочинам кости.

Никто сделал глубокий вдох и открыл брошюрку. Дешевенькая бумага казалась скользкой на ощупь.

– «Что есть вечная жизнь?» – начал он.

– Продолжай, – кивнул водитель. Его дыхание стало неровным и частым.

Прошел где-то час. За пыльными окнами «линкольна», мчащегося по шоссе со скоростью восемьдесят миль в час, совсем стемнело. Альбинос заставил Никто прочесть еще четыре брошюрки. Из-за долгого чтения вслух и из-за противного запаха кислого молока у Никто першило в горле, как будто он наглотался горячего песка.

– «И не дай Сатане обмануть себя и ввести в искушение, ибо он злобен и лжив. ТОЛЬКО СПАСШИЕСЯ ВОЙДУТ В ЦАРСТВО БОЖИЕ…» – Никто поперхнулся. Горло болело так, как будто он только что выкурил пачку «Lucky». Если этот альбинос хочет убить его и закопать где-нибудь на обочине, то пусть начинает прямо сейчас. Пока у Никто еще есть силы кричать.

– Не могу больше, – выдавил он, опасаясь поднять глаза на альбиноса. Он уставился в окно. Снаружи было темно. Начался дождь, капли стекали дорожками влаги по пыльному стеклу. Нигде ни огонька. Ни вдоль дороги, ни на горизонте. Луна скрылась за плотной завесой туч. У «линкольна» горела только одна передняя фара. Она тускло высвечивала ряд ярко-оранжевых конусов у шоссе. Дорожные работы. Вспыхивая в свете единственной фары, конусы пробегали мимо все медленнее… и медленнее. Под колесами заскрипел гравий. Машина остановилась.

Альбинос заглушил двигатель и повернулся к Никто. Теперь света не было вообще, только фосфоресцирующий пластмассовый Иисус на приборной панели слабо светился зеленым – бледным и призрачным светом. Закрашенные красным глаза были словно две дырки на крошечном скорбном лице. Адьбинос уставился на Никто. Его лицо было скрыто в сумраке, глаза влажно поблескивали в темноте. Когда в его взгляде не проступало безумие, он был похож на больного ребенка. Он протянул руку и прикоснулся к ноге Никто.

Никто взглянул на дверь. Кнопка фиксации замка была нажата. Закрыто. Успеет он поднять кнопку, открыть дверцу и выскочить из машины прежде, чем альбинос его схватит? Мужчина был значительно крупнее его, хотя и не производил впечатления сильного человека. Дождь стучал по стеклу. Сквозь потеки грязи Никто смотрел в чистую черноту ночи. Что там снаружи? Если он выскочит из машины и побежит, кто-нибудь поможет ему или альбинос догонит его? И тогда… Он взглянул себе под ноги, на пакеты из-под молока, и ему снова представились глаза пропавших детей. Крошечные темные пятнышки в море красного и белого – совершенно беспомощные.

Рука альбиноса поползла вверх по его бедру словно белый паук.

– А теперь мы проверим, как ты усвоил прочитанное, – сказал альбинос, и Никто вдруг понял, что ему больше не страшно. Это была знакомая ситуация, и он знал, как с ней справляться.

– Почему вы сразу не сказали, чего вам надо, вместо того чтобы заставлять меня читать эту хрень?

– Это мой святой долг, – сказал альбинос, но его голос дрогнул, а рука еще сильнее сжалась на бедре Никто.

Никто было плевать на то, что ему сейчас придется делать. Что бы ни было, это стоило того, чтобы скорее выбраться из этой машины с запахом кислого молока и затравленными картонными улыбками. Розовые глаза альбиноса закрылись, когда Никто перегнулся через его колено и раздвинул полы его белой рубахи. Это было неуклюжее волшебство, но это было так просто; Никто научился этому на сотнях задних сидений, на сотнях пьянок, в спальне Лейна в ленивые вечера, когда его предков не было дома. Иногда взрослые мужики-извращенцы на роскошных машинах приезжали к кафешке у них за школой. Кое-кто из мальчишек – кто копил на гитару или хотел прикупить травы – отсасывал им за двадцатку за раз. Двадцать баксов – хорошие деньги. Запах кислого молока напомнил Никто об этих «сеансах». Пару раз он зарабатывал таким образом и при необходимости мог повторить это сейчас. С него не убудет.

У альбиноса была неслабая эрекция – его напряженный прибор буквально пульсировал алым на фоне всей этой белизны. Даже волосы у него на лобке были белыми, как вата. Никто пришлось отрыть рот пошире, с риском вывернуть челюсть. Белые пальцы зарылись в волосы Никто. Альбинос принялся гладить его по плечам и по горлу с осторожной психопатической нежностью.

– Я должен был это сделать, – сказал он, кончив в рот Никто. – Я должен был это сделать.

Его сперма была жидкой и напоминала по вкусу чуть скисшее молоко. Она обожгла саднящее горло Никто, когда он ее глотал. Он и раньше глотал сперму – это было совсем не противно. Наоборот. Когда Никто глотал сперму, он чувствовал себя бодрее. И вкус ему тоже нравился.

Альбинос дал Никто пять долларов – пять вшивых долларов, подумал Никто про себя. Он быстро выбрался из машины, пока альбинос не решил, что он еще недостаточно спасся, что ему надо – для верности – прочесть еще парочку душеспасительных брошюрок и еще раз отсосать своему «пастырю». Розовый «линкольн» медленно укатил в ночь. Никто остался один на дороге. Альбинос забыл включить единственную фару, но когда его автомобиль поднялся на вершину ближайшего холма. Никто разглядел в темном заднем стекле бледное зеленое свечение. Красноглазый пластмассовый Иисус освещал дорогу сквозь ночь.

Никто облизал губы. Вкус спермы – все еще терпкий и свежий – напомнил ему про Лейна. Вернее, про его слова. А ты знаешь, – сказал как-то Лейн с невинным сладострастием в голосе, – что у спермы и крови почти одинаковый химический состав?

Местность была холмистой, промокшей и абсолютно черной. Никто ободрал руку о какую-то изгородь из колючей проволоки. Было так больно, что он даже расплакался. Ладно, теперь я совсем один, – думал он, слизывая кровь с руки. – Никто не знает, где я сейчас. Он промочил ноги и жутко замерз, озноб пробирал его до костей. Высокая мокрая трава поскрипывала у него под ногами. Наконец он набрел на какой-то заброшенный амбар. Повсюду темнели громадные силуэты старых сельскохозяйственных машин, тяжелых и проржавевших. Любая из них может свалиться на него, пока он будет спать, – свалиться и пригвоздить к заплесневелому полу. И один он не выберется. И умрет. Но ему было уже все равно.

Внутри было пыльно. Никто чихнул раз, другой, третий – это было больше похоже на спазмы, которые согнули его пополам. Третий чих превратился в сдавленное рыдание. Он свернулся калачиком под каким-то навесом и присосался к своей разодранной руке. Он лежал в темноте и пил свою кровь. Слезы текли ручьем.

Ночью, когда Никто уже спал и видел тревожные сны, маленький паучок робко пробрался сквозь его влажные черные волосы. Спустился по гладкой щеке, на миг задержался на мягких губах и спустился по мокрым, испачканным красным пальцам, прижатым ко рту. Даже во сне Никто слизывал свою кровь.

14

Когда Кристиан въехал в Потерянную Милю, было все еще жарко.

Он не знал, что это за городок, потому что на дороге не было никаких знаков с названием. Указатель – сосновую доску с выцветшей от времени краской – еще лет двадцать назад сбил один дядька, который решил оприходовать за одну ночь сразу двоих любовниц. Его голова покоилась на груди Водки, а рука – на бедре у Виски, когда он утратил контроль над своим автомобилем. Указатель с названием города до сих пор валялся в нескольких футах от дороги, в густых зарослях пуэрарии, покоричневевший от крови, которая давным-давно высохла.

Так что поначалу Кристиан даже не знал, в какой город он въехал. Он знал только одно: он где-то в Северной Каролине, денег почти не осталось, бензин тоже уже на исходе, и весь день было душно и жарко, и солнце все время грозило выглянуть из-за облаков. В общем, даже не зная названия города, Кристиан решил задержаться здесь на какое-то время.

Он ехал по шоссе № 42 и свернул с него налево; стало быть, он въехал в город со стороны Скрипичной улицы – мимо вросших в землю трейлеров и покосившихся лачуг, мимо маленьких кладбищ, заросших сорной травой, мимо куч искореженного железа. Он не почувствовал ничего: ни ужаса, ни волнения. По большому счету, ему было все равно, где жить. Я мог бы доехать до Сан-Франциско, – подумал он, – и глядя на мост «Золотые Ворота» и на огни Китайского квартала, я чувствовал бы то же самое. Ему нельзя было вернуться в Новый Орлеан, так что он мог поселиться в любом другом городе. Все равно, в каком.

На обочине, у самой дороги, стояла девочка лет семи-восьми, но худенькая и сморщенная, как старушка, в синей рубашке, которая была ей сильно велика. Один рукав уныло болтался, наполовину оторванный. Девочка что-то вертела в руках. Поравнявшись с ней, Кристиан притормозил и опустил стекло. Девочка уставилась на него. Ее серые глаза были такими же пасмурными и выцветшими, как сегодняшнее небо.

– Что это за город? – спросил Кристиан. Девочка безразлично пожала худым плечом. Теперь Кристиан разглядел, что было у нее в руках – дохлая крыса с пропыленной шерстью. Ее размозженная голова и передние лапы ссохлись до состояния мумии.

Кристиан заставил себя еще раз заглянуть в лицо девочке. Ее бледные глаза казались бездонными; было трудно разобрать, где кончаются радужные оболочки и начинаются белки, они как бы перетекали друг в друга. Кристиан уловил кислый коричневый запах смерти. От крысы. Слабый запах засохшей крови.

– Как называется этот город?

Девочка таращилась на него своими бездонными серыми глазами. У нее было что-то не то с лицом. Один глаз располагался чуть выше другого, лоб был слишком низким, брови изогнуты под каким-то невообразимым углом. Это было лицо умственно отсталого ребенка. Такие люди – одни из немногих спокойно выдерживают его взгляд. Они не боятся, потому что не понимают.

Он подумал, а не взять ли ее в машину. Запах мертвой крысы – пусть даже сухой и кислый – разбудил в нем голод. Кровь мальчика из ночного клуба, которого он выпил у реки, уже давно переработалась. Ему пора подкрепить силы. Но ему не понравился ее перекошенный рот и искривленное худосочное тельце. У Кристиана была одна слабость – он любил все красивое.

Он надавил на педаль газа. Но в зеркале заднего вида он видел ее пустые глаза, тупо глядящие ему вслед. Изуродованная дохлая крыса так и болталась у нее в руках.

Непосредственно город начался через несколько миль. По сравнению с убогими лачугами и заросшими сорняками дворами Скрипичной улицы здешние здания смотрелись вполне добротно. Магазинчики на главной улице казались красочными и яркими даже в летаргической дреме жаркого дня. Но заколоченные досками витрины, которые попадались раз в два-три квартала, были похожи на зловещие слепые глаза. Он искал темные окна, тусклую неоновую вывеску. Где-то здесь должен быть бар. В любом городе должен быть бар, где местные пьют, и дерутся, и тратят деньги, и коротают долгие душные ночи. Ему подойдет любой бар. Пусть даже самый задрипанный.

Кристиан уже начал было опасаться, что попал в один из тех жутких «сухих» округов южных штатов, где спиртное не продается в открытую, но тут он увидел синюю вывеску бара. На тяжелой дубовой двери было вырезано название: СВЯЩЕННЫЙ ТИС. Кристиан подъехал к тротуару и заглушил двигатель. Для хорошего бармена работа всегда найдется.

Кинси Колибри был выдающимся барменом.

А еще он был другом-наперсником всех депрессующих молодых ребят из Потерянной Мили и соседних городков. Плохие детишки, напуганные детишки, расстроенные и растерянные детишки, потерявшиеся во враждебном мире консервативного Юга, – они все шли к Кинси, словно к некоему великодушному и понимающему Крысолову из Гамельна. До того, как открыть «Священный тис», Кинси работал механиком в гараже, где прежде работал его отец. И еще тогда можно было частенько наблюдать такую картину: Кинси лежит под каким-нибудь автомобилем, так что наружу торчат только ноги, а рядом сидит очередной несчастный подросток и изливает душу кроссовкам Кинси. Рокеры и металлисты; хиппи, опоздавшие родиться на десять лет; грустные бледные дети в черном – они все шли к нему. Кинси Колибри был их гуру. Их оракулом.

Когда его мать погибла при пожаре на мельнице, Кинси получил страховку и компенсацию. На эти деньги он открыл «Священный тис», хотя все называли его просто «Тис». Иногда, оглядывая свой клуб, он чувствовал легкий укол вины. Он бы никогда не открыл это заведение, если бы не страшная смерть матери – она сорвалась с горящей галереи и упала прямо на колья ограды. Но дело в том, что миссис Колибри всегда недолюбливала своего единственного сына и даже этого не скрывала. В детстве он страшно мучился, пытаясь понять причину ее неприязни: что он сделал такого, что она его так не любит? В Библии – которую мать постоянно читала – было написано: возлюби ближнего своего. Но, видимо, родной сын не подходил под понятие «ближний».

Кинси был тощим и долговязым – выше шести футов ростом – и, как большинство тощих и долговязых, кошмарно сутулился, как бы стесняясь своего роста. У него были жесткие кучерявые волосы, и он всегда носил шляпу с пером. Сколько он себя помнил, он всегда мечтал стать владельцем ночного клуба. Он часто оглядывал свое заведение чуть ли не с благоговейным трепетом, как будто не верил, что его мечта сбылась, и боялся, что сейчас он проснется и все исчезнет. Многое в клубе он сделал своими руками. Да, если бы не страховка, он бы в жизни не открыл бар. Но он сам соорудил сцену, договорился с музыкальными группами, чтобы они играли у него по вечерам, и придумал меню из маленьких бутербродиков и домашних супов, так чтобы бар подпадал под категорию «ресторан» и ребята младше восемнадцати лет могли свободно сюда приходить. Хотя Кинси не наливал им пива, если у них не было документов, подтверждающих, что им уже есть двадцать один.

Кинси открыл этот клуб для своих «детишек». Бар приносил неплохой доход, но для Кинси это было не главное. Ему хотелось, чтобы у ребят из Потерянной Мили было «свое» место, где собираться. Место, где они были бы счастливы – пусть даже на время.

Но содержать бар – это работа отнюдь не из легких. Кинси давно уяснил, что для того, чтобы все шло гладко, он должен за всем следить сам: за ассортиментом, за репертуаром групп и даже за антуражем. Когда по каким-то причинам у него не было помощника, он сам готовил супы и сандвичи и убирал со столов пустые стаканы и кружки. Буквально неделю назад он уволил второго бармена за то, что тот продал пиво четырнадцатилетней девчонке, да еще и пытался ее кадрить. Парень просто охренел, когда мягкий и вежливый Кинси Колибри обложил его матом, едва не врезал ему по роже и выгнал без выходного пособия. Впрочем, Кинси можно было понять. За такие дела у бара могли отобрать лицензию. А когда дело касалось благополучия «Тиса», Кинси лучше было не злить.

Так что в последнюю неделю он управлялся в баре один. Иногда ему помогали Стив с Духом из «Потерянных душ?», причем Дух – которому в наследство от бабки достались дом и немалые деньги – делал это бесплатно. Но сейчас они были заняты – репетировали новые песни. Раз в неделю они играли у него в клубе – а иногда даже два раза в неделю – и всегда собирали полный зал. На их концерты народ съезжался со всего города. В последнее время они стали играть значительно лучше, и Кинси хотелось, чтобы они побольше практиковались.

Но одному было трудно. Он очень устал. Поэтому, когда к нему пришел этот мужик и сказал, что он двадцать лет держал бар в Новом Орлеане, Кинси нанял его, как говорится, не глядя. Ему было до лампочки, что этот парень одет, как будто собрался на кладбище, что у него такое холодное и бледное лицо, что он такой длинный – выше самого Кинси – и худой как скелет. Владельцы клубов уже в силу своей профессии водят знакомство с самыми разными странными личностями. А эта странная личность, ко всему прочему, еще и хороший бармен.

– Кристиан? Гм… у тебя папа священник, что ли? – Если так, то тогда вовсе не удивительно, что парень решил стать барменом. В пику милому папочке.

Но тот покачал головой:

– Это вообще фамилия.

– Ну, как скажешь, – приветливо улыбнулся Кинси.

Уже в тот же вечер Кристиан приступил к работе. Все было знакомо: открываешь бутылки, разливаешь пиво по кружкам, ждешь, когда отстоится пена, отвечаешь на вопросы клиентов, даже к ним не прислушиваясь. Бар был самым что ни на есть примитивным: никаких крепких напитков – даже вина. Только пиво. Причем и пивной ассортимент не отличался разнообразием. Кристиан даже не чувствовал, что работает: коктейли смешивать не надо, отмерять крепкое пойло не надо.

Но что ему очень нравилось – это был настоящий клуб, а не затрапезная пивная для хамоватых дебилов. Здесь собирались молодые ребята в черном совершенно готического вида, которых он не ожидал встретить в маленьком южном городке. Кристиан внимательно наблюдал за ними и уже очень скоро стал узнавать их в лицо. Пока что он выжидал. Наверняка среди них были мальчишки-девчонки, которых никто не хватится – юные бродяги или бывшие студенты из Рейли, которых выперли из университета и которые не торопились возвращаться домой, – но безопаснее подождать. Ему и раньше уже приходилось ждать. Рано или поздно в город приедет какой-нибудь одинокий чужак – кто-то, кого можно выпить, не опасаясь за последствия.

Кристиан подсчитал, что денег, которые он получает в баре, не хватит, чтобы платить за трейлер – пусть даже очень дешевый трейлер, который он снял на Скрипичной улице, – и за бензин, чтобы каждый вечер ездить на работу и обратно. У шоссе на подъезде к городу он видел деревянные палатки. Там продавали цветы, фрукты и овощи и всякие безделушки. За трейлером Кристиана был огромный ничейный пустырь, где росли дикие розы. Он купил в лавке гвозди и молоток, подобрал несколько досок на пустыре и сколотил что-то вроде прилавка.

В пасмурные дни, когда не было солнца, он выезжал за пределы города и устанавливал свой прилавок где-нибудь на обочине. В заброшенном саду за пустырем он нашел несколько высохших тыкв, из которых получились вполне пристойные вазы для роз. Иногда кто-нибудь из проезжающих мимо останавливался у его прилавка и покупал цветы. Он непринужденно болтал с покупателями: когда ты несколько сотен лет держишь пивные и бары, легкость общения превращается уже в привычку. Они не видели его глаз из-за темных очков, а он внимательно наблюдал за ними – разглядывал лица и жилки, бьющиеся на горле, – и размышлял, сколько еще пройдет времени, пока он не начнет исходить слюной от одного только запаха их крови.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю