Текст книги "Пампушка для злого босса (СИ)"
Автор книги: Полина Рей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Лин, это я! И я не один, – кричит в сторону одной из комнат.
У меня замирает сердце. Стаскиваю обувь, иду следом за Казанским, не понимая ровным счётом ничего. Пока не оказываюсь в полумраке спальни. Здесь тяжёлый металлический запах становится почти невыносимым, к нему примешивается сладковатый, приторный. Почти удушающий.
Но совсем не он виной тому, что мне хочется схватить за горло, которое сдавливает спазмом. На постели лежит девушка. Даже не девушка, почти ребёнок. Лицо больше похоже на восковую маску, с которой на меня смотрят огромные глаза. Руки, лежащие по обеим сторонам от тела, – обтянутые кожей кости.
Я видела такое по телевизору, но не думала, что столкнусь с подобным в реальности. Ничего не понимая, замираю на пороге комнаты, словно в полусне глядя на то, как к постели девушки подходит Казанский, как они о чём-то разговаривают. Я не слышу, о чём, просто смотрю, как шевелятся губы, складывая буквы в неслышные мне слова. Пока не понимаю, что Алексей обращается ко мне.
Вынуждаю себя подойти. Вынуждаю потому, что мне безумно страшно. И так хочется сбежать. Я в каком-то адском месте, где всё пропитано безысходностью, где чувствуется дыхание смерти. Знаю, что такие девчонки не выживают. Шанс на выздоровление – один из миллиона.
– Это Ангелина, Вера. Лина, это Вера. Мы работаем вместе.
– Привет, – только и могу я вымолвить, старательно пытаясь найти тому, что вижу, хоть какое-то объяснение. Кто эта девочка для Казанского? Почему я о ней ничего не знаю?
«А почему ты знать должна, Вера? – тут же появляются мысли. – Только потому, что вы несколько раз переспали?».
Я чувствую такое адское напряжение, что понимаю: мне его долго не выдержать. И Казанский это понимает тоже – кивает на дверь, давая понять, чтобы я подождала снаружи. И я бормочу какие-то извинения, глупые слова и ретируюсь. Только оказавшись вне стен комнаты, могу сделать полноценный вдох. Хочется вообще покинуть квартиру, но моё желание сбежать не настолько огромно, как потребность остаться рядом с Казанским.
Кто-то шумит в соседнем помещении, чем-то звенят. Металлом о металл. Но пойти и посмотреть нет никакого желания. Так и стою в прихожей с миллиардом самых разных мыслей в голове. Не знаю, сколько времени минует, когда Казанский наконец выходит из той самой спальни, кивает мне, заверяет, что он быстро. Идёт туда, где так и продолжают скрежетать чем-то железным, а я поспешно надеваю обувь, чтобы сразу же уйти, когда Алексей вернётся.
К приглушённым голосам, доносящимся до меня, я стараюсь не прислушиваться, хотя, они всё равно долетают, окончательно накладывая последние штрихи на то, что я и так поняла.
– Идём? – спрашивает Казанский, смотря на меня с тревогой. Я стараюсь растянуть губы в натянутой улыбке, но не могу.
– Идём.
Становится дышать легче сразу, едва мы оказываемся за пределами квартиры. Даже запах лестничной клетки кажется мне не настолько удушающим, как воздух, который окружал меня в покинутом жилище.
–Ты ничего не хочешь спросить? – осторожно уточняет Алексей, выйдя на улицу. К машине не спешит, очевидно, намекая, что без разговора и выяснения этой истории мы никуда не поедем.
– Хочу. Многое. Но не знаю, с чего начать.
–Тогда я начну. С начала. Ты же не будешь против?
– Я буду только за.
– Хорошо.
Он взъерошивает волосы рукой, начинает прохаживаться мимо меня туда-сюда, что выдаёт наивысшую точку волнения, в которой он находится.
– Лина моя дочь, – наконец выдыхает едва слышно, и я физически чувствую, как мои брови ползут вверх, на лоб, почти к кромке волос.
Я думала, что хоть немного его знаю? Ошибалась. Я не знаю Казанского вообще.
–Так, – отвечаю ему. Вот и всё, на что меня хватает.
– Она болеет последние три года. Всё началось, когда ей было тринадцать. Точнее, мы с её матерью заметили неладное. Она никогда не была полной, просто вдруг её перемкнуло. Кто-то что-то сказал в школе и началось.
– Подростковый период...
– Да. К четырнадцати она весила чуть больше тридцати килограммов. И всё.
– Почему она не в больнице?
– Она получает весь возможный в её случае уход дома. Капельницы, обезболивающие.
– Что говорят врачи?
– Они не дают никаких прогнозов.
Снова в голосе Казанского столько обречённости, что я мгновенно чувствую то, что ощущала в квартире– близость смерти. Он же понимает, чем это закончится с вероятностью девяносто девять и девять десятых процента? Вытащить Лину с того света почти невозможно. Почти...
– Я вижу, как она умирает, каждый день. Вижу, как угасает, понимаешь? И я ничего не могу с этим поделать...
Снова отчаяние, бессилие, боль – их так много, что к горлу подкатывает комок. Я просто подхожу к Казанскому и прижимаюсь изо всех сил. Он вдавливает меня в себя с силой, почти причиняя боль. Из груди Алексея вырывается судорожное рыдание.
А мне становится плевать на всё – на то, что скрывал это от меня, на то, кто мать Лины. Сам факт, что он всё же поделился этим со мной, перекрывает всё моё неуместное в этот момент любопытство.
– Я не знаю, чем тебе помочь, Лёш...
– Ничем не сможешь. Просто рядом будь.
– Я буду. Буду.
Я шепчу эти слова, а сама понимаю, что нахожусь в состоянии какого-то аффекта, настолько сильно увиденное меня потрясло. Пока ещё собственные мысли кажутся мне трезвыми, но это сейчас. Даже не представляю, что буду делать после. Начну рыться по миллионам сайтов, искать способы помочь?
Разве этого всего уже не сделал сам Алексей? Наверняка испробовал всё, раз почти смирился с неизбежностью. Хотя, смирился ли? Мне кажется, с таким вообще невозможно свыкнуться.
– Я тебя домой отвезу, хорошо?
– Хорошо.
Отстранившись, смотрю в лицо Казанского, а саму гложет страх. Такой чудовищный, что не могу найти ему никакого объяснения, кроме одного – я боюсь, что это начало конца. Что будет дальше, если – или когда – Лины не станет... Я не хочу даже думать об этом.
– Хочешь, у меня останешься сегодня? – спрашиваю осторожно, когда мы наконец выезжаем из двора дома.
Алексей сомневается ровно долю секунды, после чего отрицательно качает головой и произносит то, что уверяет меня – мои страхи не беспочвенны.
– Мне нужно побыть одному, прости.
Глава 9
Он уже не ждал от своей жизни ничего хорошего. Продолжал ошибаться, расхлёбывал, снова ошибался, но никаких радужных перспектив не видел. Близилась цифра сорок, когда у мужчин что-то там должно было происходить. Переоценка ценностей, что ли? Алексей и от этой переоценки не ждал ничего. Ещё одна дата, ещё одни унылые ответы на унылые же поздравления. Как будто вдруг если тебе не тридцать девять и не сорок один что-то изменится. Да и не хотел он этих изменений.
Так было до встречи с Верой. Казанский даже не мог с точностью сказать, когда вдруг от её присутствия стало легко сделать следующий вдох. Она ему веру вернула, что всё в его жизни иначе может быть.
Веру...
Призрачную, за которую хватался, как утопающий за соломинку, но от которой жить хотелось. Несмотря на всё то дерьмо, которое так и продолжало душить со всех сторон. Или может – вопреки ему?
Вот и сегодня, когда Лина устало улыбнулась, провожая взглядом устремившуюся из её комнаты Веру, он снова почувствовал, как становится легче, и как внутри надежда появляется. Даже относительно того, что ещё утром казалось безнадёжным.
– Она крутая, – выдохнула дочь, закрывая глаза.
В последнее время ей всё давалось с огромным трудом, и Казанский всё больше понимал, что девочка держится за жизнь не для себя. А для них с матерью.
– Крутая, да.
– Она и была пухленькой?
– Самой настоящей пампушкой. Но видишь, какая сейчас красивая?
– Вижу.
Лина снова устало улыбнулась, давая понять, что разговор подходит к концу, а Алексея словно прорвало.
– Мась, ты тоже так можешь, слышишь? – болезненно-лихорадочно проговорил он то, что много раз уже звучало в разговорах с дочерью. – Хочешь, я с ней поговорю? Она к тебе придёт, поболтаете, м? Ну же...
Всё неизменно оканчивалось так, как окончилось и сегодня. Фразами вроде: «Давай потом, пап» или «Я устала, позже поговорим». И злостью. Не на Лину, а на то, что он был невластен над ситуацией.
– Пап, потом, хорошо? – шепнула дочь, начиная проваливаться в сон.
Казанский сжал кулаки, опустил голову, касаясь лбом прохлады пропахшей лекарствами простыни.
Чёрт побери... где тот предел страданий, что он испытывал каждый раз, когда думал о Лине? Где он, б*я??
Его не было – он знал это. Чем дальше заходила её болезнь, тем более чётким было осознание: черты, перейдя за которую Алексей смог бы почувствовать, что боль в груди не становится острее – нет. Её просто, мать её, нет!
Когда только понял, что Лина больна, он метался, как загнанное в ловушку животное. Жить не хотелось и дышать не хотелось тоже, но тогда он верил, что всё можно исправить. Можно спасти дочь. И ради неё он жил и дышал. Какие круги ада они с Ольгой, матерью Лины прошли в то время... сколько всего перепробовали, до какой степени отчаяния доходили в своих бесконечных поисках... И всё по кругу, раз за разом. И ощущение тисков, что сжимались на грудине, заставляли рёбра впиваться в лёгкие, до боли, которую невозможно стало выносить. Но он был должен... Ради дочери.
Видел, что Ольга сдаётся, видел, что смиряется. Видел, что слушает врачей, которые разводят руками, что говорит с психологами, психотерапевтами и бог ведает кем ещё, смаргивает слёзы, улыбается, будто приговорённый к казни, идущий на плаху. Но смиряется.
А он, чёрт бы всё подрал, не смирился! И не собирался останавливаться.
Казанский ничего не ждал для себя, но для дочери готов был перевернуть весь мир кверху дном. Она была подростком, у неё всё было впереди. Он не имел никакого права опускать руки.
– Потом. Хорошо, – на автомате проговорил он, как будто это самое «потом» у них было.
Нет, он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что времени почти нет. Что оно утекает, словно песок сквозь пальцы. Часто, когда приезжал домой, ему становилось невмоготу сразу, стоило только войти в кухню, включить телевизор, плеснуть себе коньяка и достать из морозилки пиццу.
Ненавидеть себя начинал в такие моменты. Он мог просто расслабиться, посмотреть глупые передачи, съесть что-то вкусное. А там, в квартире в паре кварталов от него, была его дочь, которая умирала с каждой секундой. Приближалась к порогу смерти, и он не мог ничего поделать.
У этой болезни были стадии, и он проходил их с Линой все до единой. Даже когда предпринимал идиотские попытки жить нормально, потому что этого хотела Ангелина, и в те моменты он был в этих стадиях. От и до. Без права на передышку.
Теперь же у него была Вера. Она зацепила его ещё год назад, когда с первых минут общения, не разобравшись, попыталась указать Казанскому его место. В тот момент он испытал что-то странное – к досаде и злости, что родились от её первой фразы, примешалось какое-то идиотское подростковое желание уесть её.
Тогда он уже был невероятно измотан, но вдруг эта «война» с острой на язык секретаршей стала тем, что держало его в тонусе. Алексей прекрасно понимал, что порой переходит границы, так же как и осознавал: окажись он сам на месте Веры, кастрировал бы себя с особенной жестокостью. И всё равно не мог остановиться.
Она его цепляла. Тем, какой независимой была, с каким достоинством ему отвечала. Тем, что носила свои лишние килограммы, словно королева – корону. Наверное, он свихнулся бы уже тогда, если бы не эти жадные глотки кислорода, которые втягивал через стиснутые от боли зубы, когда был рядом с Верой.
А потом... она появилась в его жизни снова. Алексей уже и не чаял почувствовать желания сделать что– то для себя, когда встретил Веру в том баре. Он и отправился-то в него только потому, что дочь настояла. И когда понял, что впервые за долгое время хочет женщину, которую видит впервые в жизни, это осознание прошило его, словно разрядом тока.
Тогда он ещё не знал, что в его постели оказалась Вера. Тогда он ещё не понимал, что она станет той призрачной надеждой на его спасение, за которую, скорее всего, он возненавидит сам себя.
От дочери в тот день он выходил в полном раздрае. С одной стороны, ничего не изменилось – Лина всё так же была безучастна к происходящему. С другой, в том, что Вера знала, в какой ситуации он находится, крылся новый росток надежды.
А надежда – такая сука. Не хотела подыхать даже сейчас, когда вроде бы всё уже казалось предопределённым.
У него теперь был полный комплект – Вера, надежда и любовь. И хоть в последней Казанский боялся признаться себе сам, он уже знал – те чувства, которые родились внутри к этой женщине, что так быстро смогла вернуть ему жажду дышать, так просто не исчезнут.
Он просил у неё времени. А она давала ему всё, в чём так нуждался. И сейчас снова хотелось солгать себе, что он что-то может изменить, и что имеет власть хоть над чем-то...
Глава 10
Только теперь я поняла, о чем именно Казанский разговаривал в кафе с доктором. Он хватался за любую возможность, даже самую абсурдную. Это был безнадёжный случай, Алексей подспудно это понимал. И чем больше к нему приходило это осознание, тем больше он хотел вырвать зубами крохотный шанс для своей дочери. Даже если ему сказали, что у неё он – один из миллиарда, Казанский готов был перевернуть вселенную кверху дном, но нашел бы этот шанс. И я понимала его в этом стремлении, равно как понимала и оборотную сторону медали – если смотреть на всё здраво, никаких возможностей у Лины просто не было.
Она уже была живым трупом, и её время шло если не на часы, то на дни.
Когда вошла в квартиру после поездки к дочери Казанского, ощутила себя в каком-то вакууме. Наткнулась на банкетку, запоздало охнув от боли в ноге, опустилась на неё и замерла. Эта ситуация настолько меня потрясла, что я перестала что-либо чувствовать. Как будто включился какой-то режим самозащиты, самосохранения от того, какой иногда бывает пугающей реальность. Жизнь, вот она – совсем рядом, подкидывает тем, кого мы любим невыносимые испытания, и они невольно касаются и нас.
Растерев лицо руками, попыталась привести мысли в порядок, но они никак не хотели остановиться более-менее разумными. С одной стороны мне хотелось найти Алексей, чтобы попробовать разделить с ним всё то, что разрывало на части его душу, с другой – я желала спрятать от этого всего, как маленькая девочка, которая заткнула уши и закрыла глаза, надеясь, что чудовища из её ночных кошмаров до неё не доберутся. Но это была иллюзия, ширма, прятаться за которой было трусливо и глупо.
Найдя в себе силы, я поднялась с банкетки и отправилась в ванную. Хотелось смыть с себя весь ужас этого дня, тот самый запах которого пропитал одежду, а после с относительно холодной головой броситься на поиски любой информации, которую удастся найти на эту тему.
Я не смогла читать дальше едва перешла на третий случай из тех, что мне удалось найти. Различные статьи говорили о том, что все шансы есть, а факты... Факты были настолько плачевными, что даже у меня опустились руки.
Захлопнув крышку ноутбука, я поднялась из-за стола и принялась расхаживать по кухне. Всё это произвело на меня странное действие – во мне проснулся такой аппетит, что я уже съела половину банки мёда и пакет орешков. Почти весь нехитрый запас, который сделала «на всякий случай». И подумывала заказать себе на дом пиццу или бургеров. Но нужно было остановиться и взять себя в руки. Лишние пять килограммов счастливее меня не сделают и Казанскому не помогут.
От того, чтобы набрать его номер, меня удерживало понимание, что Алексей хочет побыть один и нуждается в этом одиночестве. Я не знала, в чём именно он черпал силы, когда оставался тет-а-тет с собой, но осознавала, что мы просто слишком разные, и вмешиваться в то, где меня не ждали, не собиралась.
Итак, у меня были те знания, которые не принесли ни малейшего облегчения, желание быть рядом с Казанским даже если я ему не нужна, и всё тот же вакуум внутри. И этим всем я не могла ни с кем поделиться. Только с самой собой. Что ж... значит, буду справляться одна.
Утром мы с Алексеем не увиделись, но он отправился на совещание, отзвонившись мне за полчаса до начала рабочего дня и сообщив, что будет ближе к обеду. И это не могло не радовать. Значит, он всё же сосредоточился на деле, и мне оставалось только сделать вид, что мы продолжаем жить обычной жизнью, какая была у нас до вчерашнего дня. И наверное, это был наилучший вариант из всех возможных.
Я села разбирать бумаги, погружаясь в своё дело с головой. Хотелось отвлечься, и работа как нельзя лучше этому способствовала. Ровно до тех пор, пока в приёмной не появилась Кристина. Сначала меня окутало приторным запахом её духов, и только потом я подняла голову, выныривая из состояния погружённости в работу. Я не сразу сообразила, что к чему, а когда всё же поняла, внутри родилось чувство совершенно мне несвойственное – злость.
Кристина прошла через приёмную словно хозяйка, дёрнула ручку в кабинет Казанского раз, другой, после чего повернулась ко мне, и лицо её приобрело злобное выражение.
– Где он? – без приветствий поинтересовалась она таким тоном, будто я ей как минимум была должна если не денег, то ежедневный отчёт об Алексее.
– И вам добрый день. Если у вас назначено, подождите там. – Я указала Кристине на ряд стульев возле одной из стен. – А если не назначено, можете на сегодня быть свободны.
Я старалась говорить размеренно и спокойно, хотя понимала, что мне это вряд ли удаётся. Внутри с каждым мгновением продолжали вскипать волны агрессии. Эта крашеная гадина собиралась трепать нервы Алексею, которому и так было несладко. Интересно, она вообще знала, в какой ситуации он оказался? Да даже если не знала, мне было плевать.
– Что? – выдохнула Кристина, подходя ближе. – Да ты хоть помнишь, с кем говоришь, шалава?
И я сорвалась. Подлетела к «невесте» Казанского, схватила её за волосы и поволокла к выходу из приёмной. Я понимала, как это выглядит. Никогда не опускалась в спорах до базарного уровня, но сейчас просто не смогла сдержаться. Кажется, Кристина полоснула меня ногтями по щеке – вспышка саднящей боли была мгновенной и острой. Кажется, даже извернулась и ухватила меня за одежду, я не видела ничего и никого кругом. Просто тащила её к двери, чтобы попытаться выпихнуть наружу.
– Вера! – раздался окрик Тупикина прямо возле моего уха. – Вера, отпусти!
А я и не заметила, что мы с Кристиной не одни, и что у нас появились зрители в числе трёх человек – Паши и ещё двух сотрудников, которые смотрели на происходящее во все глаза.
Я отступила, выпуская из пальцев волосы и жакет Кристины, которая что-то вопила – я смогла расслышать её вопли только когда Тупикин встал между нами, оттесняя меня к стене. В мир будто вернулись звуки и краски.
– ...шалава! Я тебя засажу! Сука! Подстилка! – вопила потрёпанная Кристина, пятясь к лифтам.
Боже... неужели всё это сделала я? Неужели я настолько снизошла до этой ужасной женщины, что опустилась до рыночного уровня? И почему мне сейчас так... смешно?
Я видела, как Кристина садится в лифт, бесплодно пытаясь оправить порванное платье. Чувствовала, как к щеке прижимают какую-то ткань, наверняка Тупикин приложил к царапинам платок. А меня распирало от истеричного смеха, сдерживать который было невозможно.
– Ромашкина... с тобой всё хорошо? – выдавил из себя Паша, беря меня под локоть и заводя в приёмную подальше от любопытных глаз. И я ответила шёпотом сквозь текущие из глаз слёзы:
–Нет...
Глава 11
Мы с Тупикиным идём в кафе. Вернее, это я позволяю проводить себя на обед, а Паша примеряет роль рыцаря без страха и упрёка, и сейчас мне совсем не хочется протестовать. На смену выбросу адреналина приходит озноб. Руки и ноги трясутся, каждый шаг делаю с трудом. Если бы не Тупикин – наверное, рухнула бы на стул и сидела бы в полной прострации.
–Ты чего так на неё набросилась? – интересуется Павел, когда мы наконец приземляемся у привычного столика. А меня снова распирает желанием запрокинуть голову и смеяться без остановки.
– Она мне надоела, – говорю вместо этого, сохраняя каменное выражение лица.
Тупикин смотрит на меня с сомнением, но расспрашивать не торопится, и за это я ему благодарна. Просто сижу, тупо глядя перед собой, инстинктивно киваю официанту, который принёс грибной суп– пюре. Ощущаю, как продолжают гореть царапины на лице, но на то, чтобы достать зеркальце и посмотреть, насколько тяжелы повреждения, сил тоже нет.
– Он плохо на тебя влияет, – через несколько минут выносит мне и Казанскому вердикт Паша, а я хочу сделать вид, что не понимаю, о чём речь. Имею же я на это право?
– Кто именно? – уточняю, принимаясь за суп. Вкуса не чувствую, просто забрасываю в себя еду ложка за ложкой.
– Босс наш. Я тебя не узнаю, Ромашкина.
А я и сама себя не узнаю, только делиться этим с Тупикиным не намерена. Кто он такой, чтобы делать какие-то категорические выводы? И почему я вообще должна на них реагировать? Паша определённо не знает ни о Лине, ни о какой бы то ни было стороне жизни Казанского, кроме тех, что Алексей демонстрирует на работе. И выводов никаких не имеет права делать тоже.
–А не надо меня узнавать, Паш. И дела тебе до босса и меня никакого быть не должно.
Опускаю голову, продолжая поглощать безвкусный суп. Какого чёрта вообще происходит? Нет, я понимаю, что у Тупикина могло возникнуть обманчивое ощущение, что он может лезть туда, куда не просят... но... Это совсем не значит, что я готова ему позволить это сделать.
Если бы Казанский не открылся передо мной настолько, возможно, я бы и вправду решила, что Паша может высказаться относительно меня и босса. Но теперь всё иначе.
Я уже почти нахожу в себе силы, чтобы озвучить это Тупикину, когда рядом со мной раздаётся голос Алексея:
–Твою мать...
И это полностью характеризует всё то, что успело наприключаться со мной сегодня. Отбросив ложку, я прикладываю ко рту сжатую в кулак руку и начинаю посмеиваться, переведя глаза на Казанского. А он обеспокоен – вижу это по тому, как цепко оглядывает меня. И как кивает Паше, давая понять, что тот может быть свободен. Интересно, Тупикин уйдёт или попытается остаться, ведь считает себя обязанным быть подле меня? В любом случае знаю – если останется, Алексей вряд ли решит всё так, как это сделала я по отношению к Кристине. Малой кровью здесь не обойдётся.
После паузы Паша всё же поднимается и уходит, напоследок кивая мне, дескать «если что, я рядом». Ну– ну... рядом он. Да и нужен ли мне – вопрос.
– Мне рассказали в офисе о том, что случилось, – спокойно произносит Казанский, устраиваясь напротив.
– Хорошо, – соглашаюсь с ним я, доедая поданную стряпню.
– Что – хорошо?
– Хорошо, что ты в курсе.
Отложив ложку, складываю руки на груди и смотрю на Алексея. Не могу понять, что именно он думает обо всём случившемся, но даже если решил меня отчитать, последнее, что буду делать, испытаю неловкость за свои действия.
– Вер, ты вообще понимаешь, чем это теперь обернётся? – тихо уточняет Казанский, но в голосе его нет злости или попытки обвинить. Как нет и предупреждения относительно возможных последующих действий Кристины.
– Понимаю. Но может, всё не так и плохо?
– Боюсь, что плохо.
Он растирает ладонью лицо, а когда убирает её, понимаю, что Лёше тоже весело. Вот так неправильно и уродливо, но всё же весело.
– Довела тебя? – спрашивает, едва не смеясь.
– Да. Я как её вопли услышала относительно тебя, сдержаться не смогла.
– Маленькая моя... и досталось же тебе.
Я готова протестовать сразу, едва слышу эти слова. Досталось вовсе не мне, как хочется верить, но сейчас в голосе Казанского столько нежности, что хочется зажмуриться и мурлыкать от удовольствия.
–Лёш...
–Что?
–А давай уедем на выходные? Просто вдвоём. Только ты и я.
Наверное, моё предложение может показаться эгоистичным. Я не была на месте Казанского и, надеюсь, никогда не буду, но примерно понимаю, какие причины могут быть у его отказа, если таковой прозвучит. Но... он не звучит.
Сначала Алексей долго и пристально смотрит на меня, будто именно я могу дать ему ответы на его вопросы, после чего медленно кивает и просит тихо:
–Только, если ты не против, заедем перед этим к Лине. Вдвоём.
Когда выбегала из её комнаты, мне казалось, что я туда не вернусь даже под страхом смертной казни. Сейчас же всё иначе. Я не знаю, что кроется за желанием Казанского дать нам с его дочерью увидеться снова, но что бы это ни было, я готова выполнить любую его просьбу.
– Я только за, – говорю почти что жизнерадостно, и Алексей невесело улыбается и просит у официанта счёт.
Во второй раз квартира уже не кажется мне такой ужасающей и мрачной. Да и запаха лекарств и витающей рядом смерти – нет. Его заменил какой-то лёгкий, то ли цветочный, то ли фруктовый. Причина всему – полная женщина, мать Ангелины, которая о чём-то щебечет с дочерью.
Сама Лина улыбается, рядом с ней на постели лежат какие-то книги в разноцветных обложках, и у меня появляется ощущение, что я ошибалась всё это время. Что с дочерью Казанского всё может быть не так, как с десятками и сотнями девочек до неё. Что она войдёт в тот процент, которые смогли выбраться из такого экстремального состояния.
Когда Алексей и Ольга – так эта приятная женщина представляется мне – садятся рядом с Линой и болтают ни о чём и обо всём, я отхожу к окну. Лишней здесь себя не чувствую, хотя, возможно, стоило бы. Просто стою, не совсем понимая, зачем я здесь, но всё же осознавая, что это единственное место, где я могу быть в данную минуту.
Надо отдать должное Ольге – она прекрасно держится. Встреть я её где-то на улице, никогда бы не подумала, что у неё глазах умирает её ребёнок. Хотя, возможно, это всего лишь маска, которая исчезает, стоит ей выйти из этой комнаты.
– Вера... Вера! – окликает она меня, и я выхожу из задумчивости, в которую погрузилась целиком. – Что же вы там встали? Идите к нам.
Наверное, на её месте я была бы совсем не рада тому, что новая женщина отца моего ребёнка явилась вот так, как снег на голову. А возможно, мне стоит у неё поучиться.
Подойдя к постели Лины, что-то спрашиваю невпопад, говорю о каких-то незначащих ничего вещах, пока не слышу вопрос девочки:
– Можно с тобой на «ты»?
– Конечно.
Я смотрю на Лину удивлённо, но ещё сильнее меня ошарашивает следующий вопрос:
–Ты можешь со мной один на один поговорить?
Нет-нет... я совсем не готова к подобному, потому что примерно знаю, какую направленность будет иметь эта беседа. Мог же Казанский заверить девочку, что в моих силах ей помочь? Вполне мог... Но если это действительно так и речь пойдёт о том, в чём я напрочь не разбираюсь...
Алексей и Ольга выходят из комнаты. Мать Лины что-то без умолку болтает о том, какой вкусный чай она купила и уже собиралась заваривать, когда мы пришли. А я остаюсь один на один с их дочерью, и на моих глазах происходит что-то ужасное. Она снова превращается в того умирающего подростка, с которым я познакомилась несколько дней назад. Как будто ей нужны были все силы на то, чтобы выглядеть перед родителями так, чтобы это внушило им эфемерную надежду.
– Обещай, что наш разговор останется между нами, – требовательно говорит Лина, когда я присаживаюсь на краешек её постели. И тут же прибавляет просяще: – Обещай.
– Обещаю.
–Ты ведь присмотришь за ним?
Боже, сколько всего в этих пяти словах... Столько, что у меня в груди расползается горечь, от которой начинает щипать в глазах. Слова и маленькой девочки, и взрослого человека... И в них столько надежды быть услышанной и понятой.
– Лина, а если...
– Не надо. Тебе совсем необязательно делать вид, что всё окончится хорошо.
На это мне ответить нечего. Лина понимает, к чему всё идёт, а я даже представить боюсь, что она чувствует. Вот так лежать, привязанной к этой комнате, получать беспрестанно уколы и капельницы и знать, что...
– За маму я не переживаю. Она тоже всё понимает. А вот папа...– выдыхает Лина, и устало закрывает глаза.
Мы молчим, каждая думает о своём. Я – о том ужасе, который ждёт Казанского, а его дочь... наверное, о том же самом, раз позвала меня, чтобы попросить сделать то, на что я и сама была готова. Самое меньшее из возможного – просто быть с Алексеем рядом. И, пожалуй, единственное.
–Твой папа мир готов перевернуть, – наконец выдавливаю из себя фразу, которая мне самой кажется ужасно картонной. Но нет таких слов, которые были бы способны вместить в себя всё, на что пошёл бы ради Лины Казанский.
– Знаю. – Она всё же открывает глаза и произносит то, что заставляет моё сердце остановиться, пропустить несколько ударов и помчаться вскачь: – Только зря. Я не хочу жить.
–Лина...
– Вера, не нужно, правда. Если бы хотела, я бы боролась, но я не хочу. Это всё, что тебе нужно знать. А теперь извини, я попробую поспать. И помни, пожалуйста, что ты мне обещала.
Лина снова закрывает глаза, давая понять, что разговор окончен, а я сижу, глядя перед собой и чувствую, что мне нужно время на то, чтобы подняться и пойти к Алексею и Ольге. Казанский наверняка воспримет желание Лины и разговор со мной за крохотную надежду, а меня будут разрывать противоречивые чувства. Ведь я обещала ей, что всё останется между нами.
Наконец дыхание девочки становится тихим и размеренным. Грудная клетка едва вздымается, на кукольно-измождённом лице проступает успокоение. Я поднимаюсь с постели осторожно, тихо подхожу ближе и несколько минут просто смотрю на Лину, узнавая в ней Казанского. Глажу по голове, почти невесомо, чтобы не разбудить. И когда покидаю её спальню, осознаю, что именно меня ждёт впереди.
Или лгу себе, что осознаю...
