сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)
Если между ней и старостой её класса ещё были какие-то мосты, то они только что с размахом, с грохотом, с километровыми клубами пыли и огня рухнули. Все транспортные пути между сознательностью, самоанализом, ответственностью и, непосредственно, их обладательницей были уничтожены. Их сожгли горячие и наглые губы Пятифанова. Желанные губы Пятифанова. Приятные, несмотря на табачный привкус. Смирнова была готова остаться в этом моменте навсегда, ведь это было самое настоящее, что происходило с ней в течении ненастоящей жизни. Тусклой, серой, в основном – школьной, похожей на белоснежный холст с тонкими гранитными линиями, которыми старательно вычерчен аккуратный натюрморт яблок в блюдце и кувшина с лимонадом, на который кто-то, вдруг, позволив себе дерзость, наляписто нанёс детскую гуашь. Но вопреки её желаниям юноша отстранился. Он серьезно смотрел вглубь её зелёных зенок, выискивая там односложный ответ. На самом деле он не был мастером импровизации, как считал. Или этот режим резко стал ему недоступен. Чётко он считывал только своё буравящее пах желание продолжить с ней целоваться, считать же, чего хочет она сама – немного затруднительно, ведь кровь постепенно, практически незаметно, отходила от мозга. Такая красивая... Её модная причёска и старомодное длинное платье с прикольным пухом внизу... Неожиданно она приблизилась к нему и поцеловала в ответ, давая разрешение на всё что он задумал. Негодяй был искуснее, использовал язык, засасывал её губу, пачкаясь помадой. Положил свои руки на её бёдра, вёл ими вверх, к груди под лентой, сжимая всё по пути. Катя придвинулась, насколько позволила коробка передач, Рома ответил тем же, поначалу она гладила его кисти, но переборов смущение перешла к ляжкам, сами инстинкты повелевали подняться выше.
— Проведёшь? — оторвавшись от него пролепетала девушка.
— А соседи? — его раскрасннешийся рот и лобжинка над ним изогнулись в издевательской улыбке.
— Похуй на соседей. — искренне заявила она уверенным и очень мотивирующим тоном, вновь приливая к парню, оставляя следы теперь и на шее. — М–м.. — изнывающе протянулось в машине, когда Ромка сжал её правую ягодицу.
«Ебать–копать! Катюха! Да ты как сраный пластелин! Если за тебя взяться, уже нахуй не оторваться! Всегда холодная и твёрдая, но сейчас, в моих руках такая горячая и мягкая...» — сумбурно вихрились мысли, подбирая странные метафоры. Парень действительно не мог отнять от неё мозолистые пальцы, но, продавливая впадину на спине, шаря вдоль обнажённых частей позвоночника, переборол себя, для того чтобы чуть позже сдаться – ей, себе, в плен, в рабство, лишь бы продолжать лизаться с этой бабой до остервенения, до посинения его губ и головки болезненно разбухающей в этот момент, под натиском её ногтей.
Как только по парадной разнёсся стук обтянутой кожей двери о косяк, школьники набросились друг на друга, точно дикие звери. Беспорядочно исследуя тела, они не проронили больше ни слова, обескураженные собственными действиями. Катькины гульки вжались в стену, Ромкины руки в Катю. Так, когда со сбивчивым дыханием, деваха сбросила ненавистную мешающую обувь, и оказалась на 6 сантиметров ниже, Роман, не став сбрасывать кроссовки, и теперь склонившись, затолкал её в свою комнату, которую определил по листам и медалям на стенах – на них пролился подъездный свет когда они заходили в квартиру. Он заметил это где-то на перефирии, жаждущим взглядом распивая любовницу, держа её круглое лицо в ладонях. Искать иные включатели не было ни времени, ни желания. Он желал только тела Смирновой, и, осмелившись признаться в этом себе, он захотел признаться в этом ей.
— Я, бля, никого ещё так не хотел, как тебя сейчас.. — быстро проговорив погрубевшим голосом, он стянул лямки её наряда, которые были единственным и очень хлипким поддерживающим тросом для её оголившихся, тяжёлых, крупных ахуенных сисек. — Весь вечер... Весь вечер я хочу тебя выебать, Катя... — впившись зубами во вставший сосок, он прервал своё откровение.
— Я...я тоже...Сильно хочу... — прерывисто шепча, она развернулась, вжимаясь в бёдра, и похотливо потираясь о затвердевший бугор его спортивок.
«Боже, Рома... Ромаромарома... Ненавижу тебя! Распоследний гадкий уебан. Не прощу никогда за то что ты делаешь. Самонадеянный индюк, как смеешь себе позволить до меня дотронуться? Своими противными, грязными руками... Бери! Всю! Как дрянь, как суку, как ты умеешь, если не соврал.. Бери меня всем, что у тебя есть. Трогай, сжимай, кусай, лижи, возьми, возьми меня пожалуйста. Мурчи...мурчи своим баритоном, убаюкивай, уноси меня отсюда, с тобой так невыносимо, ужасно, отвратительно, до мерзости хорошо. Ты разрушил всё что я построила, ненавижу тебя».
Екатерина противилась происходящему всем существом, как только могла, но её тело... Оно было с нею не согласно, категорически, наотрез отказывалось её слушать. Оно отзывалось только на приказы мужчины, впервые заполнившего пространство девчачьей комнаты собой.
— Сними это. Запачкаешь.
Девушка покорно взялась за подол, и потянула его вверх.
«Драть её... Она в ебаной сетке...» — он, отвечая, рваным движением сбросил свою кофту, словно готовился к забегу в четыре километра, а не к долгожданному соитию.
Сидя на собственном рабочем столе с прóгнутой спиной, Катя стремительно намокала от манипуляций с её промежностью указательного и среднего Ромы. Она лизалась с ним, упиваясь, как перед смертью хочет надышаться утопающий.
— Рр... Ром. — выбираясь из пелены влечения, она взяла его за волшебную кисть, которой он наколдовал в желудке бабочек, или скорее резвых стрекоз, мечущихся из стороны в сторону, и бьющихся о низ живота, даруя девушке забытые, местами неизвестные, ощущения.
Вместо слов она приникла к губам друга в последний раз, прежде чем поменялась с ним местами, и опустилась на колени. От самодовольной улыбки и сверкнувших в темноте клыков она впервые за прелюдию заробела. Спрятав нос в прессе парня, оставляя на том влажные багровеющие следы, рукой она принялась гладить его член через штаны, чувствуя влагу пятном разлившегося предэякулята. Это... это очень возбуждало, чёрт подери, как это заводило! Он пах... как... как мужчина... Как нужный ей мужчина. Как недостающий ей мужчина. Влекомая искренними побуждениями она нашла головку распухшими губами, не целуя, а просто ведя ими от неё до основания, и обратно, она прижала свои аккуратные пальчики левой руки резинкой штанов, а правой потянула за шнурок. В следующий миг оттуда вывалился приличный аппарат, по меркам Кати в добрых 17-18 сантиметров – было с чем поработать. Она, довольно малоопытная в искусстве удовлетворения мужчин, слабо взялась за ствол. За неуверенную хватку, её уверенно схватили за подбородок.
— Кать, ты же хорошая девочка, правильно? — нехотя, но утвердительно ему кивнули, — Тогда будь умницей и внимай чего я хочу.
Ромка командовал. Гад. Она всегда главная! Но не успела девушка об этом подумать, как голову притянули к половому органу, или та притянулась сама. Леденцами там не пахло, на вкус тоже не барбариски, но подруга приняла его в рот так, будто это были последние сосательные конфеты в мире. Твёрдый, налитый, липкий. Она чувствовала как тот щекочет язычок, заполняет собой пустующее пространство. Делала это развязно, теряя темп, торопясь. Торопилась принять его иными губами. Никогда прежде ей не казалось, будто во влагалище пусто. Её замедляли, направляли, заставляли поддерживать зрительный контакт.
— Ты очень красивая.
Вид и правда открывался отличный. Втянувшиеся румяные щёки, которые мягким, тесным, скользким одеялом обволакивали изнутри, прикрытые от наслаждения глаза, в блядском боевом окрасе, стреляющие в него, когда он наводит её контур лица, соски большой груди встающие, сжимаемые между её маленьких пальцев, ляжки обтянутые колготками для породистых шлюх, расплылись, а колени широко разъехались. Как же она сейчас течёт. Думает, он не замечает покачиваний её бёдер. Течёт от него и для него. Она его. Картина маслом. Её маслом. И слюнями. Намереваясь достать до гланд, парень проникал всё глубже, но остро ощущая, как сжимаются челюсти неподготовленной, бросил эту затею, оторвав её от члена, он коснулся её плеча, невесомо проведя пальцами вниз. Нить, которая тянулась от её языка к уретре, оборвалась движением её руки, которой она уже более уверенно продолжила надрачивать, в попытке отдышаться. Ромка закинул голову и глухо выдохнул, пропустив хитрую улыбку измазанного им рта.
Восприняв это как верное направление, Катя сильнее сжала пенис, и обожгла его своим дыханием, когда начала лизать. Наверху послышались тяжёлые перебивки дыхания.
— Тише. — почувствовав, что так они могут остаться без главного блюда, он придержал пассию. Та отдала ему инициативу вновь, и воспользовавшись ею, Пятифан положил большой палец на её нижнюю губу, она услужливо её опустила, впуская в тепло. «Такая послушная, а разговоров было. Где же все твои амбиции, вытекли вместе со смазкой? Шлюха. Прекрасная. Покорная. Покорённая. И всё-равно отсервеневшая, я готов кончить только от этого». Фаланга продавила её острые зубки, и провела след от языка к ямочке подбородка.
— Собираешься меня просто пальцами трогать?
— Просто пальцами? — с насмешкой он протянул их обратно ко рту Кати, — облизывай.
Не прошло и минуты, как комната заполнилась сдавленными стонами.
Треск ткани. Глубокий вдох. Бесстыдный грязный шёпот. Девичьи ноги, блестящие лунным светом и капельками пота, распластались по кровати, усыпанной гипсофилами, выпавшими из волос. Сетчатые колготки разорваны, а бирюзовые трусики, пошло промокшие, отодвинуты далеко от места, что должны прикрывать. Роман сдержал эмоции. Хотелось по-пацански захохотать от нелепости интимной стрижки. Милая натура. Толку наголо выбривать, если оставила это сердечко? Модная от макушки до лобковых волос. Ещё больше хотелось по-пацански пялить её всеми тремя пальцами, когда после второго она протяжно, громко, ноюще, вульгарно простонала, и попросила:
— Ещё! Всего! Мне не нужны твои пальцы, дай мне Его! — ненужный большой надавил на бугорок вверху, она поддалась бёдрами на встречу, вколачиваясь, впечатываясь в память, и пропитанную её соками руку. — Мх, нет! Хочу твой член, Рома. Большой, твёрдый и горячий. Трахни меня им, пожалуйста! — провоцирующие слова выплёвывались сами, Катя сама от себя такого не ожидала, глаза её искрились, парад бесов отплясывал в них, секундно останавливаясь каждый раз, видя таких же бесов в стали чужих зрачков, и затем они вальсировали вместе.
Помучав свою жертву самым быстрым темпом, и самым сильным давлением на всевозможные точки напоследок, резко покинув тугое лоно, он приказал перевернуться. Надавливая на лопатки, он осознал что не готов лишить себя наркотического экстаза при виде её сложенных домиком тонких бровей и пересохшего рта, застывшего в немом выкрике. Теперь её прилизанные косички взбесили, ведь мешали взять её. Во всех смыслах.
— Я хочу видеть твоё лицо. — произнося эти слова, он беспощадно томил девушку ожиданием, дразнил, даже раздражал, в своей обыкновенной манере, водя головкой по напухшим половым губам, очерчивая элипсы.
— Я хочу чтобы ты вставил свой хер в меня. — будто делая замечание, ответила она, поворачивая голову.
Дважды просить не пришлось. Пожар пылающих катиных мостов потушило цунами. Он вошёл, ударившись о вульву яйцами, вошёл во всю длину, давая желанное.. нет, требованное чувство наполненности, вошёл и медленно вышел, задержавшись, ворвался снова, сделал с десяток сильных, резких толчков, заставляя её утробно завыть, выгнуться пуще прежнего, просить, умолять его сделать так снова.
Ритмичные шлепки дополнялись шлепками в разнобой – ладони о правую ягодицу, левую же, ждала участь как и у груди – властное сжатие.
«Как же мне ахуенно, господи! Как же хорошо... Как же хорошо, когда ты внутри. Я чувствую тебя полностью, каждый миллиметр. Почему никто не сказал, что ебаться с Пятифановым это так пиздато?! Хочу чувствовать тебя вечно. Как же это неправильно». Но Смирнова ошибалась – всё было правильно. Было так, как должно. Как предначертано с самого начала. Иначе бы их секс не был таким идеальным, и вспревшие половые органы их бы оттолкнули, приятная груша оказалась бы сигаретно-спиртового вкуса, а сломанный каблук послужил бы повешеным на Романа долгом, нежели поводом заскочить к ней в гости, и, до кучи, между ног. Иначе бы она предпочла скорее повесится, чем переспать с ним.
Парень, снова перепрыгивая планку «Лучше некуда», нашёл за капюшоном клитор, и заставил Катю задрожать под собой. Его физиономия выражала все оттенки гордости и превосходства. Роман невольно закусывал губу, когда девица сжимала его тесным кольцом. Её коленки разъезжались всё шире, напоминая об откровенности характера сложившихся между ними отношений. При всей своей горделивости, он был поражён до костей. Поражён ею. Поражён ей.
«Боже, ты лучшая тёлка, что подо мной кончала. Какая жопа, какие сиськи, какая пизда... Какая же мне с тобой пизда... Я бы ебал тебя по всей твоей блядской школе, во все твои блядские дырки, пока не кончился бы сам. Если бы знал как ахуенно тебя трахать, ни за что бы не вылетел из шараги. Твоё тело... это просто нечто, ты это просто нечто. Если бы ты не корчила из себя хуй пойми что, я бы прописался между твоих ахуенных мягких ляжек, защищал бы эту койку-место ценой жизни, лишь бы ты продолжала так пиздато, убийственно, искренне стонать». Щенячий восторг испытывал Рома, когда она шипела, задыхалась, бормотала себе под нос его имя, сочетала брань и Господа в суе. Ведь ни в жизни она бы себя так повела, а с ним – уж тем более. Она была в пассивной позиции, но продолжала задиристо себя вести. Когда Пятифан сбавлял темп, во избежание преждевременного семяизвержения, она нагло продолжала двигаться за него, толкаясь аппетитной светлой задницей и засасывая сочащейся розовой дыркой головку. И что хуже, не останавливалась даже после назидательного удара по алеющей ягодице. Она буквально сносила голову этим. Все головы. Пришлось покинуть райское местечко, отправляясь на заслуженный отдых.
— Верни–и–и! — возразила покинутая девушка, и её блестящая, текущая вагина, одним видом приказывающая в неё впиться – членом, или языком – не важно.
Отгоняя от себя мысль о таком не-мужском жесте как куни, которое так и хотелось подарить шикарной даме, опустив штаны в самый низ, Рома сел, выставив руки назад, как опору, и пригласил:
— Присаживайся.
Переместившись на колени парня, она сомкнула руки на его шеё, теребя ежиные волосы за затылке. Пересохшие губы заманивая облизнулись, глаза её закатились за орбиты, ноги свелись, когда, вогнав в себя полюбившуюся часть тела, она случайно качнулась вперёд. Подхватив Катю под попу он направил её движения так, словно ей нужно было оседлать буйного быка, а не поплывшего мальчишку, злорадственно напоминая, что он лучше знает, как надо, и что снизу, сверху, сзади, сбоку – так или иначе – он главный.
— Твою мать! Да!... Блять, да! Боже мой, да! — она наращивала и наращивала темп, выстанывая эти слова. — Аа–ах, Рома, твою ж... — рука его переместилась с резинки колгот на талии под сердечко за отодвинутыми трусиками.
«Ты, сука, просто бешенная! Я ещё ничего не сделал, а ты уже скачешь так, будто без этого сдохнешь...» Пятифанов почувствовал что рваная амплитуда её движений, томно прикрывающиеся глаза, и природа делают своё дело. Он был готов кончить, но не был готов сделать это раньше неё. Помогая ей долбится, массируя гладкую промежность, крепко держа за бедро свободной рукой, и за сосок губами он выдавил из неё заветные слова:
— Я кончаю! Я сейчас...! Ещё чуть-ч–Ааах.. да...! — на выдохе Катя зажала партнёра коленями и губами, после чего обессиленно обмякла, дёргаясь и сжимаясь от разрядов тока, гуляющих по всему разгорячённому телу. Но, не давая отдышаться, Рома зашевелил её снова, внемоготу желая получить и свою разрядку.
— Мгх. — выдохнул он ей в шею, прежде чем достать член, и разлиться на её животе и белье.
***
«Что я натворил? Какое же мразотное чувство... Какой же я подонок, и... Какое же ебучее облегчение... Молодец, Таня, накаркала...» выкуривая уже вторую сигарету, Ромка стукнул по рулю. Пожирающая страсть обернулась пожирающей виной. И не столько за свой поступок, сколько за то что он не жалел о содеянном. Оно того стоило. Она того стоила. Не в силах это отрицать, юноша злился на себя. Злился на весь этот день, злился на то, что молча сбежал. Как крыса с тонущего корабля. Тонущей в его ласках девушки, которую знали как Катьку Смирнову – сплетницу и, в целом, гадину. Но он был готов поспорить: она была не такой, или под ним сейчас была не она. Кто-то другой. Кто угодно другой... Как угораздило заигрывать с ней..? Как угораздило поцеловать, и как угораздило, в конце концов, трахать битый час?! Спрятавшись в чернющей в ночи Волге ГАЗ 3102, будто это самое надёжное и скрытное место на земле, Пятифан поразился – "Валечка" сообщала, что с момента как любимый её покинул, прошло довольно много времени. Хотелось поверить что это была фантазия, сон, скосивший мóлодца после долгого душного дня, большого количества алкоголя, что это была усталость, прибившая его к кожаному сиденью, но факты говорили сами за себя: машина стоит около её дома, тело разрисовано её помадой и слабыми засосами, а отдельные его части помечены запахом её выделений.
Ключ щёлкнул, заводя мотор. Из окна, оставляя единственный след, вылетел тлеющий окурок. Роман уехал прочь, желая больше никогда не встретить неожиданную любовницу, и надеясь на противоположное.
