Текст книги "Наваждение – книга 2"

Автор книги: Пола Вольски

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

Им не составило никакого труда задержать ее и скрутить. Она почти не сопротивлялась – в этом уже не было смысла.

– Кого повязали?

К ее лицу поднесли фонарь. Элистэ зажмурилась, отвернулась от яркого света, но кто-то – неизбежное свершилось! – произнес:

– Где-то я ее видел.

Где именно, поняли быстро.

Ее доставили на Средоточие Света; разбежавшиеся было народогвардейцы вновь собрались вокруг разоблаченной и беспомощной Глориэли. Элистэ подвели к белокурому молодому человеку. Тот, словно врач, подверг ее бесстрастному осмотру и равнодушно молвил:

– Вы Элистэ во Дерриваль. Это ваш преступный родственник Кинц во Дерриваль учинил нынче нападение на народных представителей?

Элистэ наградила его взглядом, каким, по ее мнению, могла бы наградить кого-то только Цераленн во Рувиньяк, – так смотрят на нечто неприятное, однако не заслуживающее особого внимания, скажем, на таракана или кучу лошадиных «яблок» на мостовой.

– Вы сообщите нам о местонахождении предателя Кинца во Дерриваля?

Элистэ и бровью не повела.

– Доставьте ее в «Гробницу», – распорядился депутат Пульп. – Пусть ею займется Бирс.

Дальнейших указаний не последовало, да они были и не нужны. Ее провели садами Авиллака до Кольца, где ждали закрытые кареты, затолкали в одну из них и увезли в ночь.

Элистэ оставалось только надеяться, что Флозина Валёр воспользовалась теми несколькими драгоценными минутами, которые она смогла подарить ей, завладев вниманием преследователей.

И Флозина не подвела.

Вернувшись домой поздно ночью, Дреф сын-Цино обнаружил у себя в спальне двух народогвардейцев. Один – дюжий черноволосый малый в мундире лейтенанта – ничком лежал на постели. Голова у него была перебинтована окровавленной тряпкой, а сам он, видимо, находился без сознания. Второй солдат, полный и какой-то непатриотически франтоватый, сидел в кресле у кровати.

В правой руке Дрефа словно из воздуха возник пистолет.

Франтоватый народогвардеец вздрогнул и удивленно воззрился на него, потом забормотал в том духе, что, дескать, «забыл» и «потерял осторожность». Он опустил голову, шепнул что-то нечленораздельное, и все переменилось. В своей постели Дреф обнаружил Кинца во Дерриваля, раненного и без сознания. В кресле же оказалась виноватого вида женщина с пухлыми пальцами, неопределенного возраста и весьма заурядной внешности.

Дреф убрал пистолет и спросил:

– Мастерица Валёр?

– Я… м-м-м… я… как бы лучше сказать… вы мастер Ренуа? Она наказала обратиться к мастеру Ренуа.

Дреф утвердительно кивнул и спросил:

– Что случилось?

По ходу ее рассказа лицо его покрывалось смертельной бледностью.

30

Многие опасались, что, узнав о бегстве сестры, Уисс Валёр окончательно спятит. На людях Защитник Республики не выказывал своих чувств. Если он и бесился, так за плотно закрытыми дверями кабинета, а Шеррину являл свой привычно бесстрастный лик. Однако же то, что он делал и как вел себя в последующие сутки, слишком явно отдавало безумием.

Исчезновение Флозины, несомненно, укрепило веру Защитника в существование некоего разветвленного заговора с целью его убийства. Это было доказано самым недвусмысленным образом: вооруженная гвардия стала охранять его круглые сутки. Из скромного домика на улице Нерисант он перебрался в роскошно обставленные неприступные покои на верхнем этаже «Гробницы», вековую резиденцию Главного смотрителя темницы; а с единственного оставшегося у него пленника-чародея, Хорла Валёра, тюремщики не спускали глаз. Старику запретили разгуливать по дому на улице Нерисант, получать и отправлять письма. Его перевели в «Гробницу» – разумеется, в теплую, светлую и хорошо обставленную камеру, но с решетками на окнах и засовами на двери, у которой несли караул двое вооруженных гвардейцев; ему было отказано во всяком общении с внешним миром.

Страхи Защитника не ограничились усилением охраны – они затронули всех и вся. Комитет Народного Благоденствия еще раньше подвергся чистке. Теперь пришла очередь Конституционного Конгресса. На другой день после исчезновения Флозины Валёр Народный Авангард обрушился на Старую Ратушу. На глазах у охваченных тошнотворным страхом депутатов человек двадцать, не меньше, из их числа изобличили, арестовали и грубо выволокли из зала заседаний. Народных избранников ужаснула не столько внезапность этой зловещей акции или даже ее вопиющая противозаконность, сколько выбор жертв, среди которых оказались многие, пользовавшиеся до тех пор симпатией и безоговорочным доверием Защитника. Кто бы мог подумать, что Рендурси, депутат от Жерюндии, один из первых проголосовавший за суд над монархом, последует по стопам Дунуласа? И в страшном сне никому не привиделось бы падение столь рьяных экспроприационистов, как Клессу, Данво или Женор. И уж подавно никто не мог и помыслить о том, что гвардейцы выведут из зала приближеннейшего из приближенных – депутата Пульпа. Сей юный политик, несомненно, был ошеломлен более всех прочих, однако не расстался со своей привычной невозмутимостью. Видимо, он считал, что арест племянницы Кинца во Дерриваля вкупе с захватом в садах Авиллака малой Чувствительницы, которую он лично преподнес Уиссу Валёру, полностью искупят бегство Флозины. Как выяснилось, он жестоко ошибся.

На сей раз судебного фарса не понадобилось. Поскольку сам Защитник Республики заверил своей подписью и печатью документ, изобличающий преступных депутатов, требовалось всего лишь установить личности – и приговор воспоследовал молниеносно. К трем часам пополудни все бывшие члены Конгресса, раздетые донага и со связанными руками, оказались на площади Равенства. Шерринцы были потрясены этой казнью, но обошлось без эксцессов. Судя по всему, жертвы не успели опомниться, – внезапное падение и смертный приговор их подкосили. Они приняли смерть покорно, как овцы. И только юный Пульп, как рассказывали очевидцы, до конца сохранивший невозмутимость и достоинство, поднимаясь на эшафот, произнес: «Революция, как безумное божество древних мифов, в конце концов пожирает собственных детей».

Все надеялись, что по завершении Весенней Бойни – так назвали чистку Конгресса – Уисс Валёр на какое-то время угомонится. Однако это оказалось не так. Ликвидация надуманных врагов не успокоила его – напротив, посеяла в его душе новый, еще больший ужас. Страх Защитника явно сказывался в его нервозной дергающейся походке, в хроническом дрожании рук и, главное, в подозрительном взгляде, несущем гибель тем, на ком он останавливался. Зеленые глаза, горящие негасимым огнем и казавшиеся огромными на высохшем лице, неустанно шарили по сторонам – и те несчастные, на которых задерживался их взгляд, могли считать себя обреченными: от них все шарахались. Уцелевшие депутаты как могли скрывали свой ужас, а некоторые, самые отчаянные, начали объединяться в интересах самосохранения. Если до Весенней Бойни подозрения Уисса Валёра были совершенно беспочвенны, то теперь против Защитника и впрямь назревал заговор.

Тем временем до шерринцев дошло, что казнь двадцати депутатов отнюдь не умиротворила Защитника. Пошли аресты – массовые, непредсказуемые, то был откровенный произвол. Народный Авангард забросил широкие сети, в которые попадались люди уже и вовсе случайные. По слухам, после бегства Флозины Валёр за двое суток арестовали несколько сотен. Жертвам, конечно, не вели строгий счет, но одно не вызывало сомнений: все столичные тюрьмы оказались опять переполнены – как в те времена, когда Кокотта еще только приступила к своей великой трапезе.

Понять, чем руководствуются власти в выборе жертв, было невозможно, однако насчет конечной цели повальных арестов сомнений не оставалось. Во всех трех тюрьмах Шеррина задержанных подвергали допросам и пыткам, от которых наиболее слабые умирали на месте. Увы, лишь немногим счастливцам выпала удача мгновенной смерти; большинству арестованных предстояли неизбежный суд и казнь.

Допрашивали круглосуточно, но вопросы оставались все те же. Знай хотя бы один из истязуемых что-то о неуловимом Кинце во Дерривале, его планах и местонахождении, рьяные народогвардейцы не преминули бы «расколоть» жертву. Но никто, решительно никто не имел ни малейшего представления о чародейном враге Защитника. Народному Авангарду так и не удалось ничего выяснить. Время шло, и Уисс Валёр тихо сходил с ума: Кинц во Дерриваль по-прежнему оставался загадочным невидимкой. Правда, ретивым сыщикам не дано было знать, что теперь он далеко не так опасен, как раньше.

Лежащий на постели старик пошевелился и открыл глаза.

– Вам полегчало, мастер Кинц? – спросил Дреф сын-Цино.

– Голова просто раскалывается. Это ты, мой мальчик? Ох, в глазах все плывет. – Кинц говорил еле слышно. Он поднял дрожащую руку к лицу: – А где очки?

– Вероятно, остались в садах Авиллака.

Дрожащая рука потянулась ко лбу, коснулась повязки.

– А это?..

– Вам угодили камнем в голову. Рассечен висок, большая потеря крови.

– Я ничего не помню.

– Не удивительно. Вы пролежали без сознания целые сутки.

– Да? Неужто? Ну и ну. Как же я здесь очутился, мой мальчик? Не иначе, как меня притащили сюда малышка Элистэ и мастерица Валёр. Верно?

– Нет, только одна Флозина.

– Прекрасно. Позовите ее, я хочу сказать ей спасибо.

– Она отбыла. Полагаю, в провинцию Ворв. Сорвалась, как испуганная голубка. Я ее уговаривал, но не сумел удержать.

– И не стоило, ей требуется побыть в одиночестве, чтобы залечить раны. Разве можно ее винить?

– Можно и нужно. Ей следовало остаться, она перед вами в неоплатном долгу. Меня так и подмывало ее задержать.

– Ни-ни! Забудьте и думать об этом, мой мальчик. Вы поступили бы очень жестоко, а она и без того настрадалась сверх меры.

– Переживания сестрицы Уисса Валёра меня не волнуют. Есть заботы поважнее – например, судьба Элистэ.

– Элистэ? Ах да, пусть девочка навестит меня, мне нужно ее за многое поблагодарить.

– Вряд ли она сможет вас навестить. Она исчезла. Так и не вернулась из садов Авиллака. Я жду подтверждения, но, судя по тому, что мне стало известно, прошлой ночью она наверняка попала в лапы Народного Авангарда.

Дреф говорил спокойно и ровно – как всегда, когда сообщал о большом несчастье.

Кинц отнюдь не отличался подобной выдержкой.

– Не может быть! Ох, быть такого не может!

Старик попытался встать, но тут же, задыхаясь, упал на подушки.

– Успокойтесь, сударь. Вам предписано лежать. Вставать на ноги вам еще рано.

– Как же такое могло случиться?

– Флозина так толком и не объяснила – ей тогда было не до того. Когда вы потеряли сознание, наваждение с народогвардейскими мундирами рассеялось. По просьбе Элистэ Флозина принялась его восстанавливать, и тут появился отряд Народного Авангарда. Флозина лишь краем сознания отметила, что Элистэ куда-то исчезла. По всей видимости, она отвлекла на себя внимание народогвардейцев. Но какой ценой!

– Это моя вина, только моя! – У Кинца на глазах выступили слезы. – Зачем я ее туда привел?! Но я и мысли не допускал об опасности – считал, что мое искусство надежно нас защитит. Самонадеянный дурак! И вот теперь Элистэ страдает из-за моей неосмотрительности, моей самоуверенности, моей чудовищной глупости! Как же мне ей помочь?!

– Тише, мастер Кинц. Успокойтесь, соберитесь с мыслями. Бесполезно корить себя, да и бессмысленно – только силы напрасно потратите.

– Как вы можете рассуждать так спокойно, так сдержанно? Разве вам безразлична судьба моей племянницы? Неужели вы за нее не переживаете?

– Сейчас не время предаваться переживаниям – ни мне, ни вам. Лучше подумаем, как ее вызволить.

– Верно, мой мальчик, вы, как всегда, правы. Простите старика, я ведь понимаю – вам она так же дорога, как и мне. Если б у меня в голове прояснилось! А то все спуталось и перемешалось, как в тумане. Я ничего не вижу, это так мне мешает…

– Последствия травмы, но вы оправитесь и, будем надеяться, скоро. Что до очков, то найдем вам другие, это проще простого. А вы тем временем постарайтесь собраться с силами и сосредоточиться па самом главном. Флозина Валёр бежала вместе с моими надеждами использовать ее чародейный дар для освобождения Элистэ и Шорви Нирьена. Флозины нет, но вы-то остались. До сих пор «Гробница» считалась неприступной. Но после того, как я узнал, что вы можете менять внешний вид человека, у меня возникли кое-какие идеи. Вы в силах изменить мой облик, мастер Кинц? Придать мне внешность и голос другого лица?

– Из ныне живущих, мой мальчик? Но кого именно?

– Скажем, Уисса Валёра.

– О, понимаю. Блестящая мысль! Раньше у меня бы, конечно, получилось, но не уверен, что справлюсь с этим в моем нынешнем состоянии. Однако попробуем. Будьте добры, помогите мне подняться.

Дреф подхватил Кинца во Дерриваля под мышки, осторожно приподнял, подсунул под спину подушки и поднес стакан воды. Кинц немного посидел, собираясь с силами, затем опустил голову и начал вполголоса бормотать что-то непонятное. Он бормотал и бормотал; от губительного для магических чар напряжения он даже охрип, на лбу у него выступили предательские капельки пота.

Наконец он замолк, поднял голову и открыл полные слез глаза.

– Не получается, – прошептал он. – Волшебство не дается, все усилия тщетны. Дар покинул меня.

– Вернется вместе с новыми силами, – успокоил Дреф сын-Цино, не позволив прорваться наружу и малейшей тени охватившего его сомнения и глубочайшего разочарования.

– Что будет с Элистэ? Я так боюсь за нее! – расплакался Кинц, и крупные слезы покатились по его серым щекам. – Простите меня, мой мальчик. Ох, как же я виноват!

«Гробница» обманула ее ожидания. Из перешептываний, какие в свое время Элистэ удалось подслушать, явствовало, что заключенные там имеют возможность общаться друг с другом почти без помех. Для многих Возвышенных, которым приходилось скрываться долгие страшные месяцы, отказываясь от имени и от наследия предков, заключение отчасти позволяло расслабиться, перевести дух. Оно хотя бы клало конец неопределенности, страхам, притворству и одиночеству. Тут гибель последних надежд освобождала несчастных от кромешного ужаса, и жертвы революции нередко проводили отпущенные им перед смертью часы в относительном мире, ободряя и поддерживая друг друга.

Но Элистэ была уготована иная участь.

Ее провели в тюрьму через боковую дверь, незаметную, если не тайную. В нос ей ударила неимоверная вонь – тошнотворная смесь кислой грязи, потного страха, дыма, чадящего масла и прежде всего неизбывной застоявшейся сырости. Пахло куда хуже, чем в «Сундуке», – вероятно, потому, что «Гробница» была древнее и ее миазмы вызревали на протяжении веков. Элистэ чуть не задохнулась.

– Пообвыкнешь, бонбошка, – посочувствовал какой-то народогвардеец. – Дыши ртом.

Поразительно, но поймавшие ее солдаты, казалось, отнюдь не испытывали к ней ненависти; они, скорее, вели себя как гладиаторы, готовые побрататься с противником после окончания схватки. Впрочем, народогвардейцы могли себе это позволить: каждый из них, несомненно, уже прикидывал, сколько ему достанется из сотни рекко, обещанных за поимку Элистэ во Дерриваль. Добродушие их, таким образом, было вполне понятно.

Ее обыскали – не распуская при этом рук. Затем провели зловонной галереей и вниз по сырой спиральной лестнице, потом по другому коридору с лужами на полу и остановились перед крохотной темной камерой. Элистэ вошла, обводя взглядом отвратительно влажные стены, парашу в углу и узкую койку-полку, напоминавшую нары в «Приюте Прилька». Дверь захлопнулась, лязгнул засов, солдаты ушли и унесли фонарь, оставив ее в кромешном мраке совсем одну. Такого она никак не предполагала.

Девушка на ощупь добралась до койки, села и стала ждать, пока глаза привыкнут к темноте. Тем временем пелена благодетельного тумана, что окутывала ее сознание с минуты ареста, начала рассеиваться. Мысли и чувства возвращались к ней, как ни гнала она их от себя. Ее охватил слепой ужас, скрутил в жгут, заставил бешено биться сердце. Промозглая сырость и тьма обрушились на нее; тело покрылось холодным потом, она задыхалась. Куда лучше было бы остаться в ступоре – но отупенье прошло, и вернуть его невозможно. Она застыла, проклиная очнувшееся сознание, ибо в мертвом безмолвии ее слух не улавливал ни звука.

И тут мысли хлынули потоком.

Ее специально посадили в одиночку – она ведь не такая, как все. Не заурядная Возвышенная пленница, а племянница Кинца во Дерриваля, чародейного врага Республики; его родственница, сподвижница и сообщница. Уж она-то сможет рассказать им о Кинце – о его планах, чародейных приемах и (если Флозине удалось извлечь его из садов Авиллака) о его местонахождении. Кровопийцы «Гробницы» наверняка попробуют все это из нее выпытать.

Выпытать.

Элистэ содрогнулась во мраке. Об ужасах «Гробницы» ходили легенды. Если она позволит себя сломить, дядюшке Кинцу конец. Дрефу тоже. А с Дрефом – и всей подпольной организации нирьенистов. Ее предательство навлечет гибель на всех.

Но есть ли надежда выстоять? Если за нее возьмутся всерьез, разве она не выболтает все на свете? Разве найдутся такие, кто смог бы молчать?

«Найдутся. Были. Цераленн смогла бы».

И бабушка тут же возникла перед ее мысленным взором. Никакие угрозы и пытки не сломили бы волю Цераленн во Рувиньяк, не было в мире силы, способной заставить ее предать человека. И не то чтобы она была наделена чародейным даром сопротивления – нет, она просто приняла как данность определенные убеждения, которые стали источником ее духовной силы и в то же время роковой – для нее – неспособности приноравливаться к обстоятельствам. Она прожила и умерла в согласии с этими убеждениями. И от своей внучки имела право требовать того же.

Цераленн всецело принадлежала прошлому и ни за что не примирилась бы с теперешним, чудовищно изменившимся образом жизни. Но есть понятия неизменные и переменам не доступные – например, верность и честь. Цераленн во Рувиньяк умерла бы под пытками, но не предала родных и друзей. Что ж, Элистэ следует поступить так же.

Она будет хранить молчание. От нее ничего не добьются. Это решение ужаснуло ее, но, как ни странно, принесло удовлетворение. Совсем одна, в безмолвии и мраке, она лелеяла свою новообретенную решимость, как мать – больное дитя.

На нее наваливалась кромешная тьма – ни лучика света. Может, утро принесет перемены?

Но ждать до утра не пришлось.

Она вдруг поняла, что различает очертания параши в углу, прямоугольник койки. Элистэ встала, подошла к двери и заглянула в зарешеченное квадратное оконце. Блики желтого света в коридоре делались все ярче, послышался стук башмаков по каменным плитам. Она отпрянула от двери и забегала испуганным взглядом по крохотной камере, в которой становилось все светлее, надеясь отыскать укрытие. Смешно! Где тут укрыться? Элистэ глубоко вздохнула и выпрямилась во весь рост.

За оконцем появились фигуры. Скрипнул засов, дверь отворилась. Двое народогвардейцев вошли, молча схватили ее за руки и вытащили из камеры. Элистэ не сопротивлялась и не расспрашивала, куда ее ведут: первое было бы глупо, второе – бессмысленно. Вот собраться с силами и призвать на помощь все свое мужество – это действительно сейчас необходимо.

Они прошли коридором до уже знакомой ей сырой спиральной лестницы и начали бесконечный головокружительный спуск – вниз, вниз, вниз, в мрачное подвальное чрево «Гробницы», царство желто-серых испарений, запотевших сводов и стен в корке минеральных наростов. Подземелье больше напоминало естественную пещеру, нежели творение человеческих рук. Затем – по наклонному туннелю с таким низким потолком, что солдатам пришлось пригнуть головы, через двери черного кованого железа они наконец вошли в печально знаменитую камеру пыток.

Элистэ не представляла себе ни самой камеры, ни того, что ее там ждет. Этот застенок был окружен покровом тайны, что многократно усиливало внушаемый им ужас – ужас, призванный сломить сопротивление узника задолго до начала допроса, как прекрасно понимали хозяева древней темницы. Против ожиданий Элистэ застенок вполне отвечал традиционным представлениям: без окон, само собой, так как находился глубоко под землей; промозглый холод и застоявшаяся вонь; необычно высокий потолок – этажа на три, так что ребра свода терялись в тяжелом плотном тумане; сочащиеся влагой каменные стены, в пятнах сырости пол; чад фонарей, потухшие жаровни; набор мерзких древних орудий пыток – одни непонятного назначения, другие, напротив, до жути очевидного, но все одинаково ржавые и покрытые толстым слоем пыли: ими явно давно не пользовались. И три устройства поновее – чистые, отполированные, смазанные затейливые механизмы, снабженные зажимами, ремнями и пряжками; украшенные проволочками, шипами, металлическими зубцами и блестящими стеклянными рожками – по образцу Чувствительниц, с которыми они состояли в ублюдочном дальнем родстве. Наконец простой сосновый стол и пара удобных кресел, в одном из которых сидел мужчина; Элистэ сразу признала его по массивной фигуре, широкому плоскому лицу и огромным рукам – Бирс Валёр, верховный жрец Кокотты.

Высвободившись из рук народогвардейцев, Элистэ сама подошла к столу и остановилась перед Бирсом Валёром. Солдаты стали на страже у двери. На столе были только перо, чернильница и исписанный лист бумаги, который Бирс Валёр подтолкнул к ней.

– Подпишите, – приказал он.

Элистэ взяла бумагу. Она ожидала увидеть хитро составленное признание в многочисленных преступлениях, подписать каковое ей не позволило бы чувство собственного достоинства. Однако это оказалась всего лишь запись о том, что она действительно бывшая Возвышенная Элистэ во Дерриваль, родственница бывшего Возвышенного Кинца во Дерриваля, чародея из провинции Фабек. Чистая правда, а поскольку они все равно об этом прознали, запираться бессмысленно. Элистэ пожала плечами и поставила подпись. Она не имела представления о последнем декрете Конгресса, а потому не догадывалась, что для осуждения ее на смерть достаточно всего лишь официального подтверждения личности. Признав, что она – это она, Элистэ тем самым лишала себя права обратиться в суд. Впрочем, учитывая настроения в Народном Трибунале, она не много потеряла.

Бирс Валёр долго изучал подпись, кивнул и отложил листок в сторону. Затем поднял глаза и подверг арестованную не менее долгому изучению; она выдержала его взгляд не дрогнув. Наконец он спросил:

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

От такого верзилы можно было ожидать поистине громового рыка. В действительности же голос его, как и взгляд маленьких глазок, оказался пустым и бесцветным.

Значит, дядюшке Кинцу удалось скрыться из садов Авиллака!

«Не знаю». Ложь едва не сорвалась у нее с языка, но Элистэ успела себя одернуть. Этот заплечных дел мастер, разумеется, ей не поверит, как не поверит никто другой. Не имеет смысла пятнать себя ложью.

– Я не намерена отвечать, – сказала она.

Бирс тупо воззрился на нее. Если ее упорство и удивило его, он не подал виду.

– Где скрывается Кинц во Дерриваль? – опять спросил он ровным голосом, словно задавал вопрос в первый раз.

Она повторила, что отвечать не желает.

Бирс вновь спросил, она промолчала в ответ, но ее молчание, казалось, его отнюдь не обескуражило. Он продолжал задавать вопрос снова и снова, теми же словами и тем же голосом – спокойным, ровным, тусклым. Элистэ пыталась сохранять неприступный вид, но в ее душе замешательство сменилось ужасом, а это подрывало волю к сопротивлению. На угрозы она бы ответила вызовом. Прибегни он к уговорам и софистике, она бы даже могла разразиться речью. Но перед этой неумолимой глухой тупостью она просто терялась. Монотонное повторение одного и того же вопроса наводило жуть; вопрошала, казалось, некая сверхъестественная сила, а не живой человек. Этот неутомимый бесцветный голос мог скорее принадлежать механическому устройству – Бирс Валёр словно позаимствовал его у Чувствительниц, с которыми был на короткой ноге.

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

В двадцатый раз? Двадцать пятый? А может, она нечаянно угодила в порочный круг времени, где одна и та же минута повторяется до бесконечности?

Но конец все же наступил. Вероятно, терпение Бирса Валёра иссякло. Он вскочил и мгновенно очутился по другую сторону стола – такой быстроты и внезапности от столь полного и массивного человека ожидать было трудно. Вот он уже рядом, впился ей в предплечье словно клещами, легко развернул и играючи отбросил к противоположной стене. Именно так он отправлял жертвы в чрево Кокотты. На сей раз, однако, Элистэ ожидала не Кокотта, а дальняя родственница последней, безымянная полу-Чувствительница; но вожделела она ничуть не меньше.

Девушка увидела плоское прямоугольное устройство, смахивающее на кожаную кушетку. Не успела она опомниться, как Бирс подхватил ее и бросил на лежак. Сообрази она вовремя и действуй быстрее – могла бы ему глаза выцарапать. Но Элистэ опоздала. Ее опутали ремни, на тело легли зажимы, Бирс подтягивал и закреплял их, умело орудуя своими ручищами. Она дернулась, пробуя путы на прочность, но тщетно. На запястьях сомкнулись наручники, на шее – ошейник; хуже того – на голову водрузили шлем с шипами и рожками, а слепое железное забрало, опустившееся на глаза, ввергло ее в кромешную тьму. Но Элистэ отметила, что забрало не доходит до рта. Свобода говорить – или кричать – была ей оставлена.

«Ни того, ни другого он от меня не дождется», – решила она и застыла в напряжении, как туго натянутая струна.

Однако палач не спешил.

Она слышала, как Бирс Валёр возится с устройством, хотя не могла знать, что он делает и что будет дальше. Мучительная неизвестность тянулась и тянулась, что, несомненно, входило в расчеты Бирса Валёра. Она уловила тихий металлический щелчок, за которым последовали треск и тонкий механический вой. Кушетка, на которой лежала Элистэ, начала вибрировать, и девушка непроизвольно вцепилась в ее края.

– Где скрывается Кинц во Дерриваль?

Невыразительный голос оставался таким же бесстрастным.

Элистэ молчала.

Еще щелчок, глухой лязг – и вой Пыточницы перешел в ровное гудение, похожее на то, какое испускала Глориэль, когда бывала довольна.

Боли не было, но тьма перед глазами Элистэ постепенно рассеялась. Забрало по-прежнему прилегало к ее лицу, она ощущала его металлический холод на лбу и щеках, однако железо почему-то вдруг обрело прозрачность. Элистэ разглядела высокие своды камеры, вытянувшихся у дверей народогвардейцев и Бирса Валёра, который возвышался над лежаком, не сводя с нее пустых мертвых глаз. Немного приподняв голову – единственная свобода, какую ей позволяли путы, – она увидела свое тело: обнаженное, как подобает всем жертвам, приготовленным для Кокотты, опутанное ремнями и скованное зажимами. Когда же ее успели, раздеть?! Она что-то не помнила. Такого просто не могло быть, и здравое это умозаключение подтвердил тихий внутренний голос, подсказавший, что здесь все не так, – тот самый голос, который учил ее отличать чародейное наваждение от реальности. Однако голос и вправду был очень тихий, она его почти не слышала из-за страха и чудовищного унижения.

Элистэ не отрываясь следила за Бирсом Валёром. В огромных его ручищах не было ни ножа, ни кнута, ни какого другого орудия истязания. Он то и дело склонялся к безобидным на вид рычагам и колесикам, которыми манипулировал как бы даже автоматически, ни словом, ни жестом не выдавая своих намерений.

Элистэ уловила в воздухе легкое жужжание. Оно становилось все громче, более того, приближалось. Она обвела взглядом камеру.

Звук исходил от обычной черной мухи, правда, неимоверно большой, но не мухи же ей бояться! И как эта тварь ухитрилась проникнуть в глубокое подземелье? Впрочем, нет такого места, куда не залетали бы мухи. Но ее почему-то особо притягивало тело Элистэ. Она кружила над ней, время от времени садилась на голую плоть, чтобы снова взлететь, когда Элистэ непроизвольно вздрагивала и дергалась, однако всякий раз возвращалась.

Мерзкая тварь, безусловно, обладала каким-то сверхъестественным чутьем, ибо быстро постигла – как бы Элистэ ни дергалась, сделать она ничего не может. Муха уселась на нее, вцепилась лапками в обнаженное тело и громко зажужжала, словно издеваясь над беспомощностью жертвы. Элистэ перестала дергаться: в конце концов, бессмысленно тратить силы, чтобы согнать одну-единственную муху. Но, как оказалось, не единственную.

Над головой опять зажужжало, появилась еще одна мельтешащая точка и тоже опустилась на распростертое тело. За ней другая. И еще одна. Целая туча черных тварей, чьи жирные брюшки отливали зловещим сине-зелено-золотистым цветом. Они заполнили всю камеру – кружились, садились, царапали кожу лапками, больно кусали. Элистэ дергалась, извивалась, хрипела, но тщетно. Мухи вцепились в нее словно пиявки. Ползали по векам, пробегали своими гнусными лапками по судорожно сжатым губам, лезли в уши и ноздри. Мерзкое, сводящее с ума ощущение, и все же она могла его выдержать. Ведь они не были способны причинить ей вред.

А ее облепляли все новые полчища гнусных тварей. Что их приманивало? Разве ее обмазали медом или полили сиропом?

Тут Элистэ уловила слабый запах – запах склепа, тяжелую сладкую вонь разложения, вонь протухшего мяса, сгнившего и сопревшего до такой степени, что на него не позарились бы и умирающие от голода бродяги из Восьмого округа. Но для мух это было истинным пиршеством.

Могильная вонь густела, распространялась вокруг, приманивала новые полчища мух. Источник мерзости – разложившееся мясо – должен находиться совсем рядом, у нее под боком Или ее уложили на гниль? Элистэ приподняла голову и посмотрела на свое усеянное мухами тело. Они так и кишели на коже, а там, где еще можно было что-то разглядеть, проступала сероватая и какая-то ноздреватая плоть. Упругое молодое тело словно опухло и пошло пятнами.

Сначала она ничего не поняла, подумав, что это просто игра света. Но на коже у нее появились серовато-зеленые, похожие на лишай участки, тонкие струпья лопнули, выпустив гнилую зеленую жижу, и тут Элистэ пришлось признать, что она заживо разлагается. Так вот откуда исходила столь сладкая для мух вонь! Ее плоть гнила на костях.

И тогда здравый смысл и мужество покинули ее. Она завопила и принялась рваться из ремней и зажимов, но добилась лишь того, что на истонченной коже появились трещины и разрывы, в серовато-коричневые глубины которых жадно устремились мухи.

– Где скрывается Кинц во Дерриваль? – И тут Бирс Валёр в первый и последний раз нарушил мертвое однообразие допроса: – Ответьте, и все прекратится.

«Нет».

Само время свихнулось в подвалах «Гробницы», ибо только сдвиг во времени мог объяснить быстроту, с какой вызрели отложенные мухами яйца. Им потребовались секунды, чтобы превратиться в личинки, и вот уже целое войско белых мерзких червей закишело в разъеденной гнилью плоти, служившей им одновременно и домом, и пищей. Элистэ словно обрядилась в белый шевелящийся саван.