Текст книги "Пусть льет"

Автор книги: Пол Боулз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Полагаю, они танцуют под граммофон, – сказала Дейзи. – Сюда. – Она повела его по дорожке вправо, к широкой мраморной лестнице. – По вечерам они принимают гостей в европейском крыле. И в европейском стиле. Только сами, конечно, к выпивке не притрагиваются.

Музыку танго перекрывал щебет голосов. Когда они дошли до вершины лестницы, навстречу им выступил суроволицый человек в белой шелковой мантии.

– Дорогой Абдельмалек! – восторженно воскликнула Дейзи, хватая его за обе руки. – Что за милая вечеринка! Это мистер Даер из Нью-Йорка.

Он тепло пожал Даеру руку.

– Мадам ла маркиза очень любезно привела вас ко мне в дом, – сказал он.

Дейзи уже здоровалась с другими друзьями; месье Бейдауи, не выпуская руку Даера, завел его в ближайший угол, где представил его своему брату Хассану, высокому шоколаднокожему господину, также в белых одеяниях. С минуту они поговорили об Америке, и Даеру слуга вручил виски с содовой. Когда хозяева отвернулись уделить внимание вновь прибывшим, он принялся озираться. Комната была велика, удобна и темна, ее освещали только свечи, покоившиеся в массивных канделябрах, там и сям расставленных на полу. Формы она была неправильной, и музыка с танцами происходили в той части, что скрывалась от взгляда. Вдоль ближайших стен стояли широкие низкие диваны, занятые исключительно женщинами; все они выглядели за сорок, отметил он, а некоторым было наверняка лет семьдесят. Кроме братьев Бейдауи, на виду было только два других мусульманина. Один разговаривал с Дейзи у открытого окна, а другой перешучивался с толстым французом в углу. Несмотря на братьев Бейдауи, которые ему вполне понравились, Даер себя чувствовал придушенно и неуместно и жалел, что пришел.

Даер собрался было отойти и посмотреть, кто участвует в танцах, но тут по плечу его похлопал Хассан.

– Это мадам Уэрт, – сказал он. – Вы говорите по-французски? – Темноглазая женщина в черном, которой его представляли, улыбнулась.

– Нет, – сказал Даер, смутившись.

– Не имеет значения, – сказала она. – Я немного говорю по-английски.

– Вы говорите очень хорошо, – сказал Даер, предлагая ей сигарету.

У него было чувство, что кто-то ему про нее рассказывал, но он не мог вспомнить, кто это был или что говорилось. Они немного побеседовали, стоя со стаканами в руках, на том же месте, где их познакомили, и мысль не отпускала: он про нее знает что-то, но оно никак не приходит на ум. У него не было желания задерживаться с ней на весь вечер, но пока он не видел выхода. А она только что сообщила ему, что носит траур по своему мужу; выглядела она довольно уныло, и он ее пожалел. Вдруг он заметил мелькнувшее в дверях раскрасневшееся лицо Юнис Гуд.

– Как поживаете? – сказала та Хассану Бейдауи; за ней стояла Хадижа, выглядела она очень щеголевато.

– Как поживаете? – сказала Хадижа с той же интонацией, что и Юнис Гуд.

С ними вошла третья женщина, маленькая и мрачноликая, она едва ответила на приветствие, обращенное к ней, но тут же принялась осматривать гостей с тщанием, одного за другим, словно составляла опись качеств и важности каждого. Света было недостаточно, чтобы тут заметили цвет ее волос, поэтому, раз ее, похоже, никто не знал, никто пока и не обратил на них внимания. Даер настолько поразился, увидев Хадижу, что не смог продолжать беседу; он стоял и пялился на нее. Юнис Гуд держала ее за руку и очень быстро говорила Хассану:

– Вам будет интересно знать, что одним из моих дражайших друзей был кронпринц Руппрехт.[68]68
  Руппрехт Мария Луитпольд Фердинанд Виттельсбах (1869–1955) – кронпринц Баварии, баварский генерал-фельдмаршал, прусский генерал-фельдмаршал.


[Закрыть] Мы часто вместе бывали в Карлсбаде. Полагаю, он знавал вашего отца.

Пока лился поток слов, лицо Хассана являло прибывавшую нехватку понимания; после нескольких следующих фраз он отодвигался на шаг дальше, повторяя:

– Да, да.

Но она от него не отставала, таща за собой Хадижу, пока не прижала его к стене, и Даер уже не слышал, что она говорит. Несколько стыдясь, он снова осознал, что рядом с ним мадам Уэрт.

– …и я надеюсь, вы сможете меня навестить, когда я вернусь из Марракеша, – говорила она.

– Благодарю вас, мне бы очень хотелось.

Тут-то он и припомнил, где слышал ее имя. Отмененная бронь тамошней гостиницы, которую он собирался передать Дейзи, первоначально была на имя мадам Уэрт.

– Вы знаете Марракеш? – спросила его она; он сказал, что нет. – Ах, вам надо поехать. Зимой он очень красив. Надо снять номер в «Мамунии», но комната должна быть с видом на горы, снег, понимаете, и терраса над садом. Я бы очень хотела поехать завтра, но «Мамуния» в это время всегда полна, а моя бронь начинается только двадцатого.

Даер посмотрел на нее очень пристально. Она отметила разницу в выражении его лица и слегка встревожилась.

– Вы едете в отель «Мамуния» в Марракеше двадцатого? – сказал он. Затем, видя изумление у нее на лице, перевел взгляд на ее стакан. – Вы почти допили, – заметил он. – Давайте я принесу вам еще. – Она была довольна; он извинился и пересек комнату со стаканом в каждой руке.

Теперь все стало совершенно ясно. Он наконец понял смысл просьбы Дейзи к нему и таинственность, которой та ее окружила. Мадам Уэрт просто бы сообщили, что произошло крайне прискорбное недоразумение, и вину возложили бы на контору Уилкокса, но маркиза де Вальверде уже поселилась бы в номере, и ее оттуда никак было бы не выселить. Он теперь понимал, до чего близко он подошел к тому, чтобы оказать ей эту услугу, и потому ощутил прилив ярости к ней.

– Сука! – произнес он сквозь зубы. Маленькое откровение было неприятным, и оно как-то распространилось на всю комнату и всех в ней.

Краем глаза он видел Дейзи, проходя мимо дивана, на котором та сидела; она беседовала с бледным молодым человеком в очках и девушкой с копной непослушных рыжих волос. Когда он возвращался, она его заметила и окликнула:

– Мистер Даер! Когда доставите груз, я хочу, чтобы вы сюда подошли.

Он поднял стаканы повыше и ухмыльнулся.

– Секундочку, – сказал он.

Интересно, подумал он, мадам Уэрт способна на такое же предательское поведение, как Дейзи, и решил, что это маловероятно. Она выглядела слишком беспомощной, – вне сомнений, именно поэтому Дейзи выбрала ее в вероятные будущие жертвы.

Вернувшись и встав рядом с мадам Уэрт, он сказал, пока та отпивала из нового стакана:

– Вы знаете маркизу де Вальверде?

Мадам Уэрт, похоже, оживилась:

– Ах, что за восхитительная женщина! Какая энергичная! И очень добрая. Я видела, как она подбирает на улице молодых собачек, бедных, худеньких, с костями, и берет их домой и заботится о них. Весь мир охвачен ее благотворительностью.

Даер отрывисто хохотнул; должно быть, прозвучало насмешливо, потому что мадам Уэрт укоризненно сказала:

– Думаете, доброта не имеет значения?

– Конечно же имеет. Это очень важно.

В тот момент он себя чувствовал несдержанным и отчасти безрассудным; наслаждением будет сидеть рядом с Дейзи и ее нервировать. С ее места ей не было видно, с кем он разговаривает, и ему хотелось увидеть ее реакцию, когда он об этом ей скажет. Но вот к ним подошел швейцарский господин и заговорил с мадам Уэрт по-французски. Даер ускользнул, быстро допил и взял себе другой стакан, после чего подошел к дивану, где сидела Дейзи.

– Двое ваших соотечественников, – сказала она, сдвинувшись, чтобы он мог втиснуться рядом. – Мистер Даер, миссис Холлэнд, мистер Ричард Холлэнд. – (Двое кратко кивнули в ответ на представление – казалось, скорее с безразличием, нежели с холодностью.) – Мы говорили о Нью-Йорке, – сказала Дейзи. – Мистер и миссис Холлэнд из Нью-Йорка и говорят, что здесь они чувствуют себя совсем как дома, как и там. Я им сказала, что едва ли это удивительно, ибо Танжер – больше Нью-Йорк, чем сам Нью-Йорк. Вы не согласны?

Даер пристально посмотрел на нее; затем перевел взгляд на миссис Холлэнд, которая на краткий испуганный миг перехватила его взгляд и принялась изучать свои туфли. Мистер Холлэнд взирал на него с большой серьезностью, как врач, который вот-вот поставит диагноз, подумал Даер.

– Мне кажется, я не понимаю, о чем вы, – сказал он. – Танжер как Нью-Йорк? Это как?

– По духу, – нетерпеливо произнес мистер Холлэнд. – Не по виду, естественно. Вы сами из Нью-Йорка? Мне показалось, мадам де Вальверде говорила, что да. – (Даер кивнул.) – Тогда вам должно быть очевидно, насколько два эти места похожи. Жизнь целиком вращается вокруг делания денег. Практически все бесчестны. В Нью-Йорке у вас Уолл-стрит, здесь у вас Бурса. Не как биржи в других местах, а сама душа города, его raison d’être.[69]69
  Смысл существования (фр.).


[Закрыть] В Нью-Йорке у вас скользкие финансисты, тут – менялы. В Нью-Йорке у вас рэкетиры. Здесь у вас контрабандисты. И тут все национальности и никакой общественной гордости. А каждый стремится высосать кровь у соседа. На самом деле не очень натянутое сравнение, а?

– Не знаю, – сказал Даер.

Поначалу он думал, что согласен, но затем суть довода Холлэнда, похоже, от него ускользнула. Он сделал долгий глоток виски; фонограф играл «MamáInez».[70]70
  «Ay, Mamá Inéz» (1931) – популярное танго кубинского пианиста и композитора Элисео Грене Санчеса (1893–1950) и русско-американского автора песен Луиса Вулфа Гилберта (1886–1970).


[Закрыть]

– Наверное, тут и впрямь много тех, кому нельзя верить, – сказал он.

– Нельзя верить! – воскликнул мистер Холлэнд. – Да это место – образец продажности!

– Но, дорогуша, – перебила его Дейзи, – Танжер – захолустье, которому выпало иметь собственное правительство. А вам чертовски хорошо известно, что все правительства живут взятками. Наплевать, какое оно – социалистическое, тоталитарное, демократическое, – они все одинаковы. Само собой, в таком маленьком месте у вас все время будет контакт с правительством. Бог судья, это неизбежно. И потому вы всегда сознаете продажность. Все просто.

Даер повернулся к ней:

– Я только что разговаривал вон там с мадам Уэрт.

Дейзи мгновение спокойно смотрела на него. Невозможно было понять, о чем она думает. Затем она рассмеялась:

– Раз я – это я, а вы – это вы, мне кажется, это можно пропустить. Скажите, миссис Холлэнд, вы читали «Тысячу и одну ночь»?

– В переводе Мардрюса,[71]71
  Жозеф Шарль (Жан-Шарль) Мардрюс (1868–1949) – французский врач и переводчик. Его вольный перевод «Тысячи и одной ночи» на французский выходил с 1898 по 1904 г., был популярен, но крайне неточен (например, Мардрюс вставлял в текст сочиненные им романтические эпизоды гомоэротического характера).


[Закрыть] – сказала миссис Холлэнд, не поднимая глаз.

– Целиком?

– Ну, не совсем. Но бо́льшую часть.

– И вы ее обожаете?

– Ну, она меня до ужаса восхищает. Но вот Дик любит ее по-настоящему. Для меня она немного в лоб, но опять же, полагаю, сама культура была без нюансов.

Даер допил и опять думал сходить туда, где продолжались танцы. Он сидел тихо, надеясь, что беседа как-то даст ему возможность изящно откланяться. Дейзи обращалась к мистеру Холлэнду:

– Вы когда-нибудь замечали, до чего совершенно нелогичен на самом деле конец каждой из тысячи и одной ночи? Мне любопытно знать.

– Нелогичен? – сказал мистер Холлэнд. – Не думаю.

– Ох, дорогой мой! Ну правда! Не говорится ли там в конце каждой ночи: «И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи»?[72]72
  Здесь и далее пер. М. А. Салье.


[Закрыть]

– Да.

– А потом не говорится ли: «Потом они провели эту ночь до утра обнявшись»?

– Да.

– Не слишком ли это коротко? Особенно для арабов?

Миссис Холлэнд направила косвенный взгляд снизу вверх на Дейзи и вернулась к созерцанию своих ног.

– Мне кажется, вы неверно понимаете временну́ю последовательность, – сказал мистер Холлэнд, выпрямляясь неожиданным конвульсивным движением, как будто готовился к дискуссии.

Даер быстро поднялся на ноги. Он решил, что мистер Холлэнд ему не нравится, – тот, представлял себе он, мирился с людьми до той степени, до которой им было интересно выслушивать, как он развивает свои теории. Кроме того, его немного разочаровывало, что Дейзи приняла его вызов с таким мягким самодовольством. «Даже глазом не моргнула», – подумал он. Никакого удовольствия не было в том, чтобы предъявлять ей обвинение. А может, она даже не сочла его замечание обвинением. Мысль пришла ему в голову, когда он достиг той части комнаты, где стоял фонограф, но он ее отверг. Ее ответ мог значить лишь то, что она признавала – ее разоблачили, а ей все равно. Она даже наглее, чем он воображал. Нипочему в особенности знание это угнетало его, возвращало в серое настроение отчаяния, которое он чувствовал в тот вечер, когда прибыл на судне, обволакивало прежним беспокойством.

Несколько пар скромно перемещались по небольшому участку пола, больше разговаривали, чем танцевали. Пока Даер стоял и смотрел, как толстый француз покачивается на ногах взад-вперед, пытаясь вести пожилую англичанку в тюрбане, которая слишком много выпила, к нему подошел Абдельмалек Бейдауи, ведя с собой девушку-португалку, тощую, как труп, и косящую на один глаз. Очевидно было, что девушка хотела потанцевать, и она приняла приглашение с готовностью. Хотя своими бедрами она прижималась к его, пока они танцевали, корпусом от талии и выше она от него отстранялась и пристально вглядывалась в него, рассказывая сплетни о людях в другой части комнаты. Говоря, она поддергивала губы так, что полностью обнажались десны. «Господи, надо отсюда выбираться», – подумал Даер. Но они продолжали, пластинка за пластинкой. При завершении самбы он сказал ей, несколько преувеличенно задыхаясь:

– Устали?

– Нет, нет! – воскликнула она. – Вы превосходный танцор.

Там и сям начали гаснуть свечи; в комнате было промозгло, и влажный ветер влетал из сада в открытую дверь. Тот миг вечера, когда все уже прибыли и никто пока не думал идти домой; можно было сказать, что вечеринка в самом разгаре, вот только сборище отдавало причудливой мертвенностью, отчего трудно было верить, что вечеринка на самом деле происходит. Позднее, оглядываясь, возможно было говорить, что она имела место, но теперь, пока она еще не завершилась, это как-то не походило на правду.

Девушка-португалка рассказывала ему про Эштурил и что Монте-Карло даже в зените своем никогда не был так блистателен. Если бы в этот миг кто-то не схватил его за руку и свирепо не дернул за нее, он, вероятно, сказал бы что-нибудь довольно грубое. И вот он резко выпустил девушку из рук и обернулся лицом к Юнис Гуд, которая к тому времени уже хорошенько накачалась мартини. Она смотрела на хмурившуюся португалку, вежливо осклабившись.

– Боюсь, вы потеряли своего партнера, – сказала она, удерживаясь на ногах тем, что схватилась одной рукой за стену. – Он пойдет со мной в другую комнату.

В обычных обстоятельствах Даер сказал бы ей, что она ошиблась, но теперь мысль о том, чтобы присесть с выпивкой, даже в обществе Юнис Гуд, казалась предпочтительней – менее утомительной из двух равно неинтересных перспектив. Он неуклюже извинился, позволяя увести себя через всю комнату в небольшую, тускло освещенную библиотеку, чьи стены до потолка были заставлены сереющими энциклопедиями, справочниками и английскими романами. К камину без огня в нем были придвинуты три стула с прямыми спинками, и на одном сидела мадам Жувнон, глядя прямо перед собой в холодный пепел. Услышав, что они вошли в комнату, она не обернулась.

– Вот и мы, – бодро сказала Юнис и представила их друг другу, сама усевшись так, чтобы Даер занял стул между ними.

11

Несколько минут Юнис доблестно вела беседу; задавала им обоим вопросы и за обоих отвечала. Ответы, без сомнения, были не те, что дали бы и мадам Жувнон, и Даер, но, в ее смятении и его апатии, они говорили: «Ах да» и «Это верно», – когда она трудилась объяснить каждому, каково другому. Даеру было скучно, немного пьяно и слабо тревожно от выражения яростной озабоченности на лице мадам Жувнон, а та, отчаянно желая завладеть его интересом, лихорадочно шарила в уме, стараясь отыскать должный подход. С каждой минутой, что проходила, нелепая ситуация в холодной маленькой библиотеке становилась все неоправданнее. Даер ерзал на стуле и пытался разглядеть за собой в дверном проеме другую комнату; он надеялся поймать взглядом Хадижу. Кто-то поставил скорбную египетскую пластинку. Воздух огласился стенающим баритоном.

– Вы были в Каире? – внезапно спросила мадам Жувнон.

– Нет. – Похоже, для ответа этого было мало, но вдохновения на дальнейшее у него не нашлось.

– Вас и Ближний Восток не интер-р-ресует?

– Мадам Жувнон почти всю жизнь провела в Константинополе, Багдаде и Дамаске, а также в других чарующих местах, – сказала Юнис.

– Не в Багдаде, – строго поправила ее мадам Жувнон. – В Бухаре.

– Должно быть, интересно, – сказал Даер.

Египетскую пластинку на полустоне оборвали, и ее заменила французская мюзик-холльная песенка. Затем послышался звук опрокинутого тяжелого канделябра, сопровождаемый испуганными вскриками. Воспользовавшись моментом, который мог бы потом и не представиться, чувствовал Даер, он вскочил на ноги и кинулся к двери. Сразу же за ним бросилась мадам Жувнон, дергая его за рукав. Она решила быть дерзкой. Если, как уверяла Юнис Гуд, молодому человеку недостает средств, возможно, он примет ее приглашение, поэтому она споро предложила ему отобедать вместе завтра же, ясно дав понять, что он станет ее гостем.

– Великолепная мысль, – поспешно сказала Юнис. – Уверена, вам найдется много чего друг другу дать. Мистер Даер уже много лет на консульской службе, и у вас, вероятно, десятки общих знакомых.

Он даже не озаботился ее поправить: она слишком далеко зашла, счел он. Он только что приметил, как Хадижа танцует с одним из братьев Бейдауи, и повернулся к мадам Жувнон отклонить ее любезное приглашение. Но оказался недостаточно проворен.

– Завтра в два. В «Ампире». Вы знаете, где это. Кор-рмят довольно неплохо. Я возьму столик в конце, там, где бар. С огр-ромным удовольствием. Здесь мы не сможем поговорить.

Так и условились, и он сбежал к столику напитков и взял себе еще.

– Вы довольно-таки все испортили, – пробормотала Юнис Гуд.

Мадам Жувнон посмотрела на нее:

– Хотите сказать, он не придет?

– Я б на его месте не пришла. Ваше поведение…

Она умолкла при виде Хадижи, занявшейся румбой с Хассаном Бейдауи; извиваясь, они бессмысленно улыбались. «Маленькая идиотка, – подумала она. Зрелище слишком напоминало бар „Люцифер“. – Наверняка же говорит с ним по-арабски». В тревоге она направилась к танцевальному полу – и тут же была вознаграждена восклицанием Хадижи «о да!» по-английски в ответ на что-то сказанное Хассаном.

Уже теперь без приглашения Даер подошел и подсел к Дейзи. Комната казалась огромной и гораздо темнее. Он себя чувствовал довольно пьяным; раскинулся на диване и вытянул прямо перед собой ноги, а голову закинул так, чтобы глядеть в тусклый белый потолок в далекой вышине. На стуле напротив Дейзи сидел Ричард Холлэнд, что-то излагал, а его жена устроилась на полу у его ног, положив голову ему на колено. Английская старуха в тюрбане сидела на другом конце дивана, курила сигарету в очень длинном, тонком мундштуке. К группе подбрела Юнис Гуд, следом за ней – мадам Жувнон и встала за стулом Холлэнда, отпивая неразбавленный джин из стакана. Она посмотрела сверху вниз на его затылок и сказала тихо, но, без всяких сомнений, воинственно:

– Я не знаю, кто вы такой, но мне кажется, что это чистая херня.

Он выгнулся назад и посмотрел на нее снизу; решив, что она пьяна, пренебрег ею и продолжал говорить. Немного погодя мадам Жувнон прошептала Юнис, что ей пора, и они обе пошли к дверям, где стоял Абдельмалек, его одежды трепетали на сквозняке.

– Кто эта необычайная женщина с мисс Гуд? – спросила англичанка. – Не припоминаю, чтобы ее здесь раньше видела. – (Никто не ответил.) – Что, никто из вас не знает? – сварливо не отступалась она.

– Да, – наконец сказала Дейзи. Она миг поколебалась, а затем голос ее приобрел смутно таинственный оттенок: – Я знаю, кто она.

Но мадам Жувнон ушла быстро, а Юнис уже вернулась, таща за собой стул, который установила как можно ближе к Ричарду Холлэнду и куда она затем резко и тяжело уселась.

Время от времени Даер прикрывал глаза – но тут же быстро открывал их снова, когда чувствовал, что комната из-под него выскальзывает. Глядя на множество теней на потолке, он не думал, что алкоголь в нем сильно ощущается. Но держать глаза открытыми подолгу за раз становилось трудной работой. Он слышал, как вокруг него спорят голоса; казалось, они возбуждены, однако говорили ни о чем. Были громкими, однако слышались издалека. Он зафиксировал конкретный участок монументальной тени, тянувшейся в более темные области потолка, и тут у него вдруг возникло чувство, что он сидит в окружении мертвых – или, быть может, фигур из фильма, который сняли давным-давно. Они разговаривали, и он слышал их голоса, но на самом деле произнесение слов совершилось много лет назад. Ему не следует поддаваться обману и верить, что он может с ними общаться. Никто его не услышит, попытайся он заговорить. На ноге, где он держал стакан, ощущался холод его обода; стакан промочил ему брюки. Конвульсивным движением Даер сел и сделал большой глоток. Хоть бы кто-нибудь был здесь, кому он мог бы сказать: «Пошли отсюда». Но все тут сидели в ином мире, лихорадочно болтали ни о чем, одобряли и опротестовывали, всяк в восхищении от звуков, издаваемых его собственными мыслями, когда они обращались в слова. Алкоголь был словно вечно утолщавшийся занавес, которым закрывают рассудок, отгораживая тот от всего остального в комнате. Он блокировал даже собственное тело Даера, которое, как и лица вокруг него, как огоньки свечей и танцевальная музыка, становилось все отдаленнее и бессвязнее.

– Да, черт возьми! – вдруг воскликнул он.

Дейзи, поглощенная тем, что говорил Ричард Холлэнд, рассеянно потянулась к нему и взяла его за руку, сжав ее так, чтобы он не смог без усилий высвободиться. Он оставил свою руку в ее ладони; контакт немного помог ему сосредоточить внимание на беседе.

– О нет! – сказал Холлэнд. – Биологический вид отнюдь не намерен себя уничтожать. Это чепуха. Он нацелен стать тем, что неизбежно происходит и ведет к его уничтожению, только и всего.

В двери из сада вошел человек и быстро пересек комнату туда, где стоял Абдельмалек, беседуя с несколькими своими гостями. Даер был недостаточно бдителен и лица его не разглядел, пока он шел через центр комнаты по лоскутам света, но ему показалось, что фигура знакомая.

– Дай мне глотнуть, – сказал Холлэнд, опустив руку и беря у жены стакан. – С миром все в порядке, вот только человек убедил себя в том, что он разумное существо, а на самом деле он – существо нравственное. А у нравственности должна быть религиозная основа, а не рациональная. Иначе это сплошное притворство.

Старая англичанка закурила еще одну сигарету, спичку бросила на пол, на горку пепла, который уже там насыпала.

– Все это очень хорошо, – сказала она с некоторой вздорностью в надтреснутом голосе, – но в наши дни религия и рациональность не исключают друг друга. Мы не в Темные века живем.

Холлэнд нагло расхохотался; глаза у него были злые.

– Хотите увидеть, как стемнеет? – закричал он. – Потерпите еще несколько лет. – И снова захохотал; никто ничего не сказал. Стакан он опять отдал миссис Холлэнд. – Сдается мне, все здесь согласятся, если я скажу, что религия по всему миру уже при смерти.

– Я уж точно не соглашусь, – резко произнесла англичанка. – Но не имеет значения.

– Прошу прощения, но в большинстве частей света сегодня исповедовать какую-либо религию – вопрос чистой политики и к вере никакого отношения не имеет. Индусы нимало не стесняются, если кто-то видит, как они разъезжают на «кадиллаках», а не обмазывают себя пастой сандалового дерева и не бьют поклоны Ганапати.[73]73
  Ганапати – одно из имен индуистского бога мудрости и благополучия Ганеши.


[Закрыть] Мусульмане скорее пропустят вечернюю молитву, чем новое кино Диснея. Буддисты считают, что важнее взять верх во имя Маркса и Прогресса, нежели медитировать на четыре главных страдания. О христианстве или иудаизме даже говорить не стоит. По крайней мере, я надеюсь, что не стоит. Но поделать с этим совершенно ничего нельзя. Невозможно решить быть неразумным. Человек теперь разумен, а человек разумный потерян.

– Полагаю, – едко сказала англичанка, – теперь вы нам скажете, что мы больше не можем выбирать между добром и злом? Мне кажется, в вашей повестке дня это следующий пункт.

«Боже, как этот человек претенциозен», – думала Дейзи. Ей становилось все скучней и беспокойней, и она играла пальцами Даера. А Даер говорил себе: «Не хочу я слушать эту белиберду». Он никогда не был из тех, кто считает, будто дискуссия об отвлеченностях способна привести к чему-то, кроме дальнейшей дискуссии. Однако же он слушал, быть может, потому, что в глубокой своей самовлюбленности ощущал, что Холлэнд неким манером говорит сейчас о нем.

– А, вот оно что! – сказал Холлэнд, изображая голосом бесконечное терпение. – Добро и зло – как белое и черное на листке бумаги. Чтобы их различать, вам нужен хотя бы отблеск света, иначе вы и бумаги не увидите. И сейчас оно все так. Слишком темно стало, не различишь. – Он хмыкнул. – Мне-то не надо рассказывать о Темных веках. В данный момент никто не может претендовать на то, что знает, где кончается белое и начинается черное. Нам известно, что и то и другое есть, вот и все.

– Ну, должна сказать, я рада слышать, что хотя бы это мы знаем, – раздраженно сказала англичанка. – А то я уже было собиралась заключить, что совсем никакой надежды нет. – Она рассмеялась насмешливо.

Холлэнд зевнул.

– О, все само уладится, не волнуйтесь. А до тех пор лучше тут не быть. Но если кто-то после еще останется, они все починят неразумно и мир снова станет счастлив.

Дейзи рассматривала ладонь Даера, но свет был слишком тускл. Она отпустила его руку и принялась поправлять себе прическу, готовясь встать.

– Enfin,[74]74
  Зд.: Словом (фр.).


[Закрыть] все это звучит не очень обнадеживающе, – заметила она, улыбаясь.

– А оно и есть безнадежно, – с жалостью сказал Холлэнд; ему очень нравилась роль диагноста болезней цивилизации, и он всегда выводил неутешительный прогноз. Перед восприимчивой аудиторией он был бы счастлив продолжать это всю ночь.

– Прошу прощения. Мне нужно еще выпить, – сказал Даер, вспрыгивая на ноги.

Он сделал несколько шагов вперед, полуобернулся и улыбнулся Дейзи, чтобы не показаться грубым, и увидел, что миссис Холлэнд поднялась из своего неудобного положения на полу и заняла то место на диване, которое он только что освободил. После чего Даер продолжил, выбрался в дверь, оказался на балконе, на влажном ночном ветру. Там, казалось, нет причины, по которой ему бы не спуститься по широкой лестнице, поэтому он мягко сошел вниз и двинулся по дорожке в темноте, пока не набрел на стену. Там стояла скамья; он сел в тишине и уставился перед собой на ближайшие силуэты движущихся ветвей и лоз. Ни музыки, ни голосов, даже фонтанов здесь не было слышно. Но раздавались звуки поближе: терлись друг о друга листья растений, стебли и стручки, затвердевшие от зимы, трещали и тряслись, а высоко на пальмировой пальме неподалеку сухие шлепки огромного веера ветки (она скрывала и раскрывала некую группу звезд, маша взад-вперед) хлопали, как старая сетчатая дверь вдали. Трудно было поверить, что дерево на ветру способно производить такой жесткий, невнятно механический шум.

Какое-то время он довольно тихо сидел в темноте, в уме – ничего, кроме осознания естественных звуков вокруг; он даже не отдавал себе отчета, что рад этим звукам, пока они промывают его, что он дает им себя очистить от ощущения горькой тщетности, наполнявшей его последние два часа. В кустарнике у подножия стены вихрился холодный ветер; Даер обхватил себя руками, но не шевельнулся. Вскоре ему придется встать и вернуться на свет, вверх по ступеням в комнату, чей хаос лишь яснее воспринимался из-за учтивых жестов людей, ее наполнявших. Теперь же он оставался сидеть на холоде. «Вот он я», – снова сказал он себе, но на сей раз мелодия, такая знакомая, когда из нее ушел смысл, слабо преобразилась призраком новой гармонии под ней, едва ощутимой и в то же время, просто потому, что она там есть, предполагающей направление, в котором нужно двинуться, отчего три эти несказанные слова были не просто бессмысленным повторением. Он мог бы говорить себе: «Вот он я, и что-то произойдет». Крохотное обещание возможной перемены подвигло его на физическое движение: он расплел руки и закурил.